Текст книги "Леонид: Испания 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Леонид: Испания 2

Глава 1

Несмотря на все мои поползновения в сторону контроля за обучением войск, старые обязанности никто с меня снимать не собирался. А они были многообразны и не менее важны. Пришла пора вновь вплотную заняться авиационными двигателями.

Первым делом я отправился в Пермь. Конечно, можно было взывать конструкторов сюда, в Москву. Но мне хотелось посмотреть все в живую. КБ Швецова, усиленное запорожцами, благополучно поставило производство М-25 и теперь работало над усиленными версиями «Райта». Но меня больше всего интересовала «двойная звезда» – сдвоенный 18-ти цилиндровый мотор, обещавший показать выдающиеся характеристики.

Увы, когда морозным январским утром нового, 1936 года я оказался в КБ, перспективный мотор демонстрировал лишь норовистый характер и слабость отечественного двигателестроения.

В испытательном боксе пермского завода номер девятнадцать стоял оглушающий, рев. Опытный образец «двойной звезды» – двухрядного звездообразного мотора, на который я делал основную ставку на ближайшие годы, бился в массивной стальной раме стенда, выплевывая из коротких патрубков яркое пламя. Воздух в помещении насквозь пропитался едкой гарью перекаленного металла и горелого масла. Сквозь толстое стекло наблюдательной кабины было отлично видно, как стрелки приборов на пульте мелко дрожат, неумолимо подбираясь к красным отметкам.

Рядом со мной напряженно замер Аркадий Дмитриевич Швецов. Главный конструктор, казалось, постарел со времени нашей последней встречи лет на десять. За его спиной хмуро переминались заместители – Сергей Туманский и Александр Урмин.

Внезапно тональность рева изменилась. Двигатель захлебнулся, внутри что-то утробно лязгнуло, и из-под капота густо повалил едкий черный дым.

– Глуши! – хрипло гаркнул Швецов, и техники бросились к пульту управления.

Топливный вентиль перекрыли. Тяжелый ротор дернулся и с мерзким металлическим скрежетом остановился. В наступившей звенящей тишине было слышно только, как шипит остывающий металл да тяжело дышат инженеры.

Очередной провал.

– Снова задний ряд, Леонид Ильич, – мрачно констатировал главный конструктор, яростно вытирая руки куском промасленной ветоши. – Греются головки цилиндров у второго ряда, хоть ты тресни! Они сидят в аэродинамической тени переднего ряда, вот оно так и выходит. Воздух ленив, обтекает мотор по пути наименьшего сопротивления, а внутрь, к задним «горшкам», не идет. Плывет геометрия, клинят поршни. Особенно страдает задняя стенка второго ряда цилиндров!

Выслушав, я с досадой отвернулса от стенда. В современном авиастроении сложилась простая математика: чтобы просто оставаться на месте, надо бежать изо всех сил. А чтобы обогнать немцев – надо бежать вдвое быстрее. Нам позарез требовались сверхмощные двигатели для новых истребителей.

Покинув наблюдательную кабину, мы спустились прямо в бокс, к дымящемуся железу. От раскаленного мотора несло таким жаром, что слезились глаза.

– Воздух «ленив», Аркадий Дмитриевич, ровно до тех пор, пока вы ему это позволяете, – жестко произнес, критически оглядывая закопченные цилиндры.

Взяв с верстака кусок мела, подошел вплотную к горячему кожуху.

– Во-первых, просто увеличьте расстояние между двумя рядами цилиндров. Уже это улучшит дело. Прогоните мотор через аэродинамические трубы, посмотрите, как ведет себя воздух на высоких скоростях обтекания. Ну и, кроме того, если поток не идет сам, куда надо, его нужно загнать пинками. Ставьте дефлекторы!

Мел заскрипел по металлу, вычерчивая направляющие пластины.

– Вот здесь и здесь. Принудительно направляем набегающий поток точно на задние стенки второго ряда. Создаем искусственный канал, берем воздух в жесткие рамки, как в аэродинамической трубе. И одновременно увеличиваем площадь оребрения на самих цилиндрах. Больше ребер – выше теплоотдача.

Туманский скептически прищурился, разглядывая мои художества.

– Дефлекторы – это сложная выштамповка, товарищ инспектор. Плюс вес неизбежно вырастет… К тому же, саму камеру сгорания переделывать придется, детонация идет страшная.

– Значит, переделаем, – отрезал я, восстанавливая в памяти схемы двигателей современных мне легких самолетов и тяжелых беспилотников. Там этот вопрос решили давно и предельно изящно. – Но как подстраховочный вариант, давайте проработаем еще и схему с принудительным охлаждением второго ряда. Ставим скоростной вентилятор, от него направляем воздух, куда надо. Да, он отъест часть полезной мощности, но зато за второй ряд можно быть спокойным.

– Отрабатывать две разных схемы? – с сомнением произнес главный конструктор.

– А что вы хотели? Работа над двойной звездой – абсолютный приоритет! Вам не зря дали целый завод в подчинение, наделив полномочиями генерального директора. Пользуйтесь этим!

Швецов зафиксировал мои указания.

– Что с проектом М-62?

– Работаем. Но сложности велики. Очень напряженный температурный режим, требуются новые спецстали. Мощность до плановых показателей пока не добирается.

– Так, а какой формы у вас сейчас дно головки цилиндра?

Оказалось, плоские.

– Делайте полусферу. Купол – идеальная геометрическая форма для фронта пламени. Смесь сгорает равномерно, без детонационных скачков. А чтобы металл не «плыл» от температурных перегрузок, применяйте азотирование или графитирование. Насыщайте поверхностный слой деталей углеродом.

Инженеры хмуро переглянулись. Идеи ломали устоявшиеся производственные схемы. Заводу придется осваивать новые технологии – значит, плановый выпуск опять будет лихорадить.

– Хорошо, дефлекторы и полусферу мы просчитаем и отольем, – сдался Швецов, делая быстрые пометки в блокноте. – Тепло отведем. Но возникает другой вопрос, Леонид Ильич: высотность. На пяти тысячах метрах мотор задыхается от нехватки кислорода. Нужен мощный нагнетатель. Разрешите начать работы над турбокомпрессором?

Я невольно поморщился. А турбокомпрессор у меня были другие планы – я хотел поставить на проектирование Александра Микулина, сделав это своеобразной тренировкой перед его переводом на тему турбореактивных двигателей. К тому же турбокомпрессор – это целая история. Распылять силы не хотелось.

– Ставьте механический, привод от коленвала. В чем проблема?

– Ставим, – Урмин устало нахмурился. – Но вы же знаете связанные с этим проблемы! Во-первых, отбор модности у двигателя. Во-вторых, он ступенчатый. Пилот переключает передачу нагнетателя, происходит резкий рывок, провал в мощности. В маневренном бою истребитель на этих переключениях потеряет темп, станет мишенью для врага. Турбокомпрессор дал бы нам плавную подачу…

– Ничего, товарищи. Нет таких вершин, которые не взяли бы большевики! – полусерьезно, полушутя заявил я. Основание моего оптимизма лежало на поверхности – по крайней мере, для человека из двадцать первого века, привыкшего к автоматическим коробкам передач на обычных автомобилях.

– Делайте бесступенчатый привод, – уверенно выдал я. – Отработайте две схемы: клиноременный вариатор и гидромуфту. Про вариатор вам, я думаю, не надо объяснять, а гидромуфта выглядит так… И я тем же мелом набросал принципиальную схему. – Загоняете масло между турбинными колесами, и обороты нагнетателя будут меняться плавно, без рывков. Когда я был в Америке мне показывали опытные автомобили с автоматической трансмиссией на таком принципе. Советую приглядеться к гидромуфте, она надежна на высоких оборотах.

В испытательном боксе повисла тяжелая тишина. Швецов смотрел на меня так, словно я только что потребовал к завтрашнему утру построить лунный трактор.

– Гидромуфту… – убитым голосом повторил главный конструктор. – Леонид Ильич, побойтесь бога. Мы тут с оребрением цилиндров разобраться не можем, ночуем прямо в цехах. Кто мне принципиально новую гидромуфту спроектирует? У меня люди у кульманов в обморок от недосыпа падают. Физически нет кадров на такие прорывы!

– Товарищ Швецов, это еще не всё! Надо готовить варианты двигателя под непосредственный впрыск, готовить систему впрыска водо-метаноловой смеси, и облегченный экономичный двигатель для транспортной авиации.

Конструктор схватился за голову.

– Когда же нам всё успеть!

– Ну, знаете, мы и так передали вам в полном составе запорожское КБ. Можно, конечно, поискать еще варианты усиления вас кадрами… но я ничего не обещаю. Увы!

Сразу из морозной Перми я отправился в не менее морозный Рыбинск. Вагон СВ мягко покачивался на стыках, мимо проплывали искрящиеся инеем елки, а я сидел и размышлял. Сейчас двигателисты буквально воют от конского объема работ. Им приходится делать сразу по 3–4 варианта одного и того же двигателя, безо всякой надежды на успех. А почему? Да все просто: они движутся методом научного тыка. Нет пока возможности рассчитать ДВС, нет ни теории, ни математического инструментария, ни ЭВМ.

А со всеми этими прибамбасами было бы много проще и лучше.

Двадцать шестой моторный завод встретил меня привычным еще по первой жизни индустриальным гулом, характерным запахом горелого металла. Главный конструктор Владимир Климов встретил меня, как родного: ведь мы были знакомы еще по МВТУ им. Баумана.

Тяжелейший этап копирования и адаптации французской «Испано-Сюизы» остался позади. Капризный мотор поддался, М-100 пошел в массовую серию, обеспечив бомбардировщики СБ надежным сердцем. Теперь на повестке дня стоял вопрос форсирования и, главное, высотности. Загнать самолет туда, где его не достанут зенитки, а истребители потеряют маневренность – вот задача, над которой сейчас ломали головы во всем мире.

Склонившись над чертежами в просторном кабинете главного конструктора, пришлось сразу переходить к делу.

– Мощность нужно наращивать, Владимир Яковлевич, – произнес, очерчивая карандашом контур нагнетателя на схеме. – Приводной центробежный нагнетатель – это хорошо, но на больших высотах он отжирает у мотора слишком много сил. Механика крутит крыльчатку, забирая лошадиные силы с вала. Нам нужен турбокомпрессор. Ваше КБ должно стать флагманом разработки турбокомпрессоров. Пусть мотор дышит за счет энергии выхлопных газов, которая сейчас просто вылетает в трубу.

Климов тяжело вздохнул, потирая переносицу.

– Турбокомпрессор пока не выходит, Леонид Ильич. На практике мы упираемся в тупик. Как вы знаете, температура выхлопных газов бензинового мотора на форсаже переваливает за тысячу градусов. Обычная сталь при таком нагреве начинает светиться желтым светом и течет, как свечной воск. Лопатки турбины, вращающиеся на бешеных оборотах, просто отрывает центробежной силой. Сплавов, способных держать такую нагрузку в адском пекле, у нас нет.

Конструктор помолчал, собираясь с мыслями, и добавил с явной иронией:

– Андрей Николаевич Туполев для своих новых тяжелых машин предлагает Центральную станцию наддува. Пятый двигатель прямо в фюзеляж ставить, чтобы он крутил огромный компрессор и гнал воздух по трубам к крыльевым моторам.

– Глупость несусветная, – резко оборвав Климова, я отбросил карандаш на стол. – Если ТБ-7 нагрузить пятым двигателем и топливом для него, его бомбовая нагрузка превратится в тыкву. Возить тонны мертвого груза, сжигать лишнее топливо и усложнять конструкцию самолета ради наддува – это тупик. Распылять на это ресурсы мы не будем. По возвращении в Москву я приму меры, чтобы эту тему с АЦН закрыли. К тому же истребителю или скоростному бомбардировщику пятый мотор в кабину не засунешь. Нет. Магистральный путь – все-таки турбокомпрессор. И поручить эту тему я хочу товарищу Микулину. Кстати, где он? Партия направляла его к вам, в помощь на освоение М-100.

Климов тяжело вздохнул.

– Как говорится, бог дал, бог взял.

– То есть?

– Товарищ Микулин перенаправлен на работу по доводке М-34 в рекордную версию. Вы же знаете, как у нас любят всякие красивые достижения?

Не скрою, это был удар. Двигателисты не спят, напрягают все силы, пытаясь обеспечить паритет с Западом. Я даю им заманчивые, перспективные направления, обещающие твердый успех. И именно в этот критический момент Москва преподнесла мне шикарный сюрприз! Товарищ Сталин и партийная верхушка, действуя через мою голову, выдернули из объединенного КБ гениального Александра Микулина.

И ладно бы ради чего-то прорывного! Нет, Микулина бросили на экстренную доводку мотора М-34РД для рекордного перелета АНТ-25 через Северный полюс. Ну как же, политика, международный престиж, рекорды, от которых в реальной жизни совершенно никакого толку. А ведь я планировал в самое ближайшее время нацелить Микулина на принципиально новую задачу – турбореактивные двигатели!

Теперь об этом можно было забыть, проект откладывался на неопределенный срок. Моё стратегическое планирование в очередной раз разбилось о жажду политических сенсаций.

Жаловаться, впрочем, было некому. Приходилось работать с тем, что есть, и затыкать дыры наличными силами.

– Ничего. Кадры мы вам найдем, Владимир Яковлевич. Вспомнил я тут одного толкового парня, мы с ним в Харьковском институте вместе учились. Архип Люлька. Хлопец молодой, упрямый как черт, и идеями фонтанирует. Вот ему турбокомпрессор будет в самый раз.

«На разминку – мысленно добавил я. А потом – на реактивные двигатели».

– Тем не менее, не дожидаясь его, прошу взяться за дело уже сейчас. Через Амторг нужно немедленно выйти на американцев, конкретно на «Дженерал Электрик». У них в этой сфере богатейший опыт, они уже ставят эксперименты с жаропрочными сплавами на основе никеля и молибдена. Добыть образцы турбин, патенты, техническую документацию – любыми путями. Деньги выделим.

Подумав, я добавил:

– А еще, Владимир Яковлевич, прорабатывайте промежуточные решения. Если лопатки плавятся – делайте их полыми, организуйте принудительное охлаждение воздухом изнутри. Продумайте систему промежуточного охлаждения самого выхлопа перед подачей на турбину. Применяйте графитирование поверхностей. Экспериментируйте с формой. Пусть Люлька приедет не в чистое поле, дайте ему наработки!

Затем мы обсудили водо-метанол и прямой впрыск. По первой теме Климов уже работал – ему эту идею транслировал Туполев. Прямым впрыском обещал заняться, заодно поэкспериментировав с перевернутым V– образным двигателем.

Под конец, озадачив Климова всем многообразием вопросов и задач, я осторожно спросил:

– Владимир Яковлевич. Вот вы давно уже занимаетесь вопросами двигателестроения. А не возникало у вас идеи проработать теорию ДВС?

– Собственно, тут и без меня уже немало сделано, – усмехнулся конструктор. – Франк-Каменецкий давно уже расписал всю кинетику горения. Формулы есть, термодинамика давно понятна. Тот же Зельдович – теоретик мирового, нобелевского уровня!

– Тогда почему наши главные конструкторы продолжают лить горшки наугад, как средневековые алхимики? Сделали железяку, сожгли, почесали затылок, сделали новую. Метод тыка нас разорит!

Климов тяжело вздохнул и, подойдя к приоткрытой двери, он кивнул в сторону машбюро, откуда несся непрерывный лязг арифмометра.

– Вот поэтому и льют горшки, Леонид Ильич. Теория есть, спору нет. Только товарищ Зельдович выдает формулу с тремя интегралами. Чтобы ее прогнать для разных режимов работы мотора через вот этот самый «Феликс», – он указал на арифмометр – девчата неделю ручку крутят до кровавых мозолей. А токарю выточить на станке новый купол по чертежу – полдня работы. Вот они металл на стендах и жгут. Получается, эмпирический путь банально быстрее математики!

Всё понятно. Инженерам банально не на чем считать.

А ведь мы уже можем сделать ЭВМ. Понятно, что ламповую, громадную, размером с машинный зал. Но все равно она одна заменит сотни девушек-расчетчиц, и на месяцы ускорит нам работы по конструированию авиадвигателей! И товарищ Швецов перестанет считать меня рабовладельцем-волюнтаристом, угнетающим техническую интеллигенцию…

И что самое забавное, прообразы ЭВМ уже есть.

Глава 2

– И сколько людей у вас считает термодинамику? – спросил я.

Климов поморщился.

– Смотря что. Основные режимы – группа за месяц справляется. На полный пересчёт варианта – хоть отдел сажай. А если ещё компрессоры менять, радиаторы, топливную аппаратуру… Сами понимаете.

– И это только моторы, – сказал я.

Климов поднял глаза.

– Что?

– Ничего. Думаю вслух.

А думал я уже не о моторе. Много где нужны вычисления: баллистика, зенитный огонь, радиаторы, статистика испытаний, радиоимпульсы, снабжение… криптография, наконец! Везде одна и та же основа: считать, считать, считать. И везде – люди, арифмометры, таблицы, бумага, усталость. Двигателистам еще повезло: могут сделать мотор в натуре.

А между тем у артиллеристов есть ПУАЗО: счётно-решающий прибор. Это почти прото-ЭВМ. Конечно, для очень узкого применения, но все же корни одни. ПУАЗО принимает от человека внешние данные: дальность, скорость цели, курс, высоту. Внутри крутятся валы, кулачки, шестерни. На выходе – углы наведения. То есть человек загружает исходные сведения, машина выполняет математику. Зенитный огонь без этого прибора почти бесполезен. Жаль только, что вне сферы зенитной артиллерии этот прибор бесполезен от слова «совсем».

А ЭВМ – штука более широкого спектра. Ей можно менять задачи: сегодня она считает баллистику, завтра – мотор, послезавтра – аэродинамику, а потом – какую-нибудт турбину для крейсера «Киров».

Но Климова, понятно, я этим грузить не буду. Ему своих бед хватало.

– Ладно, давайте так. Турбокомпрессорами мы займемся отдельно. Есть у меня один перспективный товарищ, вот ему и надо будет поручить!

– Очень на вас надеюсь, Леонид Ильич. Вы всех в отрасли знаете. А кто он такой?

– Некий Архип Люлька. Вряд ли вы про него слышали. Молодой специалист, мы с ним учились в Харькове.

На лице Климова отобразилась сложная гамма чувств. Понятно, никому неизвестный однокурсник 30-ти летнего представителя ЦК выглядел куда менее привлекательно, чем опытный, уже зарекомендовавший себя Микулин. Я по глазам видел сомнения Климова: а вдруг не потянет? А вдруг это просто пустышка, любимчик, институтский приятель высокопоставленного партийного куратора?

Но вслух он свои сомнения не озвучил.

– Ну что же, Владимир Яковлевич, раз мы все решили – по рукам, и беремся за дело.

Ночевать мне пришлось в рыбинской гостинице. Климов, конечно, приглашал к себе, но я знал, что его жилищные условия сильно ограничены. Гостиница была из тех, каких в Союзе хватало: узкая кровать, скрипучий стул, стол с прожжённым пятном, мутный графин, занавеска цвета старой тряпки. За стеной кто-то кашлял, а в довершение всего, номер был так прокурен, что даже открытая форточка не спасала. Открыть окно нельзя –оно заклеено, да и зима на дворе.

Решив выспаться в поезде, я сидел и работал.

Итак, нам нужна универсальная вычислительная машина. Специализированные приборы уже существуют: упомянутая ПУАЗО, корабельные приборы управления огнём, бомбардировочные прицелы, автопилоты, табуляторы, арифмометры, телефонные станции, наконец. Имеется какая-никакая записывающая аппаратура. Не хватало системы, машины, которой задачу меняют не новым валом или кулачком, а порядком команд.

«Программой», сказал бы я раньше.

Между тем нужна именно универсальная, быстро переналаживаемая с одной задачи на другую аппаратура. Проект серьезный, и ради одной задачи затевать его бессмысленно.

Я набросал список:

Баллистические таблицы.

Зенитные поправки.

Моторные режимы.

Расчёт радиаторов.

Прочность.

Обработка испытаний.

Радиоимпульсы, задержки, дальность.

Снабжение.

Мобилизационные таблицы.

Шифры.

На последнем слове я задержал карандаш. Опасное слово. Полезное, но опасное.

Оставил. Потом решу, кому его показывать.

С железом было хуже.

Лампы есть. Стержневые – уже наша, советская линия, желудевые (их называют «американского типа» – ценнейшие для высоких частот, для радио, для будущей радиолокации. Но лампа сама по себе не считает. Нужно очень качественное, без скачков, питание, грамотный монтаж, сортировка, стабильные параметры, вентиляция (отвод тепла – головная боль на все времена), осциллографы, генераторы импульсов.

Первую ЭВМ придется делать по-скромномуНе параллельный монстр на десятках тысяч ламп. Последовательная двоичная машина. Фиксированная точка. Один аккумулятор. Команды с перфоленты. Данные с карт. Вывод – дырками на ленту или карты. Печать отдельно, через табулятор. Электронно-лучевая трубка – только как индикатор, чтобы инженер видел импульсы, сбои, форму сигнала. Не экран с цифрами. До этого ещё дожить надо.

Машина размером с комнату будет думать лампами, а говорить бумажными дырками.

Ну и самый больной вопрос: кадры. Конструктора ЭВМ, понятное дело, в природе не существует. Придется надергивать из смежных дисциплин, причем из разных. Нужен будет и инженер– системщик, и электрик, и радиотехник. Плюс аатематик-практик, приборист, человек, что займется носителями сведений. Ну и, само собой, хозяйственник. Политическая крыша уже есть. Это я.

Так, с кем из такого рода людей меня сталкивала судьба?

Сразу вспомнился Катаев – профессор, с которым мы ездили закупать в Америке желудевые лампы. По системам записи может помочь инженер Шорин – носители, запись, считывание, плёнка. В сущности, его «шоринофон» для звукового кино – это уже прообраз записывающе-считывающей аппаратуры.

А вот в остальном туман. Но направление поисков совершенно ясно: ВЭИ, МЭИ, энергетики, автоматика, устойчивость систем. Искать надо там.

А что касается хозяйственника – так он, пожалуй, есть. Булганин!

Бывший директор Московского Радиозавода, сейчас – председатель Мосгорисполкома – не так давно очень помог с новыми стержневым лампам. Он не гений, не теоретик, не ученый, зато отменный организатор. Москва у него под рукой. Через Бочарова и Булганина надо будет заполучить помещения, и заодно узнать про нужных людей. А там и остальное подтянем.

Уезжая из Рыбинска, я дал телеграмму Устинову с просьбой договорится с Булганиным о встрече. Дмитрий Федорович приехал меня встречать на Ярославский вокзал.

– Николай Александрович готов принять после полудня, – сказал Устинов вместо приветствия. – Но я его предупредил, что вы едете не просто чай пить.

– Ну зачем ты его сразу пугаешь?

– Наоборот. Пусть человек морально готовиться. Когда вы говорите «лаборатория», это обычно значит: через месяц понадобится завод, через два – постановление ЦК, через три – кого-нибудь снимут.

Я усмехнулся и сел в машину.

– Не завод. Пока всё скромно – нужны стены, электричество, мастерская и люди.

– Это вы так начинаете, – буркнул Устинов, устраиваясь рядом с папкой на коленях. – Заканчивается обычно Политбюро и перекройкой планов пятилетки.

– Эх, Дима, твоими устами да мед бы пить!

Машина тронулась. Вокзальная грязь потянулась назад. Москва проплывала мимо заснеженными фасадами, трамвайными дугами, новостройками и очередями.

Пока мы ехали, я вкратце рассказал свою идею.

– По лампам что? Это основа основ!

– Стержневая линия идёт. С браком, конечно. Параметры гуляют, монтажники ругаются, технологи клянутся, что виноваты стекло, металл, климат, вредители и фазы луны. Кто угодно, только не они. По желудевым образцам еще не все гладко. Несколько типоразмеров пущены в производство, другие еще налаживают. Для высоких частот – вещь хорошая, но дорогая и капризная.

– Катаева придётся подтягивать.

– Я так и подумал.

– А ещё нужны будут осциллографы, генераторы импульсов, устройства вводаи вывода информации. И вентиляция. Если поставить тысячу ламп в одну комнату, они начнут дохнуть не поодиночке, сразу все, хором. Надеюсь, Булганин поможет. Слушай, а по твоей теме как идут дела? Что с новым танком?

– Непросто, Леонид Ильич. Масса приличная, скоростные параметры высокие. Дизель на стенде пока дает 80–100 часов, жрет много масла. Топливная аппаратура – боль.

– Зимний запуск?

– Тяжело. Сами знаете, температуры у дизеля пониже, чем у карбюраторных моторов. Зимой тяжело завести, прогреть, да и глохнут они чаще…

– Пробуйте пусковые подогреватели! Это печка такая на соляре. А еще можно применить «пускач». Дмитрий Федорыч, не смотри на меня так, это я не ругаюсь. Мотоциклетный мотор присобачить, сначала заводишь его, потом он уже проворачивает коленвал для запуска дизеля. Если приспособить его еще и ток вырабатывать, не загружая основной двигатель – будет вообще красота.

Устинов по-доброму рассмеялся, покрутил головой.

– Вот вечно вы, Леонид Ильич, выдумаете что-нибудь этакое!

– Да, и тебе советую. Кстати, бери идею себе, а то что все я да я…

– В общем, дизель штука сложная. Но экономичность хорошая. И горит хуже.

И тут меня вновь осенило. Дизель! Его выхлоп холоднее, чем у бензинового авиамотора. Значит, на него проще поставить турбокомпрессор! Воттут у нас сразу появляется и высотность, и экономичность. Плюс, солярка в разреженном воздухе вспыхивает не так охотно. Для тяжёлой машины, для дальнего самолёта с высотным мотором – очень интересная идея.

А кто у нас занимается авиадизелем? Товарищ Чаромский. Надо будет его навестить.

Машина свернула к Мосгорисполкому. В окнах горел дневной электрический свет – значит, внутри уже кипела бумажная жизнь.

Устинов поправил папку.

– С чего начнёте?

Я посмотрел на вход, на швейцара, на мокрые ступени.

– С розеток, – сказал я. – Не будем пугать человека будущим раньше времени.

Булганин встретил нас в своем кабинете. Стол его был завален папками, телефонограммами, сводками по городскому хозяйству и схемами коммуникаций. Москва, как выяснялось, решительно отказывалась жить своей жизнь. Её каждый день надо было чинить, кормить, греть, освещать и подметать.

– Дмитрий Фёдорович сказал, что вы опять хотите электричество, науку и что-то секретное, – сказал Булганин. – Готов дать что угодно, только не спрашивайте меня про уборку снега!

– Со снегом мы все видели. Тяжело идет дело, насилу до вас доехали. Но не беспокойтесь, я не по этому поводу. Мне всего лишь нужна закрытая лаборатория автоматического счёта и импульсной техники.

Булганин посмотрел на меня. Потом на Устинова. Бородка клинышком мелко задрожала – то ли от огорчения, то ли от сдерживаемого истерического смеха.

– Я же говорил, – мрачно сказал Устинов. – Не чай пить.

– Автоматического чего?

– Счёта. Для оборонной промышленности и РККА. Баллистика, моторы, зенитная стрельба, обработка испытаний, радиотехника, снабжение.

Булганин прищурился.

– Табуляторы?

– Табуляторы – часть дела. Но они бухгалтерские. Сортировать, суммировать, печатать ведомости. Нам нужно больше.

– Больше – это сколько?

Я достал сложенный лист.

– Ну вот смотрите: у артиллеристов есть ПУАЗО. Он принимает данные по самолёту и выдаёт углы наведения. То есть машина считает. А мы хотим такой же прибор, но считать авиадвигатели. Мне нужна универсальная счётная машина.

Николай Александрович некоторое время молчал.

– То есть вы хотите ПУАЗО, который сегодня считает самолёт, завтра мотор, а послезавтра – складские остатки?

– Грубо, но близко. Только не ПУАЗО, скорее – станок для чисел. Очень большой!

– Станок, – повторил он. – Ладно. А теперь без философии. Чем могу быть полезен?

– Помещение. Не кабинет, а нормальная база. Отдельный силовой ввод. Вентиляция. Мастерская. Склад. Охрана. Городские электрики. Ремонтная бригада. Жильё для ключевых специалистов – их придется свозить со всего Союза. Ну и, конечно же, связь с Московским электрозаводом, ВЭИ и МЭИ.

Булганин тихо присвистнул.

– Сколько нужно ламп?

– На первом стенде – сколько получится удержать в рабочем состоянии, – сказал я. – В перспективе – десятки тысяч. Плюс перфолента для команд, карты для данных. Вывод на ленту или карты. Печать отдельно.

– Какие лампы? Обычные? Стержневые?

– В основном триоды и пентоды. Диоды тоже пойдут в работу. Не обязательно стержневые – их лучше приберечь для радиоаппаратуры. Желудевые – беречь для высоких частот и РЛС. Пока хватил обычных цокольных, но нужно высокое качество: прожиг, сортировка, запасные блоки.

Николай Александрович взял карандаш и начал писать.

– И самое главное, нам нужны люди. Кого-то я уже наметил: профессор Катаев может быть полезен по лампам и высокочастотной части, инженер Шорин – по записи, считыванию, плёнке, синхродорожкам. А вот остальные…

Устинов добавил:

– Есть ещё Берг. Флотский радиоспециалист. Яс ним пересекался в Ленинграде. Толковый и жёсткий.

Булганин кивнул.

– Слышал фамилию. Человек неприятный.

– Иногда это достоинство, – сказал я. – Так кого посоветуете, Николай Александрович?

Булганин задумчиво потеребил бородку.

– Знаете. я вам так скажу: тут нужен не радиолюбитель, а серьезный электрик-системщик. Человек, который понимает устойчивость больших электрических схем, переходные процессы, автоматику. Посмотрите Лебедева. Сергей Алексеевич. ВЭИ, МЭИ.

Устинов тут же записал.

– А что касается помещения и остального, то тут, простите, нужна резолюция, – сказал Булганин. – ЦК, СНК или Госплан. Понятное название. Сроки. Ответственные. И чтобы было ясно: это не какая-то игрушка Брежнева. Вы, конечно, можете пойти к Бочарову, но он, при всем к вам уважении, скажет то же самое.

Он был прав. Поэтому через час мы уже ехали к Куйбышеву.

Валериан Владимирович принял нас быстро. Выглядел он усталым, но, кажется, вполне оправился от болезни. На столе – карты строек, сводки, плановые таблицы.

Я коротко изложил суть вопроса. Без «мозга», без будущего, без лишней поэзии. Пояснил, что на первом этамп львиную часть материльных средств даст Мосгорисполком. Нужна только резолюция.

– Но затем понадобится более серьезный объем капвложений. Проект амбициозный, сегодня делаем ЭВМ на сотни ламп, завтра – уже на десятки тысяч.

Куйбышев слушал, что-то записывая.

– Знаешь, Леня, я иной раз думаю, что лучше бы меня этот мерзавец Ягода насмерть уходил. Не пришлось бы мне тогда твои ребусы разгадывать. Ты хоть уверен, что эта твоя ЭВэЭм будет работать? Не отправят нас всех на лесоповал за разбазаривание ценнейшей элементной базы?

– Уверен. Не сразу, конечно, но дело пойдет. Потому и сделаем сначала простейший образец, без параллельных вычислений в прочих излишеств. Потренируемся на кроликах, так сказать.

– Ясно. А ты понимаешь, что если это поставить в план как «универсальную машину», с вас потом спросят универсальный результат? Тут же очередь выстроится: то посчитай, это посчитай… Какие первые задачи вы будете решать?

– Баллистические таблицы. Моторные расчёты. Обработка результатов испытаний. Зенитные поправки. Радиоимпульсы и задержки. Снабженческие расчёты.

Про шифры я промолчал. Не время.

Куйбышев посмотрел на Устинова.

– А вы что скажете?

– Скажу, что если не начать сейчас, через несколько лет будем всё это делать в пожарном порядке, хуже и дороже. Товарищ Брежнев у нас провидец. Уже проверено!