Текст книги "Леонид: Испания 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

На следующий день ко мне с докладом явился Яковлев. Александр Сергеевич был бодр, собран и подозрительно доволен собой.

– Леонид Ильич, докладываю: И-17 запущен в серию. Машину приспособили под требования ВВС, установили вооружение и радиостанцию. Сейчас начали войсковые испытания.

– Как летает?

– Хорошо. Лётчики отмечают отменную управляемость, особенно хвалят взлетно-посадочные характеристики.

Эта новость меня порадовала. Одной из главных опасностей для советских ВВС была высокая аварийность при переходе с медлительных бипланов на монопланы. Наш самолет благодаря хорошим взлетно-посадочным данным мог бы смягчить этот болезненный процесс. Заложены эти характеристики были заранее: за счет формы крыла «обратная чайка» под центропланом образуется нечто вроде воздушно подушки. Это теперь очень облегчает освоение скоростной машины летчиками строевых частей, привыкших к бипланам Поликарпова.

– Очень хорошо. А что со скоростью? Не упала с установкой вооружения и радиоантенны?

Александр Сергеевич слегка замялся.

– По скорости ещё уточняем, но расчётные данные в основном подтверждаются. Доработка аэродинамики пошла машине на пользу.

– Не юлите. Сколько?

– Четыреста семьдесят пять у земли, пятьсот десять – на 5000 метров.

Цифры были ожидаемы. Что ж, с доведением нового климовского мотора М-103 до 1000 лошадиных сил скорость должна будет повыситься до 560 км/ч. А после появления М-105 мощностью 1200–1300 лошадиных сил, да еще и с добавлением нового основанного на эффекте Мередита радиатора она, несомненно, дойдет до 580–600 километров в час. Вполне на уровне Ме-109, а то и получше.

– Хорошо. Скорость приличная.

Александр Сергеевич неожиданно со мною не согласился.

– Вы знаете, Леонид Ильич, в последнюю свою поездку за границу я видел в Милане французский моноплан «Кодрон» С680. Он цельнодеревянный, двигатель всего 220 лошадиных сил, неубирающееся в полете шасси, и при этом дает почти 600 километров в час!

Мысленно погоняв эту новость в голове, я так и не смог припомнить знаменитого французского истребителя под маркой «Кодрон». На момент столкновения с Германией у Франции были более-менее приличные «Девуатины», но никаких «Кодронов» не было. Решив на досуге навести справки, я продолжил допрос:

– Ничего, догоним и перегоним. А теперь рассказывайте, что у нас сейчас не работает.

Яковлев поморщился. Очевидно, эту часть доклада он рассчитывал подать позже, между успехами и просьбой о новой теме.

– При стрельбах возникли задержки у ШКАСов.

– У всех?

– Нет, только у крыльевых. Но причину уже нашли: неправильно установили направляющие, нарушили подачу ленты. Кроме того, крепления дали лишнюю вибрацию. Переделываем.

– Кто принимал установку?

– Заводская комиссия.

– Значит, комиссия приняла пулемёты, которые не стреляют?

Яковлев промолчал.

– Ладно. Молодцы, что разобрались. Оружие поставили криво, оно и не работало. Устраняйте недостатки, и не забывайте про перспективную установку авиапушек. Что еще?

Он перевернул лист.

– С радиосвязью дела обстоят хуже. На земле при заглушённом моторе связь удовлетворительная, а после запуска двигателя начинаются помехи. В полёте летчики фиксируют сильное шипение, треск, иногда голос совсем пропадает.

– От оборотов мотора это зависит?

– Да. На больших оборотах помехи сильнее. Подозреваем систему зажигания или генератор. Радиомастера предлагают усилить экранировку.

– Радиостанция какая?

Яковлев назвал модель. Я её знал. Аппарат разрабатывали в том самом радиотехническом центре, где работала Лида. Станция была лучшим, что может выдать отечественная радиопромышленность на сегодняшний день, и ранее на испытаниях она работала вполне устойчиво.

Значит, дело могло быть не в самой станции, а в самолёте.

– Срочно займитесь изучением причин. Радиостанцию проверить отдельно на земле и в полёте, на всех режимах двигателя. Зафиксировать зависимость помех от оборотов, нагрузки генератора и работы системы зажигания. К испытаниям привлечь специалистов радиотехнического центра.

Яковлев быстро записал.

– Завтра утром, – добавил я, – хочу видеть машину, радиостанцию, инженера по зажиганию и радиста. Серов тоже пусть будет.

– Понял, Леонид Ильич, – произнес Яковлев, но не торопился уходить.

– Леоид Ильич, до меня дошли сведения, что вы поручаете Поликарпову разработку воздушного истребителя танков… – смущаясь, произнес он.

– Да, есть такие планы, – уже предчувствуя недоброе, подтвердил я.

– Но почему же ему? – взорвался Яковлев. – Наш коллектив успешно закончил разработку скоростного истребителя, машина выходит в серию. Отчего же они, а не мы будем разрабатывать этот самолет?

Ну, начинается.

Наверно, мое отношение к происходящему слишком явно отразилось на лице, потому что Александр Сергеевич снизил тон и уже осторожнее продолжал:

– И-17 уже фактически доведён. Коллектив не должен простаивать. Мы могли бы начать предварительную проработку…

– Нет, Александр Сергеевич. Нет, и еще раз – нет. Я вам уже много раз говорил: скоростной истребитель – слишком важный проект, чтобы отвлекаться от него на другие цели. Армии нужен полностью готовый боеспособный экземпляр, а не то, что сейчас! Истребитель, у которого пулемёты дают задержки, а лётчик вместо приказа слышит треск, – не доведён.

– Недостатки мы устраним…

– Вот сначала и устраните. У вас ещё истребитель не стал толком на крыло, а вы уже бомбардировщики просите.

Конструктор покраснел от досады, но спорить не стал.

Когда Яковлев ушёл, я ещё раз просмотрел акт испытаний. Больше всего меня беспокоили не пулеметы, а именно радиосвязь.

На земле связь была, и вполне качественная. В воздухе её буквально пожирал треск помех.

Значит, начинать следовало не с новой радиостанции, а с вопроса: что именно превращало исправный аппарат в бесполезный ящик, стоило самолёту подняться в небо?

На следующий день с утра мы собрались на аэродроме.

Серийный И-17 стоял у ангара. Это был уже не тот цельнометаллический прототип, с которого всё начиналось. По требованию Сталина машину переделали под смешанную конструкцию: алюминия не хватало, и Яковлев обещал обойтись деревом там, где это возможно. Теперь металлический капот переходил в деревянный фюзеляж, консоли крыла оставались металлическими, хвост был смешанным. Также, у его была доработана аэродинамика: улучшен фонарь кабины, воздухозаборники, внешняя отделка. Самолёт выглядел ладно, но вблизи становилось заметно, сколько в нём компромиссов.

У стремянки уже стояли Яковлев, новый летчик-испытатель Анатолий Серов, инженер из КБ Климова и двое заводских электриков. Лида приехала со своими людьми из радиотехнического центра – инженером, радистом и двумя ящиками аппаратуры.

– Это станция с самолёта? – уточнил я.

– Одна с самолёта, вторая контрольная, – ответила супруга. – Обе проверены на стенде.

– И обе работают?

– На стенде – да. Поэтому давай сначала выясним, кто виноват: станция или ее монтаж на самолете.

Яковлев недовольно посмотрел в сторону ангара.

– Установка выполнена по проекту.

– Тогда проект и проверим, – сказала Лида. – Радиостанция не в вакууме существует, на нее работу влияет множество внешних факторов.

Разговаривала она спокойно, но я хорошо знал этот тон. Спорить сейчас было бесполезно.

Техники бросились к самолету, развернули его носом в поле. Под колёса забили тяжёлые деревянные колодки, от стоек шасси и хвостового костыля к врытым в землю анкерам протянули толстые тросы.

Серов проверил крепления, забрался в кабину, установил шаг винта на минимум и поставил машину на тормоза. Людей отвели за плоскость крыла: на полном газу винт мог поднять с земли не только пыль, но и любой забытый механиками инструмент.

Подготовили средства связи. Контрольную станцию поставили на стол у ангара, протянули антенну. Радист надел наушники, Лида взяла журнал испытаний.

– Бортовое питание включить.

Анатолий щёлкнул выключателем.

– Приём есть, – сказал радист. – Слабый фон.

– Передача?

Из контрольной станции донёсся голос Серова, немного глухой, но вполне разборчивый.

– Теперь запускайте мотор!

Механик провернул винт. Двигатель схватил не сразу, потом взревел, выбросив вдоль земли облако пыли и сизого дыма.

Радист поморщился и отодвинул одно ухо: в наушниках затрещало.

– Сильно шумит?

– Пока слышно, но плохо.

Яковлев махнул Серову, привлекая его внимание, поднял вверх два пальца:

– Две тысячи оборотов.

Мотор взвыл тоном выше. Самолёт подался вперёд, натянул удерживающие тросы и крепче вдавил колёса в колодки. Радист вновь поморщился. Не утерпев, я взял наушники. Действительно: треск стал чаще и почти слился в один сплошной хрип.

– Три тысячи.

Голос Серова исчез совсем. Остались только сухие удары, будто кто-то сыпал песок в жестяное ведро.

Полное дерьмо, а не связь. Неудивительно, что строевые летчики ее игнорируют.

– Снижайте.

Когда обороты упали, речь снова проступила сквозь помехи.

– Зависимость помех с работой двигателя прямая, – резюмировала Лида. – Прежде всего – зажигание. Возможно, ещё генератор.

Двигатель заглушили, инженер– моторист полез под капот. Подошли и мы с Яковлевым.

Проверка быстро показала, что экранирование было выполнено скорее для отчетности, чем для реальной защиты рации от искр магнето. На части высоковольтных проводов оплётка сидела неплотно, в двух местах экран соединялся с корпусом через краску. В рчде мест радиокабель шёл рядом с силовой проводкой, а один из фильтров оказался установлен так, будто его поставили чисто для красоты.

– Кто это принимал? – спросил я.

Яковлев нахмурился.

– Заводские специалисты.

– Значит, заводские специалисты решили, что краска проводит ток?

Никто не ответил.

Лида зачистила один из контактов и показала результат – на надфиле осталась зелёная грунтовка.

– Вот вам и экранировка. Не там, где надо…

– Машину переделывали в большой спешке, – защищался Яковлев. – После перехода на смешанную конструкцию пришлось менять и прокладку проводки.

– Тем более надо было проверять заново, – ответил я. – Серийную машину нельзя собирать абы как. Она в войска уйдет, строевым летчикам, а не специально подготовленным ко всем сюрпризам испытателям!

Электрики принялись снимать кожухи и распутывать проводку. Один полез под капот, второй потащил из ангара инструмент. Делалось это небыстро, а стоять над душой у людей, которые и без того чувствовали себя виноватыми, смысла не было.

Мы с Лидой отошли к столу с контрольной станцией.

– Знаешь, Лидочка, я возлагаю большие надежды на радиосвязь. Хочу, чтобы в бою танки, авиация, пехота и артиллерия могли разговаривать друг с другом. Танкисты увидели батарею – вызвали самолёты. Пехота залегла – сразу передала артиллеристам координаты. Лётчик заметил обход противника – предупредил командира на земле. И все это сразу же, в реальном времени, безо всякой задержки!

Супруга посмотрела на меня так, словно я потребовал поставить на И-17 телефонный коммутатор.

– Что ты, Лёня! Все со всеми разговаривать не смогут.

– Почему же?

– Ну так у них у всех будут разные радиостанции! Совсем другие диапазоны частот. Авиационная станция рассчитана на одно, танковая – на другое, пехотная – на третье. Они могут стоять рядом и не услышать друг друга.

Вот это стало для меня просто оглушающей новостью.

– И зачем это сделано?

– Так, Лёня, получилось не случайно, – пояснила Лида. – Военные сами давали нам требование об использовании разных частот. Именно для того, чтобы не мешать друг другу в эфире!

– И что? Теперь каждый получит исправную радиостанцию, которая не умеет разговаривать с соседями? Прекрасно, просто прекрасно!

– К сожалению, все именно так.

В досаде я посмотрел на И-17, в котором еще копались техники. Пока мы пытались заставить один самолёт услышать землю, выяснялось, что даже исправная связь мало что решит. Допустим, условный летчик Серов увидит впереди противотанковые орудия. Кому он сообщит? Своему аэродрому. Оттуда донесение уйдёт авиационному начальству, потом в общевойсковой штаб, затем к танкистам. Пока сведения пройдут по цепочке, батарея уже перебьёт танки и сменит позицию.

С другой стороны, те же летчики могут устроить в эфире такой гвалт, что танкисты, оставайся они на тех же частотах, проклянут все на свете.

– Всем одна станция действительно не нужна, – сказал я. – Пехотный взвод не должен вызывать бомбардировщики, а каждый танк – связываться со штабом армии. Но командиры взаимодействующих частей обязаны слышать друг друга. Тут вы здорово недоработали!

Лида явно обиделась.

– Что нам заказали военные, то мы и сделали – ехидно ответила она. – А если создавать связь так, как ты говоришь – тогда нужны пересекающиеся диапазоны, или даже по две станции на командных пунктах. Одна работает в своей сети, вторая – на общем канале взаимодействия. Там может быть и танковый командир, и артиллерийский наблюдатель, авиационный представитель, общевойсковой штаб – все, что угодно!

Вот это уже другое дело! В порыве радости я притянул жену к себе, поцеловал в лоб.

– Ой ты моя умница! Да, точно, именно так и надо сделать. И начать с вопроса, какие диапазоны надо совместить!

Лида улыбнулась, но тут из-под капота донеслось крепкое ругательство. Электрик обнаружил ещё один контакт, посаженный прямо на окрашенный металл.

– Похоже, начинать придётся всё-таки с проводов, – заметила она.

Работа по доэкранировке самолета заняла почти два часа. Сняли часть проводов, заменили оплётку, зачистили контакты, разнесли силовую и радиопроводку. Поставили другой фильтр, заново закрепили станцию, проверили антенный ввод.

Затем Серов снова запустил мотор. Вскоре выяснилось: треск остался, но стал заметно слабее. На двух тысячах оборотов голос летчика был уже разборчив, на трех тысячах помехи усилились, однако не забивали передачу полностью.

Яковлев впервые за утро улыбнулся.

– Значит, нашли.

– Пока нет, – сказала Лида. – Мы нашли только одно.

Она потребовала прогнать всё снова: работа генератора под нагрузкой, передача на разных оборотах, руление, вибрация, включение бортового оборудования. На одном режиме помеха вдруг изменилась: вместо частого треска появились редкие, резкие щелчки. Потом снова началось шипение, но не вполне связанное с оборотами.

Лида сняла наушники.

– Зажигание мы экранировали. Но в самолёте есть ещё источник.

– Генератор? – предположил инженер.

– Возможно. А может, и нет. Надо проверить все это в полете!

На смешанном И-17 снова заменили фильтры, проверили генератор, переставили другую радиостанцию, ещё раз экранировали зажигание. Разбежавшись, самолет поднялся в воздух.

Помехи уменьшились, но не исчезли.

И тут мне пришла в голову интересная мысль. Когда мы испытывали радиосвязь на первых, цельнометаллических прототипах, жалоб на сильные помехи от летчиков не было. Возможно, конечно, это результат лучше выполненной на опытном самолете экранировки… Но возможно, дело не только в ней!

– Товарищи! Давайте проведем еще один опыт. Поставим эту же радиостанцию на цельнометаллический И-17. У нас ведь есть экземпляр с антенной?

Тот, испытательный самолет вскоре нашелся в ангаре. Его выкатили, поставили рядом на аэродроме оба И-17: старый, опытный, цельнометаллический, и новый, войсковой серии, переделанный под смешанную конструкцию.

Издали оба самолёта казались почти одинаковыми.

– Условия опыта одни и те же, – сказал я. – Станцию не менять, гарнитуру не менять. Серова – тоже не менять.

– Меня – особенно, – отозвался Анатолий. – Мне это треск – как музыка сфер!

Лида проверила журнал.

– Одна контрольная станция на земле. Один маршрут. Одинаковая высота. Режимы мотора фиксируем по времени. Сначала запускаем цельнометаллическую модель.

Радиостанцию поставили на старый самолёт. Электрики ещё раз проверили контакты, антенну и питание, и Анатолий Серов забрался в кабину.

На земле все замерли в ожидании, наблюдая за тем, как серебристый истребитель взмывает в небо. Удивительно, но голос Серова в динамике был чистым! После запуска появился слабый фон, но прежнего треска не было, и даже на повышенных оборотах речь оставалась разборчивой.

Мы стояли у контрольной станции и слушали его доклады.

– Высота пятьсот. Обороты две тысячи двести. Приём нормальный.

Потом:

– Тысяча метров. Скорость триста двадцать. Слышу хорошо.

На максимальном режиме в голосе появился шум, но слов он не забивал.

– Для серийной станции сойдёт, – сказал радист.

– Пока не хвалите, – ответила Лида. – Переставляем на комбинированный!

Тот же аппарат, те же кабели и гарнитуру перенесли на И-17 смешанной конструкции. Яковлев приказал использовать даже прежние винты крепления, чтобы потом никто не списывал разницу на лишнюю шайбу.

На земле машина тоже вела себя прилично. После доработки системы зажигания сильные помехи исчезли. На средних оборотах голос Серова был почти таким же чистым, как на первом самолёте.

Яковлев заметно успокоился.

– Возможно, в прошлый раз был плохой контакт.

Лида ничего не ответила.

Затем Серов поднял машину в небо. Первые минуты связь держалась.

– Высота четыреста, скорость – двести пятьдесят. Слышу нормально.

Затем в наушниках начались какие-то щелчки, пошло неровное, не похожее на прежний моторный треск шипение.

– Обороты? – спросила Лида.

– Две тысячи триста.

– Уменьшить до двух тысяч.

Обороты упали, но помеха почти не изменилась.

– Дать полный газ.

Двигатель взревел, однако частота помех вслед за ним не выросла.

Инженер-моторист развёл руками:

– Могу одно сказать: это не магнето.

– Пока не торопитесь, – сказала Лида. – Прикажите Серову разогнать машину.

Скорость выросла, шипение стало заметнее. Между словами появились короткие сухие удары, будто в цепь кто-то тыкал оголённым проводом.

– Теперь уберите газ, но скорость держите на снижении.

Серов набрал высоту, потом перевёл самолёт в пологое пике. Обороты упали, но машина продолжала разгоняться.

Треск не исчез.

Наоборот, несколько раз голос Серова пропал почти полностью.

Лида посмотрела на меня.

– От оборотов двигателя помехи не зависят, зато, похоже, есть прямая зависимость от скорости!

– Прикажите погасить скорость! – крикнул Яковлеву.

Он не без труда довел до летчика новый приказ, и самолёт вышел из снижения. Скорость упала, и помехи стали реже.

После посадки Серов выбрался из кабины распаренный и злой.

– Летит хорошо. А вот что с рацией – убейте, не понимаю!

Оба самолёта загнали в ангар и поставили рядом.

– Снова проверим проводку? – спросил Яковлев.

– Теперь не проводку, – ответила Лида. – Сам планер.

Она велела принести омметр, контрольную лампу и длинные провода. Начали с цельнометаллического прототипа.

Моторная рама, капот, фюзеляж, крыло, хвостовое оперение – почти везде был надёжный электрический контакт: не идеальный, конечно – краска и соединения давали сопротивление, но в целом машина представляла собой одно проводящее тело.

На смешанном И-17 всё оказалось иначе.

Моторная рама и капот жили сами по себе. Металлические консоли крыла отделялись от них деревянными участками. Хвостовое оперение сидело на деревянном хвосте. Через одни шарниры контакт проходил, через другие – нет. Где-то мешала краска, где-то смазка, где-то соединение появлялось только при определённом положении руля.

Лида приложила щуп к консоли, второй – к моторной раме.

Стрелка почти не шевельнулась.

– Связи нет.

Перешла к оперению.

– Здесь тоже.

– Корпус радиостанции на что заземлён? – спросил я.

Электрик показал ближайший металлический узел.

– На раму центроплана.

– А с остальным самолётом она соединена? Я имею в виду, электрическим проводиком?

Он проверил и помрачнел.

– Напрямую – нет, контакт ненадёжный.

Получалось любопытная шутка. На силовом чертеже это была одна машина, но с точки зрения электромагнитных полей это было несколько отдельных кусков металла, разделённых деревом, лаком, и краской.

Тут я припомнил школьную линейку, натёртую шерстью, искру от дверной ручки и сухой треск в старом радиоприёмнике.А ведь я уже сталкивался с этой проблемой, когда занимался БПЛА!

Но теперь надо было легитимировать это знание в глазах остальных.

– Лида, воздушный поток ведь может заряжать обшивку?

Она посмотрела на металлическую консоль.

– Запросто! Трение о воздух, пыль, мелкие капли влаги приводит к появлению статического электричества.

– Так вот в чем дело! На цельнометаллическом самолёте заряд распределяется по всему корпусу и стекает более равномерно. А здесь каждая металлическая часть копит своё. Потом заряд находит случайный путь – через шарнир, тягу, трос, влажный участок, плохой контакт… и проскакивает импульсом.

Лида буквально просияла улыбкой.

– Именно! Для радиоприёмника такой импульс – треск сразу по широкому диапазону! Нашли! Молодец, Лёня!

Яковлев нахмурился.

– Вернуться к цельнометаллическому планеру мы сейчас не можем. Вы сами знаете решение товарища Сталина. Алюминия на серию нет.

– Пока нет, – поправил его я. – И не надо возвращаться, дерево оставим. Но электрически самолёт должен стать цельным.

Лида уже поняла.

– Точно! Сделать гибкие медные перемычки между моторной рамой, консолями, хвостом, рулями. И таким образом всё свести в общий контур!

– И корпус радиостанции туда же и заземлить.

– Да. Контактные места зачистить, сопротивление промерить. Можно попробовать отводить заряд с задних кромок, но это отдельная тема…

Бросившись к телефону, Яковлев вызвал мастеров. Те принесли медную плетёнку, наконечники, инструмент. На металлических деталях начали зачищать небольшие площадки от краски.

В смешанных чувствах я наблюдал, как изолированные части самолёта одну за другой готовят к соединению.

Ирония судьбы: ради экономии алюминия мы сделали планер смешанным. Вышло, в общем-то, неплохо. Только никто не подумал, что дерево разделит не только металл, но и электрический контур. Теперь надо было срочно все исправлять!

На смешанном И-17 моторную раму соединили с металлическими частями крыла, консоли – между собой, хвостовое оперение – с общим контуром, в обход шарниров рулей пустили гибкую медную плетёнку. Корпус радиостанции заземлили уже не на ближайшую железку, а на всю эту вновь собранную электрическую сеть.

Лида лично прошла с омметром от носа до хвоста.

– Ещё раз консоль.

Электрик приложил щупы.

– Ноль целых три десятых.

– Записать.

– Хвостовое оперение?

– Ноль целых пять.

– Много, – сказала Лида. – Контакт надо зачистить!

Мастер снял наконечник, прошёлся напильником по площадке, снова затянул болт. Сопротивление упало.

Яковлев наблюдал за всем с выражением человека, которому чинят самолёт способом, не предусмотренным ни одной аэродинамической формулой.

– Если бы мне раньше сказали, что боеспособность истребителя будет зависеть от медной тесьмы…

– Боеспособность не зависит, – ответила Лида. – Только связь.

– Для боевого самолёта это почти одно и то же, – заметил я.

Наконец, все было готово. Вновь запустили двигатели, прогнали на разных оборотах. Остался обычный слабый фон, но резких щелчков не было.

Впрочем, это ещё ничего не доказывало. В прошлый раз настоящий треск начинался в воздухе.

Серов вновь забрался в кабину.

– Маршрут тот же? – спросил он.

– Да. И не жалейте машину. Нужны скорость, снижение с убранным газом и работа рулей.

– Как прикажете!

И вот, самолёт разбежался и поднялся над полем.

Мы собрались вокруг контрольной станции. Радист надел наушники, но Лида включила внешний громкоговоритель, чтобы слышали все.

– Высота триста. Скорость двести сорок. Приём нормальный.

Голос Серова звучал чисто, лишь с лёгким металлическим оттенком.

– Давайте разгон.

– Начинаю!

Мотор взвыл. И-17 прошёл над аэродромом быстрее.

– Триста десять. Триста сорок.

Мы ждали щелчка.

Его не было.

– Полный газ, – приказала Лида.

– Даю полный!

Шум двигателя прорвался в передачу слабым фоном, но слова оставались отчётливыми.

Лида не улыбалась. Она вообще не любила радоваться раньше времени.

– Наберите высоту. Потом снижение с убранным газом.

Через несколько минут Серов снова вышел на связь.

– Высота тысяча двести. Газ убираю. Скорость растёт.

Раньше именно здесь приёмник начинал захлёбываться треском.

Теперь между словами Серова была тишина. Самая обычная тишина, которой никто не замечает, пока она не исчезнет.

– Триста шестьдесят. Триста восемьдесят. Приём как?

Радист посмотрел на Лиду.

– Чисто.

Она выдержала ещё несколько секунд.

– Поработайте рулями.

– Работаю.

И-17 лёг на крыло, выровнялся, покачал хвостом. Никаких ударов в эфире.

– Генератор отключить.

Слабый фон изменился.

– Включить.

Вернулась прежняя наводка, но треска не возникло.

Серов сделал ещё один круг и сел.

Едва он вылез из кабины, Яковлев спросил:

– Ну?

– Слышал вас лучше, чем по телефону, – ответил Серов. – В сравнении с утренними полетами – совсем другое дело.

Радиостанцию ещё раз осмотрели, проверили контакты, потом Серов выполнил второй короткий полёт. Результат повторился.

Итак, наша гипотеза подтвердилась.

Сильные помехи от системы зажигания мы убрали экранировкой. Остаточный треск давали изолированные металлические части смешанного планера. Они заряжались в полёте и разряжались через случайные контакты. А медные перемычки превратили их в единый контур.

– Товарищ Яковлев, внести перемычки в рабочие чертежи И-17, – распорядился я. – Не в виде примечания, а как обязательные детали. Указать сечение, места крепления, способ зачистки контактов, защиту от коррозии. После окраски и окончательной сборки – проверка сопротивления.

– И после ремонта, – добавила Лида. – В части перемычку могут снять вместе с рулём, а потом решить, что эта медная полоска вообще ни к чему.

– Правильно. В ремонтную инструкцию тоже включить. И в приёмку самолёта: радиопроверка не только на земле, но и в скоростном полёте.

Яковлев записывал.

– Только И-17?

– Нет. Все машины смешанной конструкции! Везде, где у нас деревянный фюзеляж, металлическое крыло, отдельный капот, металлический хвост – всё проверить. И там где металл разбит на изолированные части, свести в общий контур.

К вечеру мы все подписали акт. В нём значилось: после установки электрических перемычек помехи, связанные со скоростью полёта, не обнаружены.

Несколько строчек. Несколько полосок медной плетёнки. И проблема, из-за которой исправная радиостанция превращалась в бесполезный ящик, исчезла.

И-17 наконец услышал землю, и теперь мне предстояло добиться, чтобы друг друга услышали танки, артиллерия, пехота и авиация.

По сравнению с этим электрически соединить один самолёт казалось самым простым делом на свете.