Текст книги "Леонид: Испания 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

– Да, докладывайте, – добавил я. – Что сделано по Мармон– Херрингтон?

Грачёв подвинул первый лист.

– Документация переведена, по основным узлам разобрана. Передний ведущий мост, раздаточная коробка, шарниры, переделка рулевого, усиление рамы, изменения в подвеске. По ГАЗу проще: база понятная, родство с «Фордом» помогает. Есть опытные переделки, одну из которых я и поведу по горам. По ГАЗ-ААА – тоже работали. По ЗИС-6 сложнее, но проработка есть.

– Ездят?

– Ездят. На хорошем грунте – как всякая другая машина. На плохом – начинают отличаться от обычных так, что даже самый тупой наблюдатель перестаёт иронично улыбаться.

– Поломки?

– Есть, конечно. Раздатка требует точности, а передний мост капризнее обычного. Шарниры любят хорошую сталь и нормальную термообработку. Смазка, пыльники, обслуживание – всё важно. Водитель, привыкший к полуторке, такую машину может убить быстрее, чем враг. Но это решаемые вещи.

– То есть технология есть, опытные машины имеются. Тогда почему я после стройки ЦАГИ смотрю на бетон в обычном кузове?

Грачёв чуть поморщился.

– Ну во-первых опытные экземпляры пока ещё до конца не обкатаны. А во-вторых, полный привод все хвалят, пока за него не надо платить планом. Заводы говорят: стране обычных машин не хватает, план горит, новую номенклатуру не тянем. Снабженцы поддакивают: полный привод, это лишние подшипники, сталь, резина, термообработка, точные станки. Ремонтники говорят: сложнее чинить. Военные на показах кивают, хвалят проходимость, потом дают заявки такие, будто полный привод для армии и вовсе не нужен. Они ведь не столько на штатные армейские грузовики рассчитывают сколько на мобилизацию из народного хозяйства! А в народном хозяйстве их не очень пока заказывают: давайте, мол, лучше новые дороги построим, это проще чем с полным приводом возиться. В общем, смотрят на него как на хорошую, но дорогую игрушку.

– Выходит, армия пока не дала твёрдого заказа?

– Нет такого заказа, чтобы завод почувствовал: не сделаешь – спросят. Есть интерес, оь одобрение, разговоры о перспективности. А большой заявки, под которую можно ставить план, нет.

На минуту я задумался. Сейчас проблема в том, что Высокие армейские чины прибывают в иллюзиях о том что мобилизация грузовиков из народного хозяйства решит все их транспортные проблемы. А это не так. Армии нужны специальные машины повышенной проходимости. В народном хозяйстве такие, конечно. тоже будут. Но их кратно меньше, чем потребность РККА.

Тем временем Устинов записал:

– ЗИС-6 – первая база. ГАЗ – учебный малый. Полный привод – отдельная серия.

– Не серия, а программа, – сказал я. – Надо пробивать большой оборонный заказ! Будущая война будет решаться не только тем, что едет быстро по шоссе, а в первую очередь – теми, кто не встанет по брюхо в грязи в трёх километрах от шоссе.

Устинов, не поднимая головы, спросил:

– Как будем доказывать это армии?

– Сделаем сравнительные испытания. Обычный ГАЗ, обычный ЗИС, ваши полноприводные варианты. Груз, подъём, снег, грязь, разбитая дорога. Для артиллерии – пушка на крюке. Для связи – кузов с аппаратурой. Для строительства – имитация груза, а потом автобетоносмеситель, если НАМИ успеет. Пригласить автобронетанковых, артиллерию, связь, инженерных, строителей. Пусть смотрят не на доклад, а на застрявшую машину.

– Обычная застрянет, – сказал Грачёв.

– Вот это и должно быть видно.

Устинов поднял глаза.

– А если полноприводная сломается?

– Тоже должно быть видно. Нам нужна не победная песня, а правда. Если сломается – узнаем, что ломается. Раздатка, мост, шарнир, полуось, рама, резина. Лучше сломать на полигоне, чем под Вязьмой. Или где-нибудь ещё.

Я осёкся.

Иногда будущее лезло в язык быстрее, чем надо.

Впрочем, никто не заметил. Или сделали вид.

Глава 9

Со всеми этими хлопотами я как-то совсем забыл про сталинское поручение. А вот Иосиф Виссарионович, как оказалось, ничего не забывает. И на следующее утро в моем кабинете коротко и неприятно звякнул телефон ВЧ.

– Леонид Ильич? – раздался в трубке голос Поскрёбышева. – Иосиф Виссарионович просил узнать, когда будут ваши соображения по Конституции.

Несколько секунд я смотрел на трубку.

Вот черт. Да у меня там конь не валялся!

Слова «просил узнать» меня нисколько не обманули. У Сталина такие просьбы иногда весили больше прямого приказа.

– Работаю, Александр Николаевич. Уже есть первые наброски, – соврал я в трубку.

– Хорошо. Иосиф Виссарионович сказал, что формального доклада от вас пока не требуется. Просто личные предложения. Но затягивать не стоит.

– Понимаю.

– Это правильно. Так что передать по срокам?

– Еще два дня. В понедельник представлю, – максимально честным тоном ответил я.

– Так и запишу! – пообещал Александр Николаевич и повесил трубку.

Я ещё некоторое время держал свою у уха, будто там могло прозвучать что-то еще. Почему-то вспомнилось бессмертное «врать не надо по телефону». Нда…

Взял папку, переданную мне Сталиным. Полистал ее: там были наброски разделов Конституции и перечень занимавшихся ими членов подкомиссий. Встал, прошёлся по кабинету и снова сел. В голове вертелся один и тот же вопрос: зачем?

Юристов в ЦК хватало, партийных теоретиков – тоже. Людей, готовых красиво расписать, что новая Конституция – самая демократическая в мире, и прочие высокопарные слова – вообще пруд пруди, можно было набрать целый отдел и разбить на три смены.

Поначалу я никак не мог понять – а я-то зачем тут нужен? Не юрист, не философ, не теоретик. Вообще-то я технарь, и пока успел себя зарекомендовать лишь на этой стезе.

Конечно, с моей стороны было немало толковых предложений и даже побед (например, И-17), но вот зачем я был нужен в этой работе, мне было не вполне понятно.

Хоть я уже не первый год работаю со Сталиным, иногда его решения ставили меня в тупик. Можно только предполагать, и первое мое предположение было простым: товарищ Сталин действительно увлёкся новой Конституцией. Он явно хотел зафиксировать победу своего курса.

Конституция 24-го года писалась в других условиях. Был разгар НЭПа, ВКП (б) еще совсем нетвердо держалась на ногах, ее сотрясали внутриполитические кризисы. Теперь все было по-другому. НЭП ушёл, коллективизация проведена, индустриализация изменила страну, дала заводы, металл, машины, новые города, новые кадры. Теперь Союз должен был выглядеть не временным революционным лагерем, а зрелым государством, которое построило свой порядок и гордится им.

Другое предположение было более серьезным. Перед Партией и Советским Союзом открывались новые горизонты. Мы вступали на незнакомую почву, пытались построить нечто такое, чего в истории не было.

Если бы Сталину нужна была только витрина, меня бы не трогали. Витрины делают оформители. Но, судя по всему, его действительно волновал вопрос: «А как это будет работать?» Поэтому меня и привлекали к этому совершенно непривычному мне делу.

А третий ответ был еще интереснее. Кажется, Сталин проверял не только текст Конституции.

Он проверял меня.

Сталин уже видел, как я разруливаю технические вопросы. Не мог он не заметить и того, что мне интересно выйти за рамки чисто научно-конструкторской тематики. Видимо, он решил посмотреть, есть ли у меня эрудиция и кругозор для выхода в большую политику. Все-таки такой пост, как член ЦК – это обязывает!

Теперь я с некоторой опаской смотрел на папку. Казавшееся синекурой задание теперь представлялось крайне опасным квестом. Шаг влево, шаг вправо – и Сталин или будет разочарован, или заподозрит во мне опасного либерала.

Вариантов ответа было три, и все плохие.

Можно было написать Конституцию из будущего: настоящий независимый суд, реальная политическая конкуренция, свободная печать, ограничения власти партии. Очень правильная бумага. Короткий надежный путь к тому, чтобы уже не писать вообще ничего, кроме показаний следователю.

Другой подход – написать безопасную агитку. Много-много красивых слов про величие Октября, завоевания трудящихся, счастливых советских граждан, мудрость партии и лично товарища Сталина… Таких текстов он получит еще пачку. И сделает вывод: Брежнев неплохо рубит в моторах и самолетах, но в остальном ничем не выделяется из толпы номенклатурщиков.

Третий вариант – перечислить очевидные вещи: техника, школы, инженеры, наука, оборона. Можно. Но узко. Это зарекомендовало бы меня как толкового партийца. Одного из полутора или двух десятков, кто напишет нечто подобное.

Нужен был четвёртый путь. Написать нечто действительно уникальное и полезное. Чтобы товарищи в Политбюро ахнули: ну и Брежнев, ну и голова! Попытаться дать социалистическому государству то, без чего не работает ни одна система: обратную связь, материальный интерес и право на ошибку.

Короче, найти ответы на вопросы, над которыми столетиями бились лучшие умы человечества. И все это за два дня.

Встав, я прошелся по кабинету, остановился у окна.

Москва за стеклом жила своей обычной нервной жизнью: машины, лошади, люди с папками, мокрые улицы, стройки, трамвайный звон. Все эти люди надеются на меня. Все верят в то, что где-то за кремлевскими стенами мудрые руководители изо всех сил думают о них.

Надо попытаться. Да, экзамен оказался неожиданным, времени на подготовку не оказалось. Значит, буду действовать как тот студент в анекдоте: «За какое время выучишь китайский?» " Методичка есть?" «Есть» «Тогда сейчас докурю, и пойду сдавать».

Вздохнув, я сел за стол и подтянул к себе чистый лист.

Мне не довелось в сознательном возрасте жить в Советском Союзе. Я не помнил ни очередей, ни пустых позднесоветских универсамов, не знал про сапоги «достала по знакомству» и телевизор, который чинили всей семьёй. У меня были лишь обрывки сведений: рассказы старших, старые вещи на дачах, анекдоты, фильмы, книги, кухонные воспоминания людей, для которых слово «выбросили» не всегда имело отношение к мусору.

Зато у меня был другой опыт.

Мне довелось немало поработать в больших фирмах. Не знаю, насколько это похоже на СССР, но бюрократии там хватало. Отдел писал отчёт для другого отдела, начальники не думали о результате, а «закрывали показатели», следование процедуре было важнее ее смысла, а про клиента вспоминали лишь тогда, когда он мог уйти, хлопнув дверью.

При социализме все было еще хуже. Там покупатель уйти не мог. Некуда было.

Вот где сидел корень зла.

Я взял новый лист и написал сбоку: «потребление».

Слово в советской реальности выглядело почти неприлично. Но, черт побери, тут как у Раневской: жопа есть, а слова нет. Какими бы бескорыстными ни были советские люди (а в массе они совсем таковыми не были), но потребление было важной частью их жизни. И тут у нас намечался грандиозный провал. Нам с Лидой уже довелось познакомиться и с ботинками, которые невозможно носить, и с одеждой, выглядевшей как привет из прошлого века, и с кастрюлями, с которых сходила эмаль.

В промышленности, между прочим, наблюдалось то же самое.

Плохой кабель. Плохой насос. Плохой подшипник. Плохая резина. Станок, который по документам сдан, а на заводе-потребителе его потом месяц доводят напильником и матами. Грузовик, едва выезжающий за ворота завода. Таковы реалии социалистического хозяйствования.

Конечно, в тридцать шестом нельзя требовать изобилия. Страна тащила на себе непосильный груз индустриализации, оборону, новые заводы, новые города. Перекос с вложениями в тяжелую промышленность сейчас был не капризом, а провидением. Без этого нас бы просто растоптали.

Но, черт побери, в семидесятые положение не исправилось. Это системный баг советского строя!

Если весь завод получает премию за вал, он будет гнать вал, невзирая на жалобы покупателей и статьи в «Крокодиле». Если план считается штуками, тоннами и метрами, эти самые штуки, тонны и метры начинают вытеснять смысл хозяйственной деятельности. Директору надо было закрыть строку. Мастеру – смену. Наркомату – квартал. ОТК сидел при том же заводе и слишком хорошо понимал, что лишняя строгость может превратить его в виновника срыва и лишить премии.

А главное – зачем? Всё равно схавают!

Торговля брала товар, потому что другого не было. Дефицит! Все вокруг – дефицит. Покупатель ругался, но покупал. Куда он денется? В другой магазин, где лежит такая же кастрюля? На другой завод, которого для него не существует?

В нормальной рыночной системе плохая вещь оставалась на полке, а производитель терял деньги. Здесь она уходила в народ и превращалась в статистику выполнения плана.

Конечно, рыночная система не была идеалом. Мне была известна масса примеров того, как частные компании впаривали покупателям брак и ГМО, экономили на безопасности, подкупали чиновников, давили конкурентов. Но у рыночной системы был один грубый инструмент: человек мог уйти и унести свои деньги другому продавцу. Не всегда, не везде, но мог.

Советской системе этот инструмент не был свойствен. Именно его и надо было чем-то заменить.

Причем не лозунгами. На заводе плакаты с красивыми лозунгами быстро покрываются пылью, а премия всё равно приходит за план. Поэтому план имеет значение, а лозунги – нет.

И не инспектором. Проверяющие всех мастей тоже писали отчёты, зависели от начальства, боялись сорвать выпуск и постепенно становились частью той же машины. Один контролёр порождал второго контролёра, а качество всё равно уходило между ними, как вода через плохую прокладку.

Нужен был совсем другой подход.

Дефект должен был возвращаться к производителю. Не как ругань бабушки в очереди. Не как анекдот на кухне. А как документ, деньги, снижение премии, потеря фонда, вопрос к мастеру, технологу и директору.

Покупатель не мог отказаться от плохого товара. Отлично. Значит, плохой товар должен был сам вернуться производителю в виде квитанции на ремонт, акта торговой организации, рекламации смежника и, в итоге, счета за гарантийный ремонт.

Я написал медленно, чтобы не сорваться в слишком современный язык:

«Права потребителя. Производитель должен заменять непригодный товар. План засчитывать по годной и принятой продукции, за вычетом возврата. Расходы на гарантийный ремонт вычитать из премиального фонда».

Подумал и добавил ниже:

«Рекламация потребителя и смежника – плановый документ. Брак не должен растворяться в торговле и ремонте. Качество должно влиять на премии предприятия».

Немного помедлив, приписал:

«Обеспечение высокого качества продукции должно давать коллективу – всему коллективу – прямой материальный выигрыш».

Вот это уже было похоже на дело!

Надо обеспечить рабочим долю в результате работы. В сэкономленном металле, в уменьшенном браке, в не сломавшейся машине. Эта идея вполне могла стать социалистической, если правильно ее назвать.

Социализм не должен был производить отчёты вместо вещей. Если покупатель не имел выбора, надо создать систему, где производителя материально наказывают за брак. Качество должно влиять на премии всех работников предприятия. Хотите гнать вал – пожалуйста! Но если вал «так себе» по качеству, премии все равно не будет.

Конечно, тут есть нюансы. Если возвратом занимается сам производитель, он сможет всячески открещиваться от него, правдами и неправдами отказывая покупателю. Поэтому нужна отдельная структура, сравнительно беспристрастная. В ее ведении будут ремонтные мастерские, экспертиза причин поломки и статистика: если машина ломалась, ремонтная мастерская не должна была просто поставить новую деталь. Она обязана была заполнить карточку дефекта (что сломалось, когда, при какой эксплуатации), указать завод, партию, номер узла и отметить, повторяется ли дефект.

Ремонтно-сервисная сеть должна была стать не кладбищем чужого брака, а показателем, детектором качества.

Конечно, в торговле тоже не ангелы сидят. Ей нельзя дать право списывать собственные огрехи на производителя. Значит, нужен арбитраж: не суд в полном смысле, а техническая развязка хозяйственного спора.

Комиссия: производитель, потребитель, отраслевой специалист, представитель контроля. Срок самый короткий. Образцы сохраняются. Решение выносится письменно, ложная рекламация уголовно наказуема. Сокрытие подтверждённого дефекта – наказуемо еще сильнее.

Главное – отделить брак от клеветы, а ошибку – от вредительства.

Я добавил новый блок:

«Технический арбитраж по спорным рекламациям. Повторный внешний дефект является основанием проверки работы ОТК».

Закончив этот раздел, я перечитал и ухмыльнулся. Конечно, для Конституции это странный текст. Но ничего, непосредственно в Конституцию пойдёт сам принцип: качество – часть социалистической обязанности производителя. Основной закон не должен объяснять, как заполнять карточку ремонта. А подробный механизм будет содержаться в законах, постановлениях, инструкциях, приказах.

Еще раз перечитав написанное, я задумался. Предлагаемая мною система возвращала плохую вещь к заводу и при этом вела трудовой коллектив к лишению премии. Но тогда будет справедливо, если рабочий у станка тоже сможет влиять на качество продукции и получать за это вполне реальные, ощутимые деньги.

Другими словами, надо было к кнуту добавить пряник. Тот, кто нашёл причину брака раньше, чем бракованная вещь вернулась с гарантии, должен был получить не благодарность на собрании, а вполне конкретное материальное вознаграждение. Бригада, мастер, технолог, кружок, цех – кто исправил, тот и получает долю результата.

Бывая на разных производствах, я слышал про японскую систему «кружков качества». В моём времени это давно успели описать, обругать, внедрить, извратить и снова переоткрыть под новым названием. Наверное, в нашей системе нужно нечто подобное. Если рабочие тоже рискуют потерять деньги при неудачной деятельности предприятия, они должны иметь голос в управлении им.

Рабочему не нужна собственность на завод. Ему нужно видеть четкую взаимосвязь между собственной внимательностью и полученной премией.

Если бригада снизила брак – она должна получить часть эффекта. Если кружок нашёл причину гарантийных возвратов – деньги. Если цех сэкономил металл без ухудшения качества – деньги. Если рационализатор придумал приспособление, которое убрало повторяющийся дефект, – он должен получить не только благодарность и портрет, а долю от сбережённого.

Написал новый заголовок:

'Фонд качества, экономии и рационализации трудового коллектива. Премирование за: снижение брака, снижение гарантийных возвратов, экономию материала без ухудшения качества, сокращение простоев, внедрённые рационализаторские предложения, сверхплановую годную продукцию.

Цеховые кружки качества и рационализации'.

Состав: квалифицированные рабочие, мастер, технолог, ОТК, рационализатор, при необходимости – ремонтник и молодой инженер.

Не рабочие против директора. Не говорильня профсоюза. Не клуб жалоб на столовую.

Рабочие, мастер и инженер против брака.

Задачи я выписал коротко: разбирать рекламации, искать повторяющиеся дефекты, предлагать оснастку, проверять плохие материалы, выявлять нормы, которые гонят халтуру, смотреть, где теряется время, металл и точность.

Закончив с этим вопросом, я вновь начал вспоминать, чем знакомая мне система предпринимательства отличается от существующей советской. Есть один важный момент, в котором плановая экономика проигрывает вчистую: это предпринимательский риск.

Помню, на заре карьеры я, еще молодым инженером, пришел на одно быстро растущее предприятие. Цех, в котором я должен был работать, еще только строился. Каково же было мое изумление, когда я узнал, что этот цех строится незаконно, на государственной земле!

Оказалось, что им светил крупный госзаказ. И чтобы выполнить его в срок, надо было в самые кратчайшие сроки построить новое производство. Хозяева рискнули, и в итоге – выиграли. Конечно, там не обошлось без взяток чиновникам Управления федерального имущества, но в итоге все кончилось благополучно.

Другой пример – небезызвестный Илон Маск. Не раз и не два он принимал решения, граничащие с техническим авантюризмом. Но в итоге оказывался в плюсе. Весь мой опыт предыдущей жизни говорил о том, что, если ты хочешь преуспеть – надо рисковать. Иначе – никак.

Конечно, в будущем, из которого меня сюда занесло, тоже хватало запретов. Особенно в военной технике. Сертификаты, разрешения, требования, испытания, бумага на бумаге, согласования, люди в погонах и без погон, которые смотрят на тебя как на врага народа.

Но даже там мы смогли поднять предприятие по беспилотникам: собрать людей, сделать опытные образцы. Много раз ошибаться, переделывать. Привезти на испытания, услышать, что всё плохо, вернуться, переделать ещё раз.

Подозреваю, что в условном 1936 году меня за такие ошибки как минимум посадили бы. Там, в XXI веке, ошибка стоила денег, времени, нервов и репутации. Но если риск оказывался оправдан, как в той истории с цехом, – это с лихвой окупало всё.

Страна требовала нового. Новых моторов, новых станков, новых сплавов, методов учёта, грузовиков, приборов, самолётов. Но всякое новое сначала ломалось – так уж устроен технический прогресс. Опытный мотор клинил, новая шестерня крошилась, детали после термообработки давали трещины.

Инженер видел слабое место и говорил: надо пробовать по-другому.

А сверху ему говорили: отклонение от утверждённой технологии запрещено! И инженер отступался, потому что иначе следователь скажет: вредительство.

Нужно право на инициативу. Причем очень правильно сформулированное, иначе на нее будут списывать всякий брак, халтуру и недобросовестность. Настоящий враг тоже не будет стоять в стороне, если ему дадут удобную возможность.

Но нельзя и оставить всё по-старому. Тогда умные люди перестанут рисковать. Они будут делать то, что уже одобрено, уже освоено, уже не страшно. А потом страна получит отставание. Потому что новое – это всегда риск.

Подумав, я написал:

«Добросовестная неудача утверждённого производственного опыта не является вредительством. Хозяйственники и местные советские органы имеют право на эксперимент. Закон должен отличать добросовестный технический опыт от халатности, подлога и умышленного вреда».

Если цех хочет изменить приспособление – пусть пишет, зачем. Если завод хочет попробовать новый режим – пусть объявляет «режим эксперимента», где укажет, какой эффект возможен в случае удачи и сколько деталей можно испортить при неудаче. Если конструктор ставит опытный узел на машину – пусть заранее будет ясно, что его поломка на испытании не равна саботажу.

Право на риск! Если вредителем объявлять каждого инженера, у которого сломался опытный механизм, настоящий вредитель спрячется в шуме, а честные кадры перестанут делать что-то новое.

Уже лучше.

Дальше возник вопрос: кто разрешает эксперимент? Наверно, порядок будет такой: если инициатор эксперимента уже имеет положительные результаты, разрешения не требуется. Если нет – пусть сначала представит «советский бизнес-план» с обоснованием и получит добро от одной из вышестоящих инстанций.

Мелкий цеховой опыт – утверждает директор и главный инженер, регистрирует партком. Копия в районный комитет для контроля, но без права превращать каждый болт в политическое совещание.

Крупный опыт – наркомат или отраслевой технический орган. Если местные зарубили, должна быть апелляция выше: в наркомат, Госплан, мою Специнспекцию, наконец. Не так, чтобы любой мечтатель пробивал глупость через голову начальника. А чтобы местный страх не становился последним словом государства.

Немного поразмыслив, я дописал:

«При запрете опыта – право обжалования в вышестоящий технический орган».

Следом прибавил:

«По сложным производственным авариям обвинение во вредительстве – после технического заключения Специнспекции».

В общем, всю систему я замыкал на себя. В сущности, идею Специнспекции, проверяющей факты вредительства, я создавал частично для того, чтобы легализовать хозяйственный риск. Далеко не все хозяйственники, не соблюдающие инструкции, являются вредителями. Надо разбираться в каждом случае отдельно.

Нужна низовая комиссия: технический специалист, представитель контроля, отраслевой орган, при необходимости – военные или потребитель. Акт с указанием причин, документы, образцы, режимы, показания свидетелей. И только потом – политические выводы.

«Право на творческий труд и рационализаторскую инициативу означает право заявить утверждённый опыт, провести его под контролем и честно отчитаться о результате».

Советская власть любила говорить о творческой инициативе масс, но реальная система всячески ее пресекала. Бюрократия и инициатива – это антиподы. Производственные совещания, соцсоревнование, рационализаторские предложения, доски почёта, переходящие знамёна, грамоты – всё это могло работать, пока опиралось на реальный интерес. Без него собрание превращалось в обязанность, протокол соцсоревнований – в филькину грамоту, а почетные дипломы и грамоты – в бумажки, которыми дома закрывали пятно на обоях.

Окинув взглядом результат, я удовлетворенно кивнул. Да. Именно это и нужно было социалистической системе. Хотя в глубине души я понимал, что для потребительских товаров, скорее всего, все равно придется допускать широкое присутствие производственных кооперативов.

Но это уже лучше, чем ничего.

Теперь все это предстояло изложить более коротко, чтобы написанное хоть немного походило на конституционные статьи. Подумав, я вывел следующее:

'Качество социалистической продукции является частью плановой дисциплины. Выполнением плана должна считаться не всякая отгрузка, а годная продукция. Подтверждённые рекламации потребителей и предприятий-потребителей учитываются при оценке плана. Производитель отвечает за заводской дефект.

Государство поощряет производственный риск, направленный на развитие народного хозяйства и обороны. Порядок социалистической законности должен обеспечивать точное различение добросовестного технического опыта, халатности, подлога и умышленного вреда'.

Следом дописал приложение: гарантийная ответственность производителя; паспорт изделия и партии; технический арбитраж по рекламациям; учёт дефектов через ремонт и торговлю; цеховые кружки качества; фонд качества; паспорт производственного опыта; техническая комиссия по авариям до политического вывода.

Получился не просто проект предложений в Конституцию, а настоящая система обратной связи для государства, которое привыкло слушать начальника громче, чем рабочего и инженера.