Текст книги "Леонид: Испания 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

На другой день я отправился на аудиенцию к руководителю московской парторганизации, Николаю Пахомовичу Бочарову.

Смешно иногда складывается жизнь. Когда-то я сам вытащил его из Харькова, протащил наверх и посадил в Москву вместо суетливого Никиты Сергеевича, которого удалось сплавить на целину до того, как он начал превращать столицу в личный трамплин. Хрущёв, конечно, и на целине мог накопать неприятностей – человек с такой энергией без неприятностей не живёт. Но это были уже не московские неприятности.

Бочаров был другим. Хозяйственник. Жёсткий, въедливый, не без хитрости. Не трибун, не балагур, в нездоровой страсти к кукурузе не замечен. Зато он, как никто иной, умел вести стройку, выбивать фонды, давить на подрядчиков и при этом не забывать, кто завтра будет писать на него докладную.

Мой человек? Ну, до известной степени.

В советской системе «мой человек» заканчивался там, где у него просили бетон, грузовики, рабочих и вписаться в чужие проблемы. После этого он становился хозяином своего участка и начинал считать, кого придётся ограбить ради твоей просьбы.

Когда мы вошли в просторный кабинет Николая Пахомовича, он даже не поднялся из-за стола, просто махнул нам с Устиновым на стулья и сдвинул в сторону раскрытую карту Москвы. Мы присели, невольно оглядываясь по сторонам. На стенах висели карты реконструкции Москвы: красные линии новых магистралей, пятна сноса, схемы метро, будущие площади. На отдельной тумбе стоял макет Дворца Советов – здоровенная ступенчатая мечта из гипса, которая одним своим видом буквально пожирала бетон, сталь и чужие нервы. Рядом лежали папки по Метрострою, по жилью, по мостам, по расширению улиц. Телефоны стояли в два ряда и то и дело трезвонили так, будто каждый хотел первым сообщить о новой катастрофе.

Сам Бочаров выглядел под стать кабинету: плотный, усталый, с красными веками и лицом человека, который уже утром успел поругаться с тремя наркоматами, двумя подрядчиками и погодой.

– Если вы за бетоном, Леонид Ильич, становитесь в очередь.

– Ну как же так? – полушутя, полувсерьез воскликнул я. – Вот ничего еще не сказал, а меня уже в очередь отправляют!

– Да тоже мне, секрет Полишинеля! Небось не хватило бетона для аэродинамической трубы? Ну так считайте: перед вами метро, Дворец Советов, мосты, жильё, набережные, коммунальщики и половина столицы с лопатами наперевес. А вторая половина пишет жалобы, что первая слишком шумит.

– Николай Пахомович, – сказал я, садясь поудобнее, – вы как-то неправильно расставляете приоритеты. У нас оборонный объект. Вот нет у нас трубы, значит истребители будут плохими. А ну как прилетят самолеты фюрера и дуче, да и разбомбят все эти ваши Дворцы Советов и прочие прожекты?

Бочаров нахмурился.

– Это хуже. Против обороны попробуй возрази – сразу станешь пособником Гитлера, Муссолини, врагом народа и шпионом польской Дефензивы!

Для наглядности я разложил перед ним схему штурмовика Поликарпова и справку по ЦАГИ.

– Вот смотрите. Машина облетана. Двухдвигательная, два «Райт-Циклона», броня, вооружение. Рекордов скорости никто не ждал, но недобор неприятный. Всю аэродинамику надо проверять! А делать это негде.

Бочаров взял лист, прищурился.

– Большая труба?

– Она самая.

– Строится!

– Ага. Как самолет Поликарпова. Он тоже летает. Только медленнее, чем надо.

Он положил схему обратно.

– Леонид Ильич, вы ведь не хуже меня знаете: у меня нет под столом склада с цементом. Первая очередь метро только открылась, город уже требует больше поездов. Вторая очередь разворачивается, проходчики не справляются, грузовики половину времени стоят: то топлива нет, то резины. Малые машины вообще как инвалиды – шин нет, колёса берегут, будто это золотой запас. На Дворце Советов фундамент жрёт материалы, как не в себя, да его еще и заливает: насосы воду гонят день и ночь. Улицы расширяем – под снос уйма зданий попадает, а всем надо жилье дать, и всем– внутри Садового кольца.

Он ткнул пальцем в карту.

– Здесь жильё. Тут – мост. Здесь – коллектор. Это – метро. Вот тут этот проклятый Дворец, чтоб ему сто лет в макете стоять. И все приходят с одной и той же песней: «Николай Пахомович, дай людей, дай бетон, дай грузовики, дай срок». А мне что, людей из гипса лепить?

– Гипс у вас уже занят Дворцом, – сказал я.

Бочаров устало усмехнулся.

– Вот именно.

Устинов открыл блокнот.

– По нашим данным, на критическом участке ЦАГИ не хватает не всего объёма сразу. Нужен первоочередной наряд на цемент, часть арматуры, бригада бетонщиков и согласование по электрике. Если пустить ночные рейсы, можно не лезть в дневной график Метростроя.

Бочаров посмотрел на него с интересом.

– Молодой, а уже умеете говорить неприятные вещи спокойно. Это Леонид Ильич научил?

– Жизнь, – сказал Дмитрий Федорович.

– Тогда жизнь у вас тоже вредная.

Он поднялся и подошёл к большой карте метро. Провёл толстым пальцем по линии.

– Вот смотрите. Первая очередь пошла, и сразу выяснилось, что Москва хочет ездить под землёй больше, чем начальство предполагало. Составы удлиняем. Пассажир идёт валом. Теперь вторая очередь. Глубже, сложнее, дороже. А сверху товарищ Каганович меня каждый день спрашивает: почему так медленно? Потому что под Москвой не газетная бумага, товарищи. Там грунт, вода, старые трубы, кабели, подвалы, чужие фундаменты и рабочий, которому надо платить, кормить и не убить его под обвалом.

– Ну, метро надо делать глубоким! – сказал я.

Бочаров обернулся.

– Вот вы сразу туда, где больнее.

– А вот Дворец Советов… Тут торопиться не надо.

Разумеется, я знал из будущего, что никакого Дворца так и не построят. А значит, все эти кубометры бетона сейчас льются зря. Но как бы это так пояснить Бочарову?

– Дворец Советов вещь конечно хорошая, – осторожно пояснил я. – Символы нужны, народ должен видеть, что страна строит не бараки, а красивое, грандиозное будущее. Но Дворец не возит рабочих, не связывает заводские районы, не разгружает улицы и не упрячет наших людей, когда по Москве начнут бить с воздуха.

Бочаров медленно потер лицо ладонью.

– Вы это товарищу Сталину так и скажете?

– Нет. Товарищу Сталину я скажу, что Дворец Советов как символ не должен душить стройки, которые обеспечивают устойчивость столицы, оборону и транспорт. Смысл тот же, зато безопаснее.

Бочаров посмотрел на макет Дворца. Гипсовая громадина торчала над тумбой, как памятник будущему, которому сильно не хватило средств.

– Понимаете, Леонид Ильич, – сказал он уже без шуток, – если я сниму материалы с декоративных работ, меня обвинят в непонимании политического значения столицы. Если сниму с метро – город встанет. Если с жилья – рабочие начнут жить в коридорах и писать во все инстанции. Если с труб ЦАГИ – вы придёте и скажете, что Бочаров тормозит самолёты.

– Уже пришёл.

– Вот именно. Куда ни кинь – везде чужая докладная. Прочем, гм, подрасстрельная!

– Значит, надо сделать свою бумагу сильнее чужой.

Устинов тут же подхватил:

– Можно оформить как первоочередное оборонное обеспечение испытательной базы авиации. Не «изъять у Москвы», а «перераспределить внутри строительных фондов столицы по оборонному назначению». С отдельным графиком поставок и ответственным от Моссовета.

Бочаров уважительно посмотрел на него.

– Красиво излагаете, молодой человек. Далеко пойдете!

Бочаров встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна. За стеклом Москва гудела, копала, пылила и ругалась. Город перестраивали так, будто старую Москву можно было просто стереть ластиком и начертить новую красным карандашом.

– Полностью я вам бетона не дам, – сказал он наконец. – У меня фонды не резиновые.

– Я и не ждал.

– Не перебивайте. Полностью не дам. Метро не трону. С Дворца тоже прямо снимать не буду – себе дороже. Но можно иначе. Есть резерв по ночным перевозкам. Есть бригада бетонщиков, которую держали под один участок набережной, – их можно сдвинуть на две недели. Есть цемент, который завис из-за ведомственной разборки. Если вашу бумагу дать сверху, его можно перекинуть на ЦАГИ. Арматуру – частично. По электрике поговорю с городскими. Но мне нужны точные объёмы.

– Будут.

– Не «сколько дадите», а точные. ЦАГИ любит писать, будто строит египетскую пирамиду и всё надо вчера. Пусть дадут критический участок. Сколько кубов, сколько тонн, сроки и фамилия ответственного. И чтобы потом не выяснилось, что бетон ушёл в какую-нибудь подсобную стенку, потому что главный инженер решил «заодно».

Устинов быстро записывал за Бочаровым.

– Контроль через Специнспекцию, – сказал он. – Ответственные от ЦАГИ, Моссовета и комиссии.

Бочаров вернулся к столу.

– Хорошо. По ЦАГИ завтра дам предварительный наряд. Через три дня – график. Ваш Устинов пусть свяжется с моим замом по строительству. Но вы, Леонид Ильич, мне должны будете!

Он потянулся за папкой, но я задержался.

– Николай Пахомович, есть ещё мелочь.

Бочаров медленно поднял глаза.

– Вот этого я и боялся. После вопросов обороны всегда начинается «мелочь», что вылезет дороже линкора!

Устинов опустил взгляд в блокнот, улыбаясь одними глазами. Предатель!

– Какой линкор, что вы! Вопрос-то мелкий, и на катер не потянет! На даче надо крышу покрыть железом, – сказал я. – Не дворец строить. Крыша толевая течёт. Нужны два-три толковых кровельщика и шестьдесят квадратов оцинковки. Оплата по расценкам. Людей с серьезных объектов не снимать: лучше из городской ремонтной конторы или проверенной артели. Чтобы сделали быстро и не украли половину.

Бочаров смотрел на меня секунд пять.

Потом откинулся на спинку кресла и засмеялся. Тихо, хрипло, почти без радости.

– Значит так. ЦАГИ – бетон и политическая крыша. А Брежневу, значит, – железная крыша? Хорошо устроились, Леонид Ильич!

– Вообще-то, я там иной раз работаю. Если мои бумаги по авиации зальёт дождём, ущерб обороне будет больше, чем от одной крыши.

– Умеете вы личное дело поставить на государственную высоту.

– Учился у лучших!

Бочаров покачал головой, но уже записал что-то на отдельном листке.

– Дам бригаду кровельщиков. Через ремонтную контору. Договаривайтесь на выходные дни, неофициально. Всё оплатите. Железо – по накладной!

– Согласен.

Устинов всё-таки не выдержал и кашлянул, пряча улыбку.

Я понимал, как это выглядит. Сегодня это смешная просьба между старыми знакомыми. Завтра – пункт в справке: «используя служебное положение». Послезавтра – вопрос на комиссии. В нашей стране быт никогда не был просто бытом. Он был сырьём для аппаратной войны.

Но крыша, зараза, действительно текла. Год простояла нормально, а в марте понеслось… А живем мы, между прочим, здесь и сейчас, и семья у меня не казенная. Лида и так меня почти не видит, для нее эта дача в Барвихе – можно сказать, свет в окошке. Да и бумаги по авиации я действительно не хотел сушить над печкой.

Бочаров подписал короткую записку, отложил её в сторону и поднялся, давая понять, что разговор окончен.

– Вы меня из Харькова в Москву привезли, – сказал он, пожимая мне руку. – Иногда думаю: лучше бы сразу в ссылку отправили. Там, говорят, хотя бы бетона не просят.

– Места были заняты. Никита Сергеевич в Казахстан уехал первым.

– Вот смотрите, вернётся ещё.

– Не каркайте, Николай Пахомович. У нас и без этого проблем хватает.

На лестнице Устинов догнал меня и тихо сказал:

– Бетон мы, кажется, получили.

– Получили.

– Но теперь вы должны товарищу Сталину объяснить, почему метро важнее Дворца Советов.

– Не важнее, – поправил я. – Срочнее. Как-нибудь объясню.

* * *

На следующий день мне позвонил Поскребышев. Как оказалось, в Москве нельзя было передвинуть кубометр цемента так, чтобы через час об этом не знали три секретаря, два наркома и один усатый человек с трубкой.

Взяв папки, я поехал.

В Кремле было тихо. Поскрёбышев встретил меня без лишних слов, провёл, открыл дверь.

Сталин стоял у стола и смотрел на разложенные бумаги. На верхнем листе я сразу узнал схему Поликарповского штурмовика. Значит, докладывали быстро.

– Пришли, товарищ Брэжнев, – сказал он, не оборачиваясь. – Хорошо.

Я остановился у стола.

– Здравствуйте, товарищ Сталин.

Он кивнул, взял трубку, набил табак не спеша.

– Говорят, вы уже и московским бетоном распоряжаэтесь!

Вот оно.

Оправдываться было нельзя. Оправдание сразу ставит человека ниже обвинения.

– Не распоряжаюсь, товарищ Сталин. Пытаюсь не дать сорвать авиационные испытания.

Сталин повернулся.

– Бетон теперь – тоже авиацыя?

– Если из него строят аэродинамическую трубу – да. Вы давали на посройку новых труб ЦАГИ два года. Срок вышел, они не готовы. И что делать?

Он усмехнулся краем рта.

– Смело. Ну, докладывайте.

Я открыл лист со штурмовиком.

– Поликарпов облетал новую машину. Двухдвигательная, два «Райт-Циклона», неплохая броня, отличное вооружение, способен работать по переднему краю. Не набирает скорости!

– Самолёт плохой?

– Рано говорить. Машина нужная, но сопротивление выше расчётного. Капоты, радиаторы, сопряжения, бронекоробка, подвески. Всё это надо продувать. Без большой трубы ЦАГИ конструктор гадает, а лётчик потом проверяет догадку собственной шкурой.

Сталин слушал, постукивая мундштуком о край пепельницы.

– Малых труб мало?

– Для отдельных решений – хватает. Для такой машины – нет. И это касается не только штурмовика. И-17, скоростные бомбардировщики, капоты моторов, радиаторы, будущие высотные машины. На глазок можно только сарай строить. Скоростной самолёт так не получится.

Сталин поднял глаза.

– Вы любите резкие слова. Почему пошли к Бочарову, а не через наркомат?

– Потому что наркомат пришлет грозную бумагу, ЦАГИ – напишет ответ. Строители попросят уточнить фонды. Москва скажет, что всё распределено. Через месяц мы получим три папки бумаг и ни одного куба бетона. А Бочаров держит московские стройки за горло. Без него труба будет стоять в очереди за метро, Дворцом Советов, набережными, мостами и жильём.

– И вы рэшили очередь изменить.

– Я решил показать, что оборонная испытательная база не должна стоять после декоративных работ.

Сталин слегка прищурился.

– Декоративных?

Слово получилось опаснее, чем следовало. Я сам это понял, едва произнёс.

– Не в смысле ненужных, товарищ Сталин. Но, скажем, тот же Дворец Советов. Он нужен, как символ. Но после того, как мы построим действительно первоочередные объекты. Мы же не в Древнем Египте, пирамиды строить!

Сталин выпустил клуб сизого дыма.

– Значит, Дворец Совэтов вам не нравится!

– Нравится. Красивейший объект, самый лучший. Сразу после труб ЦАГИ.

– Дворец – это не просто дом, – сказал он наконец. – Это знак. Для своих и для чужих. Страна должна видеть, что строит большое.

– Согласен.

– А вы приходите и говорите: подземка и трубы важнее.

– Срочнее, – поправил я. – Не важнее. Срочнее. Дворец должен венчать сильную Москву, а не вытягивать из неё последние жилы. Если город задыхается без транспорта, если оборонные стройки стоят, если ЦАГИ не может дать трубу авиации, то символ получится дорогой, но плохо подкреплённый.

Сталин остановился у карты.

– Бочаров так же думает?

– Бочаров думает, как человек, у которого все требуют бетон и никто не спрашивает, откуда его взять.

– Он ваш человек.

– Был моим харьковским человеком. Теперь он – московский хозяин. Это две разные породы Бочаровых.

Сталин усмехнулся.

– Бочаров даст ЦАГИ бетон?

– Частично. Не всё, что надо, однако достаточно, чтобы критический участок сдвинулся.

– И крышу на даче вам тоже даст?

Вот теперь внутри стало холодно. Прослушивают кабинет Николай Пахомыча. Сто процентов!

– Товарищ Сталин, если считаете неправильным – откажусь.

Сталин смотрел на меня несколько секунд, потом неожиданно хмыкнул.

– Нэ надо. Бумаги по авиации должны быть сухими.

Я промолчал.

Смысл был понятен: знаю. Не только про бетон, но и аро крышу тоже. Про любую мелочь, которая завтра может стать большим делом.

Сталин сел, отодвинул справку по Бочарову.

– Я, собствэнно, вот о чем хотел поговорить: вы на Семнадцатом съезде стали кандидатом в члены ЦК.

Переход был такой резкий, что я сначала не понял, куда он ведёт.

– Так точно.

– Ждать Восемнадцатого долго. Работа у вас уже не кандидатская. Специнспекция. Особая комиссия. Армия. Моторы. Авиация. Теперь Москва и бетон. Нельзя давать человеку работу члена ЦК и оставлять его с правами кандидата.

– Надо будет перевести вас в члены Центрального Комитета. Оформим как положено. Ждать съезда не будем.

Он сказал это почти буднично, но меня охватила волна радости, сами собой расправились плечи.

– Это большая честь, товарищ Сталин.

Большая честь. И большой прицел на спине.

Кандидат в члены ЦК ещё мог иногда притворяться полезным специалистом при вожде. Член ЦК становился политической фигурой. А политических фигур в нашей стране сначала поднимали повыше, чтобы потом всем было видно, как они падают.

Но отказаться было невозможно, да и глупо. Новый статус давал рычаги. Наркоматы, парторганизации, директора заводов, военные управления – все они гораздо лучше понимали печать ЦК, чем умные доводы.

Просто за каждый рычаг приходилось платить.

Сталин, кажется, прочёл часть мыслей по лицу.

– Не радуетесь.

– Думаю, как соответствовать.

– Я за вас ужэ подумал. Вот, возьмите!

И протянул мне красную папку. На ней не было ни самолётов, ни метро. Только сухая надпись: Конституция.

– И ещё одно дело. Новая Конституция. Вам надо включиться. Страна изменилась. Классы изменились. Надо закрепить победы социализма. Надо дать миру понятный текст. Враги говорят, что у нас диктатура без прав. Мы покажем права. Они говорят, что рабочие и крестьяне у нас ничего не решают. Мы покажем советскую демократию! Народ должен понять, враг – подавиться.

– Что именно требуется от меня?

– Предложения по образованию, науке и технике. Ну и оборона.

Я посмотрел на папку.

Конституция тридцать шестого года.

В моей памяти она стояла странным памятником. Самая демократическая бумага в самой недемократической реальности. Витрина, отполированная до блеска, за которой шли аресты, страх, показательные процессы и аппаратная мясорубка. Я мог сколько угодно знать будущее, но сказать это вслух было нельзя. Да и не в этом была задача.

Меня только что повысили и тут же отправили красить фасад.

Но иногда в фасад можно заложить арматуру.

Глава 8

Несмотря на новое задание, я все еще чувствовал, что по теме аэродинамической трубы мною сделано далеко не все.

Нет, на бумаге всё уже выглядело прилично: Бочаров дал предварительный наряд, цемент обещали, арматуру частично нашли, бригаду должны были перебросить. Но я-то знал, что пока не посмотришь, что происходит «на земле», все равно не поймешь, что там реально твориться. Поэтому следующим утром я огорошил Устинова заявлением:

– Дмитрий Федорович, я думаю, надо бы нам съездить на место. Что-то на душе тревожно!

– В ЦАГИ? – уточнил тот

– На стройку.

Ехали без лишней свиты. Мой Студебекер летел через весеннюю Москву, наконец-то почти полностью покрытую асфальтом. Мимо проплывали кучи грязного снега у тротуаров, доски над весенними канавами, грузовики с кирпичом, лошади, рабочие в ватниках, трамваи, люди с портфелями и многочисленные московские стройки.

У ворот стройки ЦАГИ нас встретил инженер Селиванов, надзиравший за строительством: молодой, худой, с красными глазами и папкой под мышкой.

– Ну, как тут у вас дела? – вместо приветствия сразу спросил я. – Сдвинулось ли с мертвой точки?

Он начал докладывать прямо на ходу:

– После решения по выделению дополнительных фондов подвижки есть, Леонид Ильич. Наряд на цемент предварительно согласован. По арматуре обещают частично закрыть критический участок. Бетонщики должны прийти со следующей недели. Если подвоз не сорвут, можно будет…

– «Если подвоз не сорвут», – повторил я.

Селиванов споткнулся на слове, Устинов посмотрел на меня и достал блокнот.

Мы прошли за ворота. Труба была частично отлита, но контуры еще не определились: со всех сторон ее окружала дощатая опалубка и леса. Наверх опалубки вела грандиозная дощатая эстакада. Рядом возвышалась вторая опалубка – для исследования восходящих потоков, парашютирования и штопора. Чуть дальше виднелся фундамент третьей трубы – винтовой.

Кругом стояли связанные вручную арматурные каркасы, настилы, лебёдки, штабеля досок, тачки, мокрые следы колёс. Где-то стучали молотки, орали рабочие, скрипела лебёдка, поднимая бадейку с цементом.

В общем, будущая аэродинамическая труба пока выглядело крайне ненаучно. Какой-то деревянный скелет в грязи.

– Вот здесь пойдёт основной фундаментный участок, – торопливо говорил Селиванов. – Если успеем принять бетон по графику…

Договорить он не успел.

За спиной взревел мотор. К опалубке, дёргаясь на колеях, подполз грузовик. В кузове плескалась серая масса, с бортов уже тянулись подсохшие светло-серые корки. Из заднего угла тонкой струйкой стекало цементное молоко, оставляя на досках грязный след.

Рабочие сразу кинулись к борту. Один полез на колесо, второй дёрнул запор, третий уже матерился на застрявший ком у задней стенки. Бетон нехотя пополз вниз по деревянному желобу.

Я смотрел на кузов и первые несколько секунд не понимал, что это вообще такое. Потом дошло. Они возят бетон не миксерами, и даже не самосвалами. Тут применять обычные грузовики! Привозят, вручную вываливают его в яму, а оттуда рабочие лопатами закидывают бетон в тачки и по эстакаде возят наверх, сваливая в опалубку. Капец! Да так фараоны, наверно, еще строили!

– Почему возите бетон в кузове? – спросил я. – Это же крайне неудобно, и потери большие!

Инженер Селиванов удивился так искренне, что сразу стало ясно: вопрос для него звучит странно.

– А в чём же ещё, Леонид Ильич?

Ндааа… Вот так и выглядела настоящая техническая отсталость. Да тут и вредителей не надо! Грамотный, умный инженер смотрит на тебя и не понимает, какой ещё способ ты имеешь в виду.

– В барабане, – сказал я. – Вращающемся. На автомобиле. Называется автобетоносмеситель, или «миксер».

Инженер недоуменно моргнул, прораб рядом хмыкнул и сплюнул в сторону.

– В жизни этаких барабанов не видел. Бетон у нас видит кузов, лопату и нас. Больше ему пока партия ничего не дала.

Между тем рабочие уже закидывали бетон в тачки. Мне страшно стало от мысли, что будет с поясницами этих людей к концу смены.

– Быстрее! Он уже схватывается!

Кто-то потянулся к ведру с водой.

Селиванов резко повернулся:

– Не лить! Я сказал – не лить!

– Так он колом встанет! – огрызнулся рабочий.

– Лучше колом, чем потом вместо бетона – каша!

Откуда везёте? – уточнил я.

Инженер поморщился.

– Часть – мешаем здесь. Но наши мешалки малые, на такие объёмы не тянут. Часть возим с бетонного узла на окраине Москвы. Когда машины идут ровно, то еще терпимо. Когда задержка, пробка, поломка, лошадь поперёк, милиционер с проверкой – смесь начинает схватываться еще в дороге.

Он кивнул на кузов.

– Вот смотрите. Сначала расслаивается, бетонное молоко уходит сквозь щели, у борта все подсыхает. В жару еще хуже: он приходит уже наполовину схватившийся. Сейчас ещё не лето, а уже ругаемся. Если подлить воды – уложить легче, но прочность гуляет. Не подлить – люди не успевают принять. Потом кузов чистят ломами. И все делают вид, что потери нормальные, потому что другого способа нет.

– Сколько теряете? – спросил Устинов.

Селиванов вопросительно посмотрел на прораба. Кравцов вернулся от рабочих, вытер руки о ватник.

– Как считать, Дмитрий Фёдорович. Что пролили – видно. Что к бортам пристало – видно. Что водой испортили – в бумаге не видно, зато потом бетон крепость не покажет. Если честно писать, нам всем жить сильно труднее станет.

– Пишите честно, – сказал я.

Кравцов прищурился.

– Тогда начальству в отчетности поплохеет.

– Ничего. Ему полезно.

Прораб посмотрел на меня, потом на Устинова. Видимо, решил, что перед ним люди опасные, но не совсем бесполезные.

– Нам бы людей добавить. Или, еще лучше, толковый РБУ поставить рядом. Да куда там – все на Москву идет, Метрострой и все такое!

– Автобетоносмеситель нужен, – сказал я.

Слово прозвучало слишком современно. Селиванов даже чуть наклонил голову.

– Авто… что?

– Машина для перевозки бетонной смеси с перемешиванием, – поправился я. – Барабан на шасси, внутри – лопасти. Привод от коробки отбора мощности или отдельный двигатель. Пока едет – смесь равномерно промешивается. На месте – выгрузка через лоток. И автомобильную эстакаду бы построить, чтобы сразу из миксера в опалубку лить.

Устинов быстро записывал, а Селиванов делал круглые глаза.

– Такую машину можно сделать?

– Конечно. И эстакаду – тоже.

Пока шла выгрузка, я прошёл поближе к грузовику. Рабочие уже почти выгрузили смесь. На дне кузова оставалась серая корка. Один бил по ней лопатой, второй скрёб железным скребком. Машина, которая должна была возить, теперь стояла и превращалась в таз для строительной грязи.

А ведь несложный миксер мог бы сильно поправить дело!

Всего-то: цилиндр или груша, винтовые лопасти, редуктор, водяной бак. Отдельный привод, чтобы груша вращалась, даже если мотор машины заглохнет. Реверс или хотя бы режим выгрузки. Всё это можно было нарисовать, посчитать, собрать, сломать, усилить и снова собрать.

Но беда в том, что бетон – не мешки с ватой. Это очень тяжёлая живая масса, которая болтается, меняет центр тяжести, колышется на ухабах и требует от шасси огромной грузоподъёмности.

ГАЗ-АА для этого был слаб. ЗИС-5 уже лучше, но нормальный строительный объём быстро поставит его на колени. ЗИС-6 интереснее: три оси, больше грузоподъёмность, запас по раме. Но и там вопросы – привод, проходимость, ресурс, тормоза, грязь стройки.

– Дмитрий, запиши! Срочно делать миксер, поручив конструкцию НАМИ. Не красивую машину для выставки – рабочую штуку, чтобы пахала и не жужжала. Первый вариант на ЗИС-5 или ЗИС-6, что быстрее. Пусть считают объём, привод, устойчивость, разгрузку, очистку. Испытания – здесь и на Метрострое.

И вот тут меня догнало прошлое. Моё собственное, двухлетней давности.

Америка, тридцать четвёртый. Телефонный голос Грачёва из Индианаполиса, звенящий от плохо скрытого торжества. Он заключил договор с Мармон-Херрингтон, умеющей делать передние ведущие мосты, раздаточные коробки, шарниры равных угловых скоростей. Фирме заказали чертежи для переоборудования «Фордов», которые были почти нашими ГАЗами. Доллары. Пушнина через Амторг. Соболь, чернобурка, чья-то богатая американская жена, которая любила меха.

И заказ на Студебеккер.

Тогда я думал прежде всего о войне, и тягаче, который вытащит любую пушку. Мы тогда заказали Студебеккеру проектирование мощного 10-тонного грузовика. Где он, что с ним?

– Дмитрий Фёдорович, – сказал я, – поднимите материалы по полному приводу. ГАЗ, ЗИС, всё, что шло по линии Мармон-Херрингтон. Что освоено, что лежит, кто тормозит, какие опытные машины есть. Мне думается, Грачев там уже развернулся.

Устинов кивнул.

– Грачёва вызвать?

– Обязательно.

Устинов записал и сказал:

– Куйбышев поддержит?

– Думаю, да. Мы с ним всегда находили общий язык. Да и полноприводные машины стране нужны!

– Значит, готовим проект постановления? В каких формулировках?

– «О создании автомобильной машины для перевозки и перемешивания бетонной смеси для крупных оборонных и транспортных строек». Первые потребители: ЦАГИ, Метрострой, Дворец Советов, гидростройки.

Селиванов оживился:

– Дворец тоже включить?

– Конечно. Иначе нам скажут, что мы тянем одеяло только на себя. А так машина нужна всем, не одной лишь армии.

Кравцов хмыкнул:

– Ну, если Дворцу понадобится, тогда, может, и нам дадут.

– Правильно рассуждаете, товарищ прораб. Поэтому он и в списке.

Устинов наконец дописал название постановления.

– Сроки для НАМИ?

– Эскиз – две недели. Макет узлов – месяц. Опытный образец – как только найдут шасси и мастерскую. Без обычного «требуется всестороннее изучение зарубежного опыта». Зарубежный опыт у нас в голове и частично в папках. Пусть рисуют.

– А если скажут, что нет такого класса машин?

– Тем лучше. Значит, никто не будет доказывать, что он главный специалист и всё знает.

Селиванов тихо спросил:

– Леонид Ильич, а до этой машины нам как быть?

– До этой машины – временные меры. Первое: ближний замес максимально на месте, даже если малые мешалки. Второе: график подвоза не «когда машина нашлась», а по окнам приёмки. Третье: контроль времени от замеса до укладки. На каждый рейс. Четвёртое: запрет подливать воду без отметки инженера. Пятое: кузова подготовить – в деревянные не лить, обшить металлом, покрыть смазкой, чтобы меньше прилипало. Шестое: отдельная бригада на приём смеси, чтобы грузовик не стоял, пока все ищут лопаты. Экскаватор есть?

Кравцов кивнул.

– Наладьте слив прямо в ковш экскаватора и подачу в опалубку. Производительность резко вырастет.

Закончив фонтанировать идеями, я ещё раз прошёлся взглядом по опалубке.

Будущая аэродинамическая труба пока выглядела крайне неприглядно. Но когда-нибудь здесь пойдут потоки воздуха, будут продувать в разных режимах модели самолётов, применять хитрые датчики, сложные таблицы и расчёты. Поликарпов перестанет гадать, что у него получается с аэродинамикой, Яковлев – ездить в Америку на продувки. Новая авиация получит не только таланты, но и измерение.

А сейчас вся эта будущая точность зависела от того, как быстро рабочий соскребёт бетон с кузова.

Мы пошли обратно к машине, а за спиной снова закричали у опалубки. Подошёл следующий грузовик.

Вернувшись в рабочий кабинет, я сразу стал наводить справки по автопрому. Через час на столе уже лежали первые папки: американская документация, переводы, фотографии узлов, справки по ГАЗу и ЗИСу, испытательные листы с пометками карандашом.

Грачёв, как оказалось, находился в Москве. Вскоре он оказался в моем кабинете. Когда Виталий Андреевич вошел, я невольно улыбнулся, встал и крепко пожал ему руку. Ещё с прошлой жизни мне очень нравились такие энтузиасты своего дела. Не надо признать, что при Советской власти они явно чувствовали себя лучше, чем в моем времени.

– Добрый день, Виталий Андреевич. Вы какими судьбами в Москве?

– Добрый, Леонид Ильич. Ловко вы меня перехватили! Ведь я уже послезавтра уезжаю в Среднюю Азию: будем проводить Каракумско-Памирский автопробег! Поеду на полноприводной ГАЗ – АААА!

– Вот об этом, Виталий Андреевич, я и хотел с вами поговорить. Два года назад мы закупили в Америке технологии полного привода. И где эти полноприводные машины?

Несмотря на некоторую резкость вопроса, Грачёв не обиделся. Молча раскрыл папку, вынул несколько листов, фотографии, кальку с узлом переднего моста и положил всё передо мной.

– В металле есть, Леонид Ильич. В войсках – пока нет.

Устинов, сидевший сбоку, сразу насторожился.

– Вот с этого места подробнее.