Текст книги "Леонид: Испания 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 6

Утро следующего дня я встретил прямым нарушением заветов доктора Преображенского: за чтением советских газет. Новости были так себе. Итальянцы приближались к Аддис-Абебе. Европейская армия перемалывала плохо вооружённую армию африканской страны авиацией, горной артиллерией, нормальным снабжением и химией. Всё это подавалось как далёкая колониальная история. Мол, где мы, а где горы Негуса.

А зря.

Абиссиния была проверкой на безнаказанность. Муссолини выяснял, что можно делать у всех на глазах. Лига Наций – проверяла, насколько долго можно «грозно молчать». Англичане с французами проверяли, можно ли одновременно осуждать фашистов и ни в чем не мешать им.

Ответ получался скверный.

Можно.

Перевернул страницу. Тут и того не легче: Испания.

Народный фронт победил на выборах, левые получили большинство в Кортесах. Социалист Асанья формировал правительство, объявлялась амнистия, республиканцы говорили о продолжении реформ. Правые – клерикалы, монархисты, генералы, владельцы земли – вся привычная компания людей, которые очень любят порядок, пока он стоит у них на страже, – разумеется, бились в падучей.

Ну что же, все идет по плану. Через несколько месяцев у нас будет «Над всей Испанией безоблачное небо» и вот это вот все. Без вариантов! Если в одной стране одновременно есть расколотая армия, вооружённые партии, слабое правительство, испуганные собственники, обозленные бедняки и соседи-фашисты, которым нужен полигон, – это уже не политика, а заложенная мина.

Испания станет школой будущей войны. Испания могла стать нашей школой.

Но школу легко превратить в показуху. Отправить туда храбрецов, получить красивые реляции, героические портреты и гору бесполезных баек. А потом в сорок первом удивляться, почему немцы нас сбивают, как сидячих.

Пора мне уже этим заняться.

На этйо мысли вдруг зазвонил телефон. Я снял трубку.

– Брежнев.

– Леонид Ильич? Яковлев. Удобно говорить?

Голос у Александра Сергеевича был бодрый, но какой-то принужденный. Так говорят люди, которые уже придумали просьбу и теперь подбирают безопасный заход.

– Говорите.

– Тут недавно мне позвонили из НИИ ВВС. К ним переводится очень перспективный лётчик с Дальнего Востока. Просят посмотреть: может, взять его в качестве лётчика-испытателя. Для И-17 и других новых машин.

– Чкалов?

– Валерий Павлович занят подготовкой к рекордному перелёту, – быстро сказал Яковлев. – И, откровенно говоря, не всегда удобен для методичной доводки. Чкалов, конечно, машину чувствует гениально, но замечания иногда формулирует так, что их можно печатать только в закрытом приложении с матом.

– Ну хорошо. Мы уж об этом говорили, я согласен. Фамилия?

– Серов. Анатолий Константинович.

В голове тут же возникло воспоминание. Серов… кажется, тоже знаменитый летчик. Прославится как раз в Испании, как истребитель. Не газетная пустышка: толковый, боевой. Человек, который умел не только лезть в небо, но и понимать, что там происходит.

Я посмотрел на раскрытую страницу с Испанией.

Вот же, сука, как всё складывается!

– Откуда именно? – спросил я.

– С Дальнего Востока. Учился, служил, сейчас переводится в НИИ ВВС. Отзывы хорошие. Дисциплинирован, летает уверенно. Без чкаловской славы и фанфаронства, зато, говорят, голова холодная.

– А вам он зачем?

Яковлев помолчал.

– Мы продолжаем доработку И-17. Машина скоростная, есть свои нюансы. Нам нужен человек, который не будет только давить ручку и потом рассказывать, что «ласточка поёт». Мне нужны нормальные замечания. Управление, обзор, посадка, пикирование, мотор, приборы. Что плохо – сказать сразу, пока не убились.

– Разумно.

– Я подумал, что без вашего одобрения лучше не трогать. НИИ ВВС тоже не хочет отпускать перспективного лётчика просто так.

Конечно, не хочет. В нашей стране перспективного человека все хотели держать у себя, желательно в шкафу, под инвентарным номером. А потом удивлялись, почему он не растёт.

Я снова посмотрел на газетную Испанию.

– Александр Сергеевич, – сказал я, – зовите его.

– На испытания?

– Для начала – на разговор. Приведите его ко мне. Хочу понять, что у него в голове. Если это тот Серов, которого стоит брать, одного И-17 ему будет мало.

В трубке повисла короткая пауза.

– Вы имеете в виду тактическую работу?

– И её тоже.

– Когда?

– Завтра. Чем раньше, тем лучше.

– Сделаю.

– И подготовьте по И-17 краткую сводку: что уже выявлено, что боитесь проверять, где нужен не артист, а методичный убийца самолётных недостатков.

– Методичный убийца недостатков, – повторил Яковлев. – Записал.

– В приказ так не пишите.

– Разумеется.

Я положил трубку. Если Серов действительно был тем самым Серовым, его надо было брать сразу. Если Испания неизбежна, туда нельзя будет отправлять одних героев: нужны люди, которые вернутся не только с медалями и шрамами, но и с новыми методами войны. Скорость. Вертикаль. Пара. Радио. Удар и отход. Дисциплина ведомого. Все, что определит облик будущей воздушно войны.

Подумав, решил заодно вызвать и Поликарпова. Пора было добивать (в хорошем смысле) тяжелый штурмовик для ВВС РККА.

* * *

На следующий день мне сообщили, что прибыл Серов Анатолий Константинович.

Красивый молодой военный в синей летной форме вошёл, остановился у стола и чётко отдал честь.

– Товарищ армейский комиссар 2 ранга. Старший лейтенант Серов по вашему приказанию прибыл!

С первого взгляда кандитат в шеф-пилоты Яковлева производил хорошее впечатлеине. Голос спокойный, форма сидит без столичного лоска, но подтянуто. Лицо собранное, взгляд внимательный. Не чкаловская разухабистость и вольница, не газетная улыбка героя, и никакого желания сразу понравиться начальству.

Хороший признак. Люди, которые слишком быстро нравятся, часто потом слишком дорого обходятся.

– Садитесь, товарищ Серов, – сказал я. – Разговор будет не для коридора.

Серов Держался скованно. Понятно. Еще вчера – Дальний Восток, академия, НИИ ВВС. Сегодня – кабинет кандидата в члены ЦК, Специнспекция, особая комиссия, Яковлев рядом, и неизвестно, то ли тебя хотят повысить, то ли что…

– Александр Сергеевич говорит, что вы подходите для испытаний И-17, – начал я.

Серов посмотрел на Яковлева, потом снова на меня.

– Если командование сочтёт возможным, готов.

Уставной ответ. Надёжный, сухой, бесполезный.

– Готовы умирать за Родину все, – сказал я. – Меня интересует, готовы ли вы досконально все изучить и написать после полёта правду.

Серов недоуменно моргнул.

– Правду, товарищ Брежнев?

– Да. Не «машина в целом хорошая, отдельные недостатки устранимы». Не «лётчик освоился». Не «в процессе испытаний выявлены особенности». А честно: на такой скорости ручка тяжёлая, обзор плохой, мотор дурит, при посадке машина норовит убить, стрелять неудобно, радиостанция мешает, приборы читаются плохо. Сможете?

Серов ответил не сразу.

– Смогу, товарищ Брежнев. Если от меня требуется испытательная работа, а не одобрение заранее принятого решения.

– Прекрасно. Тогда проверим вашу теоретическую базу. Что важнее для истребителя: скорость или манёвр?

Он замер на долю секунды. Вопрос был с подвохом, и он это понял.

– Зависит от характера боя.

– Не годится. Это ответ для экзаменатора, чтобы он не придрался. Представьте: ваш самолёт быстрее противника, но хуже крутится в горизонтали. Что делаете?

Серов впервые позволил себе посмотреть прямо, без уставной шторки.

– Не лезу в горизонтальную карусель.

– Почему?

– Потеряю своё преимущество. Если у меня скорость, я выбираю момент атаки. Захожу с превышения, удар, выход. Потом снова набор. Не висеть у него на хвосте до потери скорости.

– А если хочется добить?

– Хочется – не значит надо. Если закрутился в виражах и потерял скорость, – сам стал целью.

Я откинулся на спинку кресла.

– Уже лучше. Пара или одиночка?

– Пара.

– Почему не звено?

– Звено тоже нужно. Но пара – основа. Ведущий атакует, ведомый прикрывает. Если ведомый просто летит хвостом и любуется, это не пара, а похоронная процессия.

– А тройка, как сейчас летают?

– Тяжеловато выдержать такое построение.

– Радио нужно? – спросил я.

– Нужно.

– Многие считают, что в истребителе оно лишнее. Вес, помехи, ломается, пилот и так все видит…

Серов сдержался, но по лицу было видно, что вопрос ему не нравится.

– Пилот видит только то, что успел заметить. В бою это мало. Без радио ведущий машет крыльями, ведомый угадывает, командир эскадрильи чуть ли не молится, чтобы его поняли. Для парада можно и флажками. В бою – нет.

Хорошо.

– А если радиостанция тяжёлая, капризная и половину времени шипит?

– Значит, надо делать лучше. Но отказываться нельзя. Иначе каждый лётчик воюет в собственной голове.

Я сделал пометку на листе: понимает важность радиосвязи.

– Теперь другое. Представьте, где-нибудь в Европе начинается война. Не большая, официальная, с красивыми декларациями. Добровольцы, старые самолёты, новые самолёты, плохая связь, разные школы, политические начальники над душой. Что должен привезти оттуда хороший лётчик?

Серов уже не стал отвечать сразу. Подумал. И это было лучше любого мгновенного рапорта.

– Опыт, – наконец, сказал он.

– Слишком широко берете!

– Тогда так. Не только сколько сбил – это последнее, чем можно гордиться. Надо привезти: как действует противник, как атакует, как выходит из боя, на каких высотах работает, как держит строй. Что происходит с машиной после повреждений. Как ведёт себя новичок в первом бою. Где теряют ведомых. Какие манёвры проходят на деле, а какие хороши только на занятиях…

Он помолчал, потом добавил уже увереннее:

– И писать надо сразу. После боя. Пока не успел приврать самому себе.

Тут я посмотрел на него с особым интересом.

– А вы привираете себе после полёта, товарищ Серов?

– Все привирают, Леонид Ильич. Кто-то от страха, кто-то от гордости. Поэтому лучше сначала записать приборы, высоту, скорость, режим, поведение машины. А потом уже рассказывать, как ты красиво воевал.

Я отметил ещё: не романтик.

– А что должен писать после полёта летчик-испытатель? – спросил я.

– Что делал. Что ожидал, и что машина сделала вместо этого. Что повторить. Что запретить. Что проверить другому лётчику. И где я сам мог ошибиться.

Вопросов у меня больше не было. Красивый юноша, а при этом – вдумчивый. Редкий случай!

– По И-17 задача такая, – сказал я. – Вы подключаетесь к испытаниям армейского варианта, с вооружением и рацией. Никаких «показать удаль»! После каждого полёта – письменный разбор. Управление на больших скоростях, пикирование. Выход из пике, отрицательная перегрузка, обзор, посадка, вооружение, радио.

Серов кивнул.

– Понял.

– Если машина плоха, вы скажете это Яковлеву в лицо. Если Яковлев начнёт обижаться, скажете мне. Если вы ошиблись – напишете, что ошиблись. Мне нужны не красивые доклады, а правда.

Затем я взял газету, лежавшую на краю стола, и повернул её так, чтобы была видна заметка об Испании.

– Теперь второе. Международная обстановка ухудшается, – сказал я. – Абиссиния, Рейнская область… Где-то обязательно вспыхнет так, что туда поедут добровольцы, советники, специалисты. Может, завтра. Может, через несколько месяцев. И если наши лётчики окажутся в такой войне, там понадобятся не одни герои.

– А кто будет нужен? – спросил Серов.

– Люди, которые умеют воевать и думать одновременно. И привезти назад не только ордена и шрамы, но и новую тактику.

Серов посмотрел на газетный заголовок.

– Испания?

– Как я уже сказал: где-то в Европе.

– Понял.

Не знаю, что именно он понял, но лишних вопросов задавать не стал. Ещё один плюс.

– Что, по-вашему, надо менять в нашей истребительной подготовке? – спросил я.

Теперь он уже не прятался за осторожность.

– Меньше одиночного геройства. Больше командной работы. Ведомый должен прикрывать, а не просто держаться рядом. Больше работы на вертикали. Сейчас многие любят горизонтальный вираж: красиво, понятно, начальству видно. Но если противник быстрее, он сам решит, входить в этот вираж или нет.

– Ещё.

– Радиосвязь. Не как игрушка, а как часть боя. Командир должен управлять, а не надеяться, что его поняли по покачиванию крыла. Тщательная стрелковая подготовка, стрельба с короткой дистанции. Многие палят рано, потому что страшно сближаться.

– Это вы по себе знаете?

Серов не обиделся.

– Страшно всем. Просто одни потом учатся, а другие делают вид, что так и было задумано.

– Значит, так, – подвёл я итог. – Включаем вас в испытательную программу И-17 через НИИ ВВС и Особую комиссию. Формально – как лётчика для специальных испытаний. Александр Сергеевич даёт машину, программу и доступ к материалам. Но все замечания идут не только в КБ, но и ко мне.

Серов хотел что-то сказать, но передумал.

– Далее, – продолжил я. – Подготовьте записку: что нужно современному истребителю и современному лётчику. Пара, звено, вертикаль, связь, атака, отход, ведомый, отчёт после боя. Через неделю – первый черновик.

Серов выпрямился.

– Так точно.

– Не «так точно». Это не караульная служба. Думаете – пишете. Спорите – обосновываете. Не знаете – так и пишете: не знаю, надо проверить.

– Понял.

– И ещё. Если международная обстановка потребует отправки наших людей за рубеж, туда пойдут не только самые храбрые. Но и те, кто умеет вернуться с пользой для страны. Вы меня поняли?

Серов пристально посмотрел на меня своими светло-голубыми пронзительными глазами.

– Понял, Леонид Ильич.

– Хорошо. Можете идти!

У двери он остановился.

– Разрешите вопрос, Леонид Ильич?

– Спрашивайте.

– Вы правда считаете, что скоро будет где проверять всё это?

Я посмотрел на газету.

Испания ещё спорила о министрах, амнистиях и парламентских мандатах. Правые ещё не подняли мятеж, левые – ещё верили, что выигранные выборы означают выигранную страну. Но я-то знал, чем все кончится.

– Я считаю, товарищ Серов, что лучше быть готовым до того, как об этом напишут в «Правде».

Он коротко кивнул.

– Понял.

Стоило ему уйти, как в кабинет заглянул Дмитрий Федорович.

– Леонид Ильич, там к вам товарищ Поликарпов.

– Зови. И сам заходи, обсудим, как у нас дела.

Устинов исчез. Через полминуты вернувшись с Николаем Николаевичем.

Завязался разговор. Дела у Поликарпова шли неплохо: штурмовик прошел первые испытания. Я осмотрел протоколы. В глаза сразу бросились как прекрасные показатели бомбовой нагрузки (в перегруз – до 2-х тонн) так и крайне скверные скоростные характеристики.

– Что с горизонтальной скоростью полета? Сколько недобрали?

Поликарпов положил на стол лист с результатами облёта так, будто это была не бумага, а больной зуб, который он, наконец, решился показать врачу.

– Достаточно, чтобы неприятность нельзя было списать на прибор, погоду и настроение лётчика.

Устинов, сидевший сбоку с блокнотом, перестал крутить карандаш.

– В цифрах, Николай Николаевич.

Поликарпов коротко глянул на него.

– По расчёту ждали больше. Получили меньше примерно на три десятка километров в час. На отдельных режимах – хуже. Триста сорок– триста пятьдесят. И больше – никак.

Плохо!

Штурмовик Поликарпова, конечно, и не должен был ставить рекорды скорости. Два лобастых «Райт-Циклона», броня, вооружение, запас прочности, нормальная живучесть, возможность тащить бомбы и работать у земли – всё это не делало машину воздушной борзой. Я прекрасно понимал цену схемы. Двухдвигательный штурмовик, еще и с моторами воздушного охлаждения – это не истребитель, а летающий утюг моторами.

Но все равно, показатели были слишком малы. С такими скоростями их, чего доброго, начнут сбивать на острых курсах, а сопровождение наших скоростных истребителей будет крайне затруднено.

– Ну а как облёт в целом? – спросил я.

Поликарпов вздохнул.

– Машина летает, управляемость приемлемая. На взлёте тяжеловата, но без сюрпризов. Посадка нормальная. Полет на одном моторе возможен, вибрации – в пределах терпимого. Вооружение доводим, получили первые образцы пушки ШВАК. Главная проблема – скорость.

– Моторы?

– 'Райт-Циклоны дают приемлемую тягу. Не идеально, но жаловаться на них сейчас было бы нечестно.

– Винты?

– Регулируемого шага. Подбор ещё будем уточнять. Но винтом тридцать километров не выцарапаешь!

Устинов сделал пометку.

– Масса?

– Выросла, – признал Поликарпов. – Броня бесплатной не бывает. Вооружение тоже. Но рост массы учтён. В опытной машине всегда вылезает лишнее. Однако здесь не только масса…

– Ну что же. Давайте попробуем поработать с аэродинамикой. Показывайте подозреваемых! – сказал я.

Поликарпов сразу заметно оживился. Конструктору всегда легче говорить, когда перед ним не чиновник с «давай-давай», а инженер.

– Первое – капоты моторов. Мы их обжали насколько могли, но поток вокруг мотогондол ведёт себя не так чисто, как хотелось бы. Второе —маслорадиаторы. Их пришлось ставить с оглядкой на живучесть и обслуживание, а не только на лобовое сопротивление. Третье – сопряжение крыла с фюзеляжем. Вот здесь, – он ткнул карандашом, – может быть сильная турбулентность потока.

– Бронекоробка?

– Разумеется. Она хороша для лётчика, но аэродинамика её не любит. Четвёртое – подвески и узлы вооружения. Пятое – фонарь и гаргрот. Все стекла – прямые, вдь это прозрачная броня, она гнутой не бывает. Ну и качество внешней поверхности!

Устинов хмыкнул.

– Воздух у нас пока недостаточно политически воспитан.

– Воздух, Дмитрий Фёдорович, вообще форменный контрреволюционер, – сухо сказал Поликарпов. – И особенно на скорости.

Становилось понятно – дело обстоит примерно так же, как и у проекта И-17.

– Тридцать километров могут сидеть в сумме. Пять здесь, десять там, ещё семь на радиаторе, ещё сколько-то на подвесках.

– Именно, – сказал Поликарпов. – И если бы у нас была нормальная продувка, я бы сейчас говорил не «может быть», а «вот здесь плохо, вот это убрать, вот это оставить». А так мы занимаемся гаданием с карандашом.

Вот теперь стало по-настоящему неприятно.

– В трубе весь самолет продували?

Поликарпов невесело усмехнулся.

– В какой, Леонид Ильич? В той, которая должна была быть построена? Или в той, которая хорошо смотрится в отчётах?

Устинов поднял голову.

– Большая труба ЦАГИ?

– Она самая. Малая труба кое-что даёт. Но для такой машины этого мало. Штурмовик тяжёлый, с бронёй, радиаторами, мотогондолами, подвесками. Маленькая модель не отвечает на все вопросы. Она только подсказывает, где смотреть. А искать потом приходится лётчику собственной шкурой.

Вот значит как.

– Дмитрий Федорович, а что со стройкой комплекса труб ЦАГИ?

Поликарпов развёл руками.

– То, что и всегда! Должны. Обещают, согласовывают, жалуются на нехватку бетона, арматуры, оборудования, людей, электрики. То одно, то другое! ЦАГИ пишет бумаги, строители пишут бумаги, Москва пишет бумаги. Бумаги уже можно продувать вместо модели – настолько их много.

– По срокам насколько срыв?

– Достаточно, чтобы новые машины опять доводились по старой методе: выпустили в небо, посмотрели, кто вернулся, внесли поправки.

Поликарпов сказал это ровно. Но на донце слов я услышал сдерживаемую злость.

Нда… Нам с Яковлевым еще повезло с И-17 – смогли продуть в американской трубе. А вот у Поликарпова такой возможности не было.

– Николай Николаевич, – сказал я, – штурмовик закрывать никто не собирается.

Он посмотрел настороженно.

– Я не за себя боюсь, а за дело, Леонид Ильич. Нам нужна такая машина. Войскам нужен самолёт, который может висеть над передним краем, бить по батарее, по колонне, по переправе. И возвращаться, даже если по нему стреляли не только из винтовок. Но если скорость будет ниже допустимого, его начнут снимать даже старые истребители.

– Не надо делать из штурмовика истребитель, – сказал я. – Но летающий сарай мне тоже не нужен.

– Вот поэтому мне нужна труба.

Устинов аккуратно вставил:

– И сколько, по-вашему, даст продувка? Сразу вернёт тридцать километров?

Поликарпов повернулся к нему.

– Нет. Труба сама скорость не даёт – она лишь показывает, где мы её потеряли. А дальше уже работа: капоты, радиаторы, зализы, подвески, щели, поверхность. Может, вернём пятнадцать. Может, двадцать. Может, выясним, что надо перекомпоновывать узел. Но без продувки мы даже не знаем, где копать.

– То есть сейчас вы ищете в темноте, – сказал Устинов.

– Именно.

Я снова посмотрел на схему двухмоторной машины.

Инновационная двухбалочная схема, обещавшая отменную защиту задней полусферы, подкинула проблему: нужно было тщательнее обычного отработать аэродинамику. А у нас трубы нет.

– Давайте так, – сказал я. – Первое. Штурмовик продолжаете: никаких истерик и похорон. Второе. Готовите список аэродинамических проблем и возможности их решения по каждому пункту: что можно проверить в малой трубе, что – проверить натурно, ну и – что потребует большой трубы.

Поликарпов кивнул.

– Сделаю.

– Третье. Отдельно программа срочного снижения сопротивления. Капоты, радиаторы, сопряжения, подвески, поверхность. Но броню без отдельного решения не режете.

– Я и не собирался.

– Знаю. Но бумага должна это сказать. Иначе найдётся умник, который предложит снять броню и объявить победу над сопротивлением.

Устинов записал:

– Броню не трогать без решения комиссии.

– Четвёртое, – продолжил я. – Нужны данные по ЦАГИ. Кто ведет стройку, чего не хватает, какие сроки сорваны, сколько бетона, сколько арматуры, какое оборудование, кто конкретно отвечает. Не общие слова «строительство задерживается», а фамилии и цифры.

Устинов поднял взгляд.

– Москва?

– Москва.

Поликарпов устало сказал:

– Там сейчас всё Москва. Метро, Дворец Советов, улицы, жильё, набережные. До трубы в подмосковном городке у них руки в последнюю очередь доходят.

– Значит, пойдём к тому, у кого две руки и вся Москва на шее.

Устинов понял раньше Поликарпова.

– Бочаров?

Я кивнул.

– Позвони, запиши меня на прием к Николаю Пахомовичу. Надо разобраться, что у них там не выходит. А вы, товарищ Поликарпов, можете быть свободны!

Но у авиаконструктора, кажется, был ко мне еще один вопрос.

– Товарищ Брежнев. У военных, как я знаю, появилось требование на постройку ового самолета– истребителя танков…

– Знаю. Но давайте все же доведем до ума штурмовик!

– Да, я понимаю. Но если можно, я бы представил вам первые наброски…

– Хорошо. Наброски давайте. Но штурмовик – в первую очередь!