Текст книги "Леонид: Испания 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Куйбышев усмехнулся.

– Хороший помощник. Всегда поддерживает начальника.

– За это и держу, – сказал я.

Куйбышев помолчал. Потом взял карандаш и на чистом листе написал несколько строк.

– В план можно вставить, как направление. Профинансируем лабораторию, счётно-перфорационную базу, опытные образцы, приборную часть. Придется поднять план на выпуск радиоламп, ну тут уж что поделать! Подготовьте записку: кто участники, какие нужны ресурсы, сроки, задачи. Я дам предварительное поручение проработать через Госплан. Но без Сталина такой межведомственный узел всё равно не пройдёт.

– Понимаю.

Он протянул лист.

– И осторожнее с обещаниями, Леонид. Сам знаешь, у нас любят строить будущее к следующему кварталу.

Мы вышли уже под вечер.

Устинов сунул папку под мышку и мрачно сказал:

– Поздравляю. У нас нет машины, нет лаборатории, нет руководителя и нет плана. Зато есть поручение всё это придумать.

Я убрал лист Куйбышева во внутренний карман.

– Ничего. С этого в нашей стране обычно и начинается настоящая работа. Главное – бумага есть. Тебе задание: поговори с этим Лебедевым.

Устинов с готовностью кивнул.

– Вызывать его надо осторожно, – сказал я. – Не «строить вычислительную машину». Сначала разговор о моделировании, автоматике, устойчивости сложных электрических схем. Далее: Катаев. Его подключать обязательно. Желудевые лампы, высокие частоты, индикаторы. Он понимает, зачем нужна скорость. Шорину – перфолента, фотолента, синхродорожки, регистрация быстрых сигналов. И давай подтянем этого твоего Берга.

Дмитрий Федорович старательно все записывал.

– Первый этап, – лаборатория, счётное бюро. Это нам надо сделать уже сейчас, в 1936 году.

– А второй этап?

– Опытный универсальный счётный стенд. С перфолентой, картами и табуляторным выводом. Если повезёт, в 1938-м будет готово. Только ты со сроками поосторожнее. В докладной пиши «при условии своевременного обеспечения приборами и кадрами».

Была уже глубокая ночь, когда докладная в Политбюро была готова.

* * *

К Сталину на доклад я смог попасть лишь через неделю. Папка с докладной лежала перед Хозяином. На полях первого листа стояли короткие карандашные пометки. Ну, по крайней мере, он это читал.

– Опять у вас новая задумка, товарищ Брэжнев, – сказал он.

– Даже не задумка, товарищ Сталин. Направление работ!

– Направлэние – это когда денег надо много, а результата нет.

Сталин перелистнул страницу.

– У нас есть инженеры, арифмометры, табуляторы. Зачем ещё одна дорогая игрушка?

– Не справляются они с расчетами. Сами знаете, как трудно внедряются авиадвигатели, как сложно разработать хорошие образцы артиллерии. С этим устройством мы сможем применить математическое моделирование, причем очень быстро, экономя время и деньги.

– Ви уверены, что это сработает?

Тут я лишь развел руками.

– Сработает-то точно. Цена может быть великовата, но это по началу, пока мы не освоили направление. Скажу сразу, трудностей будет много, особенно – с качеством радиоламп. Но надо двигаться вперед, иначе нас сомнут.

Медленно кивнув, Сталин сделал пометку на первом листе.

– Хорошо. Но вам, товарищ Брэжнев, надо заняться своей особой комиссией. А то вы, я смотрю, сразу за всё хватаэтесь: танки, моторы, радио, броня, теперь счётные машины. Так можно главное дело потэрять.

– Понимаю, товарищ Сталин.

– Не уверен. Вы видите много дыр. Это хорошо. Но один чэловек не может сам стать затычкой для всех дыр. Надо строить систэму. Людей ставить. Спрашивать с них. А самому заниматься главным. Вам еще многому предстоит научиться!

Из сталинского кабинета я вышел в сложных чувствах. Главное сделано: линия автоматического счёта получила право родиться. Лебедев, Катаев, Шорин, Булганин, Устинов, Куйбышев, наконец – пусть теперь это тянут. Я дал толчок.

А мне предстояло вернуться к армии.

Лампы можно прожечь, отсортировать и заменить. С командирами такой простой процедуры пока не

существует.

Глава 3

Итак, мне пришлось вернуться к малоперспективным, но, все равно нужным заседаниям Особой комиссии.

Первое открылось совсем буднично: в зале заседаний стоял манекен. На нём висело всё, что Наркомат обороны считал снаряжением бойца будущей войны: шинель, ремни, подсумки, противогазная сумка, фляга, лопатка, сухарная сумка, скатка плащ-палатки, ранец. На отдельном столе рядом лежали каска с широкими полями и гребнем, будёновка, пилотка, винтовка Мосина с длинным игольчатым штыком, автоматическая винтовка Симонова и несколько образцов ножей.

Я с грустью рассматривал все предложенные образцы снаряжения, в тайне мечтая, что однажды мы перейдем от этих мелочей к тактическим схемам и структуре мехкорпусов. Впрочем, остальные товарищи не разделяли моего уныния, увлеченно рассматривая амуницию.

От промышленности привели Симонова – нервного, худощавого, с тёмными кругами под глазами. Рядом сидел представитель вещевого управления, толстоватый интендант второго ранга с аккуратными «гитлеровскими» усиками. За каску отвечал инженер из опытного производства – молодой, с усталым, но внимательным лицом.

Ворошилов первым нарушил тишину.

– Ну что, товарищи, начнём с самого простого, и вместе с тем, важного. С красноармейца. А то мы всё привыкли: танки, штабы, большие стрелы на карте. А воюет всё-таки человек. Победа достигается пехотой, товарищи. Давайте помнить об этом! Товарищ Брежнев, есть что сказать перед началом работы комиссии?

В самом скверном настроении я поднялся и обличающим перстом ткнул в манекен.

– Товарищи! Раз начали с человека – будем говорить о человеке. Сразу договоримся: манекен не воюет. Сражается живой боец. Он падает, ползёт, мёрзнет, боится, теряет патроны, матерится, пытается достать противогаз – и при этом ещё должен выполнять приказ. Вот его и будем иметь в виду.

Будённый хмыкнул.

– Верно. Только живой боец ещё и в атаку ходит. Не только ползает.

– Если доживёт до атаки – пойдёт, Семён Михайлович. Куда он денется!

Усы Будённого чуть дрогнули. То ли усмешка, то ли предупреждение. Ему, наверно, и невдомек, что до переднего края еще надо дойти, под бомбами «Штук» и артналетами.

Рыбалко, выполнявший роль секретаря заседания, поднял карандаш.

– Повестка, товарищи. Первый вопрос – стальной шлем нового образца. Второй – полевой головной убор. Третий – стрелковое вооружение, включая автоматическую винтовку Симонова. Четвёртый – штык и нож. Пятый – носимое имущество красноармейца.

Всё чинно. Всё по плану. По чужому плану.

– Слушаем по каске, – кивнул я.

Инженер поднялся, откашлялся и взял со стола шлем – новый, ещё пахнущий маслом и металлом. Широкие поля, небольшой гребень сверху. На манекене смотрелось бодро, по-заграничному. Только я слишком хорошо знал, что красота не равна функциональности.

– Товарищи, – начал инженер, – представленный образец предназначен для защиты от осколков, шрапнели, ударов холодным оружием и обломков. Поля увеличенной ширины прикрывают височную часть, затылок и плечевой пояс. Верхний гребень повышает жёсткость конструкции и прикрывает вентиляционный клапан…

Говорил грамотно, не хуже заводского отчёта. На каждое слово – причина, на каждую деталь – обоснование.

Будённый одобрительно кивнул.

– Голова у бойца одна. В конной свалке сверху прилетает всякое: шашка, приклад, осколок. Без каски плохо. Я сам видел, как человеку полчерепа снимало.

– Что каска нужна – никто не спорит, – сказал я. – Вопрос в форме.

Интендант тут же оживился.

– Форма утверждалась с учётом опыта мировой и гражданской войн. Защитные качества признаны удовлетворительными.

– Кем?

– Комиссией.

– Комиссия в ней лежала под пулемётом?

В комнате стало тихо. Ворошилов чуть прищурился.

– Хорошо. Резко спросил, снимаю. Переформулирую вопрос. Комиссия проверяла шлем на живом бойце в полном снаряжении? Лёжа? При переползании? При стрельбе из винтовки, надевании противогаза, посадке в машину, движении через кустарник, проволоку, развалины? То есть в условиях, приближенных к боевым.

Инженер замялся.

– Проводились баллистические испытания. Удары. Осколочная имитация. Проверка прочности.

– То есть солдата с каской на голове никто не проверял.

Жуков впервые поднял глаза.

– Правильно, – буркнул он. – Пусть ляжет.

Будённый повернулся к нему:

– Что?

– Пусть человек в этой каске ляжет, товарищ маршал. И попробует стрелять.

Будённый нахмурился, но промолчал.

Я посмотрел на Рыбалко.

– Павел Семёнович, найдите живого красноармейца. Не манекен.

Пока искали «подопытного кролика», я вспоминал, как во время СВО (как же давно это было? А ведь помню, как сейчас) бойцы сами покупали себе удобное снаряжение, бронники, обвес на АК. Потому что казенное часто или вообще отсутствовало, или оказывалось изрядным барахлом.

Рыбалко вышел и через пару минут привёл молодого бойца из комендантской охраны. Тот вошёл осторожно – как человек, которого внезапно вызвали то ли награждать, то ли расстреливать. На лице —ужас перед скопищем больших начальников.

– Фамилия? – спросил Ворошилов.

– Красноармеец Седых, товарищ нарком!

– Не бойся, Седых, – сказал я. – Сегодня на тебе продукцию Наркомата обороны проверять будем.

Боец не понял, но постепенно перестал робеть.

На него надели каску, ремни, подсумки, противогазную сумку, ранец, дали винтовку. Седых сразу стал похож на передвижной склад. Всё висело правильно, по нормам. Образцовый красноармеец с плаката.

– Ложись, – сказал Жуков.

Седых глянул на меня.

– Выполняйте.

Он лёг на расстеленную плащ-палатку. Каска сразу упёрлась задним краем в скатку и ворот. Боец попытался приподнять голову, чтобы прицелиться – поля шлема сели на воротник и ремни, голова пошла не вверх, а вместе со всем корпусом. Приклад лёг неудобно. Седых засопел.

– Прицелься, – сказал Жуков.

Седых попробовал. Каска съехала на глаза. Он дёрнул подбородком, поправил, снова приложился. Теперь край каски мешал щеке лечь на приклад.

Уборевич слегка подался вперёд.

– Любопытно.

Будённый нахмурился.

– Непривычно ему. Натренировать надо.

– Натренируем, – сказал я. – Теперь перекатись вправо.

Седых перекатился. Поле каски зацепило ремень противогазной сумки, шлем повернулся, ремешок врезался под подбородок. Боец, краснея, попытался выправиться.

– В бою он сейчас получил бы сапогом от командира, – заметил Конев. – Или осколком.

– В бою командир сам бы лежал рядом и матерился, – не согласился Жуков.

Инженер побледнел. Видно было: он честно делал свою работу Просто никто не заставил его посмотреть, как это железо будет сидеть на человеке. Наука «эргономика» пока не в чести.

– Противогаз! – скомандовал я.

Седых потянулся к сумке. Висела вроде бы правильно, по схеме. На живом человеке оказалась прижатой ремнём и частично ушла под локоть. Боец задрал плечо, перевернулся набок, рукавом задел подсумок, винтовка ушла в сторону.

Жуков тихо выругался.

Будённый услышал.

– Георгий Константинович, ты словами не бросайся. На войне всякое бывает. И задирается, ицепляется, и чешется, и жмет. Нельзя сделать бойца голым, как банный лист.

– Голым не надо, – ответил Жуков. – Надо, чтобы он противогаз достал раньше, чем надышится фосгена.

Седых наконец вытащил противогаз и, сбившись, все же надел его. Долго. Слишком долго.

Я посмотрел на часы.

– Сколько?

– Сорок две секунды с момента команды, – ответил Рыбалко.

– Это в комнате. Без газа. Без артиллерии. Без паники, без товарища рядом, который орёт с обожжённым лицом.

Интендант заворочался.

– Товарищ Брежнев, нормы размещения имущества составлялись не произвольно. Боец должен иметь при себе боекомплект, средство защиты, сухой паёк, флягу, лопатку, плащ-палатку…

– Я не предлагаю отправить его в бой в трусах, – сказал я. – Я предлагаю разобраться, что нужно бойцу в первую секунду, что в первую минуту, а что можно достать на привале. Если предмет нужен под огнём – он не должен быть похоронен под ремнями.

Будённый взял каску со стола, повертел в руках. Большие пальцы прошлись по полям.

– Вы, Леонид Ильич, складно говорите. Только я вам вот что скажу. В Гражданскую многие рады были бы и такой. Хоть с полями, хоть с гребнем, хоть с чёртом лысым сверху. Когда шрапнель свистит, человек не об удобстве думает.

– Все верно. Когда идет бой, тут небо с овчинку покажется. Только мы здесь зачем? Давайте сделаем все от нас зависящее. Чтобы все-таки было удобно. С каской я вижу, что надо ее испытать всесторонне, на живом человеке. Наверно, лучше всего сделать ьопытную партию и сдать в Московскую Пролетарскую дивизию. Пусть ройдут войсковые испытания. Но я уже сейчас, видя мучения товарища Седых, могу сказать что надо уменьшить поля, убрать гребень, который ничего не даёт, и проверить посадку с противогазом, шинелью, скаткой, ранцем.

Будённый хмыкнул – без прежней насмешки.

– Так бы сразу и говорил!

– Я сразу и говорю. Просто иногда для этого приходится класть человека на пол.

Седых всё ещё лежал, не понимая, можно ли вставать.

– Встать, товарищ Седых, – сказал Ворошилов. – Молодец.

Боец вскочил так, будто его помиловали.

Рыбалко уже писал.

– По первому вопросу предлагается: производство текущего образца не останавливать; провести срочные сравнительные испытания вариантов формы в полном снаряжении; включить лёжку, переползание, стрельбу, надевание противогаза, посадку и высадку из машины, движение через препятствия.

– И окоп, – добавил Жуков. – Пусть в окопе башкой покрутит. Там быстро поймёт.

– И окоп, – записал Рыбалко.

Ворошилов кивнул – нехотя.

– Ладно. Испытания – дело разумное.

Дальше на стол положили будёновку.

Особый предмет, прямо скажем. Красная звезда, сукно, высокий верх, весь этот героический силуэт с плакатов Гражданской. Для меня – неудобная тряпичная башня. Для половины присутствующих – молодость, кровь, погибшие товарищи, Первая Конная, походы, песни. Практически фетиш.

А надо его развенчивать.

– Будёновка – начал интендант – является установленным зимним головным убором…

– Под каску она надевается? – спросил я.

– В отдельных случаях…

– Седых.

Боец вздрогнул.

– Надень будёновку. Теперь каску.

Он попытался. Высокий верх сминался, лез, топорщился. Каска садилась плохо, ремешок не ложился.

Жуков не стал комментировать. Только посмотрел на Ворошилова.

Тот поморщился.

– Не для того она.

– Вот именно, – сказал я. – Для каски нужен простой подшлемник. А самое лучшее – шапка с ушами, хорошо защищает от холода и позволяет одеть сверху шлем. Для лета – пилотка, которую можно сунуть за пазуху. Будёновку можно оставить до износа запасов – в частях, где она уже есть, на парадах, в училищах. Но как боевой головной убор она не годится.

Будённый нахмурился.

– Парадная, значит?

– Почётная, – поправил я.

Уборевич впервые заговорил:

– Вопрос, кстати, не только в каске. Давно известно: высокий головной убор демаскирует. В окопе, в складке местности, у гребня. Всё лишнее, что торчит, – помогает противнику.

Будённый перевёл взгляд на него.

– И вы туда же?

– Я не против традиции. Я против того, чтобы традиция торчала над бруствером. Немцы не зря от своего пикельхаубе отказались. Хватили с ним горя в четырнадцатом году!

Кто-то тихо фыркнул. Ворошилов решил не упираться.

– Записывайте: подготовить предложения по комплекту головных уборов с учётом каски, зимних условий и полевой службы. Будёновку немедленно не отменять.

– Никто и не предлагал немедленно, – сказал я.

Рыбалко записал.

Будёновка ушла в сторону. На стол легла винтовка Мосина.

Старая знакомая. Трёхлинейка. Простая, длинная, надёжная, как лом с прицелом. Из неё можно было стрелять, колоть, бить прикладом, сушить портянки, подпирать дверь. Хорошее оружие своей эпохи. Только эпоха менялась.

Рядом Симонов осторожно положил свою автоматическую винтовку.

Интендант счёл это своей территорией.

– Винтовка образца 1891/30 года освоена промышленностью, надёжна, войсками изучена. Боеприпас единый. Ремонтная база имеется. Автоматическая винтовка товарища Симонова перспективна, но сложна в производстве и требует повышенной культуры ухода.

Симонов побледнел, но промолчал.

Будённый поддержал:

– На войне солдат оружие в грязь уронит, в снег сунет, потом рукавом протрёт – и должен стрелять. Слишком нежная винтовка – беда.

– Согласен, – сказал я.

Симонов побледнел еще сильнее, взглянул на меня с упреком.

– Но это не значит, что нужно держаться за магазинную винтовку как за икону. Трёхлинейка остаётся массовым оружием – страна не перевооружит армию за год. И не будем себе врать: средний красноармеец автоматическую винтовку угробит очень быстро. Но и хоронить самозарядное оружие – преступление.

Симонов немного расслабился.

Я взял его винтовку. Тяжелее, сложнее, капризнее трёхлинейки. Но в ней угадывался облик будущего.

– Автоматическая винтовка должна идти не всем подряд, а туда, где её преимущество окупится. Лучшие стрелки отделений. Части повышенной подготовки. И вместе с винтовкой – программа обучения. Чистка, магазины, запасные части, учёт отказов, настрел, грязь, мороз.

Симонов не выдержал:

– Товарищ Брежнев, винтовка выдерживает нормальные испытания. При правильном уходе…

– Вот именно – при правильном. А нам надо знать, что с ней будет при неправильном, но обычном. Когда боец трое суток не спал, магазин потерял, песка набрал, затвор не смазал, а командир требует огня. Оружие, которое стреляет только в руках инженера, армии не нужно. Оружие, которое после обучения даёт лучшему стрелку отделения вдвое больше огня, – нужно очень. Предлагаю провести всесторонние испытания в Московской пролетарской дивизии. Рекомендовать постановку оптического прицела, и применять как вооружение «полевых снайперов».

Жуков взял трёхлинейку, приложился, потом взял винтовку Симонова.

– Тяжеловата, – сказал он.

Симонов дёрнулся.

– Вес обусловлен автоматикой…

– Я не ругаю. Говорю. В отделении такую дать не каждому. Дурак патроны высадит и останется с железкой.

– Поэтому не каждому, а лучшим стрелкам– сказал я. – И не без учёта расхода боеприпасов.

Уборевич кивнул:

– Это уже вопрос организации отделения. Автоматическая винтовка у сильного стрелка меняет плотность огня. У неподготовленного – только расход патронов.

– А зачем вообще снайперу автоматический огонь? – спросил Ворошилов. – Он одиночными стреляет.

– Мы говорим не про специализированного снайпера, а про стрелка отделения. На дальней дистанции ему, конечно, надо бить одиночным. А в ближнем бою, на ста метрах и ближе, пригодится автоматический огонь.

В итоге, Рыбалко записал решение: ограниченная опытно-войсковая эксплуатация АВС в отобранных подразделениях; отдельная программа обучения; обязательный учёт отказов, расхода патронов, работы в грязи и на морозе; доклады не по бумажной кучности, а по живой службе.

Симонов выглядел так, будто его не наградили, а вытащили из-под поезда.

Потом на стол положили штык.

Длинный, игольчатый, сверкающий. Прекрасная штука, если надо пугать крестьян на плакате или изображать атаку времён царя Гороха. На винтовке он превращал оружие в шест. В окопе, грузовике, лесу, развалинах – в обузу.

Будённый оживился первым.

– А вот штык не трогайте. Штык – это дух пехоты. Солдат должен знать: если патрон кончился, он всё равно до врага дойдёт.

– Штык нужен, – сказал я.

Он насторожился. Похоже, моё согласие раздражало его сильнее спора.

– Но не такой.

Я взял длинную иглу, приложил к винтовке.

– Сверкающий штык хорош на картине. В бою он чаще мешает пролезть в щель, выпрыгнуть из машины, не зацепиться в кустах и не выдать себя на солнце. В ближнем бою нужен не символ, а инструмент. Короткий нож-штык. Им можно колоть, резать, открыть ящик, нарезать хлеб, перерезать ремень, снять часового. А эта игла полезна в основном для красивой атаки, после которой половина роты ляжет от пулемёта.

Будённый стукнул ладонью по столу.

– Вы всё к пулемёту сводите! А моральный дух? Я так скажу: нужен штык длинный, клинковый, белого металла. Чтобы, когда наши цепи пойдут в атаку, штыки на солнце блистали. В Гражданскую знаете как на беляков это действовало? Они еще до рукопашной серились и разбегались!

Конев тихо сказал:

– В лесу с длинным штыком намучаются.

Жуков добавил:

– И в машине. И в траншее.

Будённый зыркнул на них обоих.

– Молодые все умные стали.

Уборевич, неожиданно мягко:

– Семён Михайлович, речь не о том, чтобы убрать ближний бой. Речь о том, чтобы не заставлять бойца всё время носить пику там, где ему нужен нож.

– Времена меняются – добавил я. – Если враг сейчас увидит, что его атакуют с примкнутым штыком – он не испугается, а обрадуется. Как будто его с копьями атакуют.

В итоговом решении записали: для новых систем закладывать короткий нож-штык; по старым винтовкам проверить бой со штыком и без; пересмотреть практику постоянного ношения; рукопашную подготовку сохранить, но увязать с реальными условиями – окоп, лес, населённый пункт, машина.

Оставался ранец.

К этому моменту Седых перестал бояться. Может, впервые в жизни он видел, как большие начальники спорят о том, удобно ли ему, красноармейцу Седых, доставать патроны. Интендант разложил имущество с гордостью фокусника перед лучшим номером.

– Согласно норме, боец несёт боекомплект, вещевой запас, продовольствие, средство индивидуальной защиты, шанцевый инструмент, флягу, плащ-палатку…

– Надевайте, – сказал я.

Седых вздохнул и снова стал превращаться в передвижной склад. Ремни крест-накрест, подсумки на животе, сумка противогаза сбоку, ранец сзади, лопатка, фляга, скатка. Всё нужное. Всё обоснованное. Всё вместе – кошмар.

– Патроны достать, лёжа, – сказал Жуков.

Седых лёг. Достал. Медленно, цепляясь локтем за ремень.

– Противогаз.

Опять возня.

– Лопатку.

Тут он вообще повернулся так, что винтовка ушла в сторону.

Будённый недовольно сказал:

– Вы его как цирковую собаку гоняете.

– Нет, – ответил я. – Я пытаюсь понять, как он проживёт первые десять минут боя.

– В бою он половину лишнего сбросит, – бросил Жуков.

Интендант оскорбился:

– Бросать имущество запрещено.

Жуков посмотрел на него так, что тот сразу пожалел о своей фразе.

– Под огнём он не у вас разрешения спросит.

Будённый снова вмешался – и не глупо:

– В отрыве от обозов боец должен иметь своё. Патроны, хлеб, плащ, лопатку. Облегчите слишком – потом сами будете кричать, что ему нечем окопаться и нечего жрать.

– Именно, – сказал я. – Поэтому вопрос не только в весе. В развесовке и доступности. То, что нужно под огнём, должно доставаться сразу: патроны, противогаз, граната, лопатка. То, что нужно на привале, не должно висеть поверх боевых предметов. Если для противогаза боец сначала должен победить собственные ремни, толку не будет.

Ворошилов не согласился:

– Вы всё в крайность доводите!

– Война сама доведёт. Я предлагаю сделать это раньше – на полигоне.

Уборевич поправил пенсне и с холодным видом (за что его так не любили командиры ворошиловской школы) начал сыпать учеными терминами:

– Здесь вопрос снаряжения переходит в вопрос темпа отделения. Если боец не может лечь, сменить позицию, перезарядиться и надеть противогаз – отделение теряет темп. Если отделение теряет темп, батальонный замысел начинает рассыпаться снизу. Это надо проверять не в вещевом управлении, а на тактическом упражнении.

Будённый на этот раз не стал спорить. Только проворчал:

– Умно говорите. Главное, чтобы солдат без сухарей не остался.

– Для этого и проверка, – заметил Конев. – Марш, полоса, стрельба, противогаз, окоп, ночёвка. С полной выкладкой и разными схемами размещения.

– И с нормальными строевыми командирами, – добавил Жуков. – А не только с интендантами.

Интендант покраснел.

Ворошилов посмотрел на Жукова:

– Вы, Георгий Константинович, тоже поосторожнее.

– Так точно, товарищ нарком, – сказал Жуков таким тоном, что стало ясно: осторожности в нём не прибавилось ни на грамм.

К концу заседания на столе лежала уже не выставка снабжения, а груда проблем.

Каска – не просто каска, а вопрос о том, сможет ли боец стрелять лёжа.

Будёновка – не просто символ, а целеуказатель, торчащий над бруствером.

АВС – не чудо-оружие, но та еще задача для культуры производства и обучения.

Штык – не дух пехоты, а спор между идеей штыковых атак и реальностью жестоких окопных схваток в ограниченном пространстве.

Рыбалко зачитал решения. Голос ровный, деловой.

– Первое. По стальному шлему: производство текущего образца не приостанавливать, провести сравнительные испытания с вариантами изменённой формы. Проверять в полном снаряжении – стрельба лёжа, переползание, противогаз, окоп, посадка и высадка из машины.

Инженер кивнул. Мрачно, но без протеста.

– Второе. По головному убору: подготовить комплект – подшлемник под каску, зимний тёплый головной убор, летняя полевая пилотка. Будёновку немедленно не отменять, использовать до износа запасов и там, где каска не нужна. Перспективным боевым головным убором не считать.

Будённый вздохнул, но промолчал.

– Третье. По автоматической винтовке Симонова: ограниченная опытно-войсковая эксплуатация в отобранных подразделениях. Отдельно – обучение, уход, расход боеприпасов, отказы, грязь, мороз, запасные части.

Симонов сидел неподвижно. Но глаза у него уже не были мёртвыми.

– Четвёртое. По штыку: для перспективных систем – короткий нож-штык. По винтовке Мосина проверить бой со штыком и без, удобство в окопе, лесу, машине, населённом пункте. Возможно, надо переходит на карабин. Рукопашную подготовку сохранить и уточнить.

Будённый буркнул:

– Сохранить – это правильно.

– Пятое. По носимому имуществу: полевые испытания нескольких схем размещения с замером времени доставания патронов, противогаза, лопатки, гранат, фляги. Попробовать варианты нагрудных разгрузок. Марш, переползание, стрельба, окоп, ночёвка, действия в противогазе. С участием строевых командиров.

Рыбалко поднял глаза.

– Срок?

Я посмотрел на Ворошилова.

Тот ответил не сразу.

– Месяц.

Жуков усмехнулся.

– За месяц можно дивизию в грязи утопить и обратно вытащить.

– Две недели на первые выводы, – сказал я. – Месяц на полный доклад.

Интендант вздрогнул:

– Товарищ Брежнев, фонды расписаны, люди загружены. Мне одни докладные писать две недели надо…

– Придется поторопиться. Иначе заменим вас на стенографистку. Толку столько же, зато пишет быстрее.

Ворошилов резко посмотрел на меня.

Тонкий край. Ещё шаг – и снова скандал. Но отступить тоже было нельзя.

Будённый вдруг сказал:

– Две недели на первые выводы можно. Если без болтовни. И чтобы бойцов не мучили ради красивых бумажек.

– Будем мучить ради их выживания на поле боя.

Он помолчал, потом кивнул.

– Ладно.

Ворошилов понял, что спорить дальше невыгодно.

– Хорошо. Две недели на предварительные выводы. Месяц на полный доклад. Без самодеятельности. Через Наркомат.

– Через Особую группу и Наркомат, – поправил я.

Он усмехнулся.

– Уже цепляетесь за формулировки?

– С них начинаются полномочия.

Люди поднялись. Зашуршали бумаги, заскрипели стулья. Инженер о чём-то тихо заговорил с Рыбалко. Симонов осторожно убирал свою винтовку, товарищ интендант с усиками выглядел так, словно ему только что сообщили о переводе в район вечной мерзлоты. Уборевич задержался у манекена, посмотрел на ремни, на противогазную сумку, на каску.

– Забавная вещь, – сказал он негромко.

– Что именно?

– Начали с каски, а спор всё равно ушёл к темпу отделения.

– В военном деле все взаимосвязанно!

– Знаю. Поэтому, возможно, и получилось полезное заседание.

Он ушёл, оставив меня с этой фразой. И тут я вспомнил слова Сталина «Вам еще многому предстоит научиться».

Если подумать, сегодня я увидел, как из мелочей вырастают большие проблемы, как можно их купировать в корне, еще до начала войны избежав многих неприятностей.

Так что каски и скатки – это не просто так. Это тоже про тактику.