Текст книги "Леонид: Испания 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16

Ровнёхонько через десять дней Сталин собрал нас снова.

Орлов сидел у стены, разложив перед собой эскизы кораблей – красивые и гладкие, как надгробия ещё живой промышленности. Орджоникидзе перелистывал расчёты. Ворошилов курил, щурясь в сизый дым.

Сталин посмотрел на мою папку.

– Ну что, товарищ Брэжнев, подготовили прэдложения?

– Подготовил. Только давайте сначала послушаем Владимира Митрофановича – чтобы мне было от чего отталкиваться.

Сталин кивнул, и Орлов поднялся.

Доклад он выстроил толково, от малого к большому. Завершить «Киров» и «Ворошилов». Заложить крейсера улучшенного типа – «Максим Горький» уже стоит в плане Балтийского завода. Продолжить серию эсминцев проекта семь, корпуса которых растут на стапелях Ленинграда и Николаева. Лидеры, танкеры, плавучие мастерские, транспорты снабжения. Расширить строительство подводных лодок.

– Разумно, – вставил Орджоникидзе, не отрываясь от расчётов.

– Теперь поп поводу наших основных кораблей, – произнес Орлов и сменил лист на подставке. – Тип «А» – сорок пять тысяч тонн, девять орудий в четыреста шесть миллиметров, броневой пояс триста миллиметров. Тип «Б» – поменьше, для закрытых морей, шесть орудий того же калибра. Без тяжёлых кораблей флот навсегда останется заперт у своих берегов! Школа кораблестроения не рождается в канцелярии: чтобы научиться строить линкоры, надо строить линкоры.

– Смело, – хмыкнул Ворошилов. – А воевать этой красотой когда собираетесь?

– Головной корабль – к сорок третьему году.

Сталин вынул трубку изо рта.

– А что «Фрунзе»? Вы прэдлагали восстановить.

Орлов ответил не сразу – и ответил неожиданно.

– Мы ещё раз обследовали корпус. Я снимаю это предложение, товарищ Сталин. Восстановление съест десятки миллионов и три года, а получим корабль прошлой войны. Если программа будет принята, «Фрунзе» надо разбирать. Стволы и броня пригодятся береговой обороне.

Вот это было сильно. Начальник морских сил без колебаний жертвовал старьем, расчищая стапеля под эскадру мечты.

Сталин прищурился.

– В прошлый раз вы говорили – «Фрунзе» восстановить можно.

– Если мы построим новый флот – в старом корпусе не будет необходимости!

– Харашо, – сказал Сталин, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на уважение. – Товарищ Брэжнев, теперь вы. Только нэ говорите нам, что линкоры нэ нужны. Это мы уже слышали.

– Не скажу. Наоборот: я согласен с товарищем Орловым.

Орлов, не успевший сесть, так и замер.

– С чем именно?

– С тем, что школа появляется только в работе. Вот только вы предлагаете начать обучение сразу с выпускного экзамена.

– Вы опять хотите отложить линкоры!

– Минимум до сорок первого года. К тому времени достроим крейсера и эсминцы, получим опыт их службы, освоим турбины и большие редукторы, подготовим Судострой. Тогда станет ясно, какой линкор нам нужен и где его строить.

Про себя же я добавил: в сорок первом нам будет не до линкоров.

Сталин скептически посмотрел на меня сквозь табачный дым.

– Удобный срок, товарищ Брэжнев. Далеко стоит. Рукой нэ достать.

Орлов тут же ожил:

– И чем флот будет воевать до сорок первого? Танкерами? Учтите: цикл постройки линкора – не крейсерский. Если мы хотим в сороковых годах иметь современные тяжёлые корабли – начинать надо уже сейчас!

– Начинать надо с того, что мы сумеем закончить, – ответил я, раскрывая папку. – Товарищи, прежде всего скажу о том, что изменилось на море: решающим оружием становится не ствольная артиллерия, а авиация! Ещё пятнадцать лет назад американец Митчелл утопил бомбами трофейный линкор «Остфрисланд». Целый линкор, товарищи. С воздуха!

– На полигоне! – отмахнулся Орлов. – Корабль стоял на якоре. Без хода, зенитного огня, без борьбы за живучесть.

– Верно. Потому американцы и не успокоились – десять лет гоняют авианосцы на манёврах. В двадцать девятом «Саратога» условным ударом вывела из строя Панамский канал: её самолёты пришли, откуда их не ждали, и ушли безнаказанными. Отчёты публиковались, могу принести переводы.

– На манёврах всё условно.

– А тоннаж безусловен. Авианосцы уже имеют Англия, Америка, Япония, Франция. Германия в этом году заложила «Граф Цеппелин». Все ошибаются, один Советский Союз прав?

Сталин слушал молча, только дым из трубки пошёл чаще.

– Флот надо прикрыть сверху, – продолжал я. – Один самолёт с бомбой перечёркивает семь лет стройки за несколько минут. Значит, новым крейсерам и эсминцам – сильное зенитное вооружение и настоящее управление огнём, старые – переделывать. А эскадре нужен собственный аэродром.

– Флот прикроют истребители с береговых аэродромов, – сказал Орлов.

– Не успеют. Пикировщик замечают за десять минут до удара, а истребителю с берега лететь полчаса. Постоянное дежурство над эскадрой? Никакого моторесурса не хватит, лётчики сожгут машины впустую. Аэродром должен ходить вместе с флотом. И вот ещё что, Владимир Митрофанович. Авианосец нужен и вашим линкорам: разведка за горизонтом, корректировка огня на предельных дистанциях. Без воздушных глаз ваш тип «А» – слепой богатырь с дубиной.

Орлов хотел было возразить – и не стал. Этот довод был в пользу флотуа.

– Только не рисуйте нам чудо-оружие, – проворчал Орджоникидзе. – Палубная авиация – тот еще цирк на проволоке.

– Не буду. Сложностей тут хватает, согласен. Но именно поэтому нужно начинать прямо сейчас!

Сталин вынул трубку.

– Что ви прэдлагаете конкретно?

– Первое. Достраиваем крейсера и эсминцы, к ним – два малых авианосца на небронированных торговых корпусах. Спроектировать их надо предельно просто и функционально, чтобы промышленность справилась. На них учимся. Кое-что можно заказать в Америке – крейсер ПВО, а лучше и авианосец: наши верфи заняты, а американцы деньги любят. Второе – морская авиация берегового базирования. Пикирующий вариант СБ уже поручен Архангельскому. Дальний морской разведчик можно сделать на базе бартиниевской «Стали-7», машина для этого будто рождена. И еще – купить у американцев летающую лодку «Консолидейтед» вместе с лицензией: она только становится на серию, лучше её сейчас нет ни у кого. Третье – торпедные катера и десантные средства. А когда изучим, насколько авиация опасна современному линкору, и подтянем школу – заложим свои линкоры, по последнему слову. Но не сразу в пятьдесят тысяч тонн!

Сталин прошелся по кабинету, раздумывая над моими словами.

– Позиция товарища Брэжнева кажется взвешенной. – наконец изрек он, весь окутавшись при этом сизым табачным дымом. – Дэйствительно, воэнно-морские новинки не следует забывать. Давайте решим так: в СССР реализуем пока крейсера и эсминцы, а авианосцы и линкоры попробуэм заказать в Амэрике. Там у Молотова есть какие-то подвязки, пусть попробуэт…

Орлов, кажется, таким решением вполне удовлетворился. Заказ линкоров в США мог бы даже ускорить дело. Но отступать он не собирался:

– А Сормово? Вы обещали объяснить, что флот получит вместо завода.

– Да, – поддержал Иосиф Виссарионович. – К чему придем по заводу 112 – танки или флот?

– Есть предложение, которое закрывает оба вопроса разом, – сказал я. – Танковую программу Сормово сохраняет, но и флотские задачи на себя берёт.

Орлов вздернул бровь.

– Поясните?

– Полностью возвращать завод судостроению не нужно. Там целы старые стапельные места, корпусные мастерские и люди, которые ещё помнят корабельную работу. Выделяем их в отдельное производство – со своим начальником, своим планом и фондами. Танковые цеха оно не затронет.

– Что строить будете? – спросил Сталин.

– Самоходные десантные паромы.

Орлов поморщился.

– Баржи?

– Именно. Дешевле корабля, быстрее понтона и полезнее обоих.

Тут же я выложил эскиз, который накануне набросал собственноручно. Два длинных стальных поплавка, соединённые поперечными балками; сверху грузовая палуба, на корме моторные отделения, в носу съёмные сходни. Никаких изящных обводов, броневых поясов и адмиральских салонов – в профиль сооружение напоминало две галоши, на которые положили дверь. Про себя я звал его «зибелем», по фамилии немца, которому в этой истории уже не суждено его придумать.

– В открытом море вашу дверь перевернёт первой же волной, – возразил Орлов.

– Поэтому первый вариант – для рек, лиманов и прибрежной воды. Морской получит понтоны выше, закрытый нос и усиленные связи.

– Скорость?

– Шесть-семь узлов у дешёвого варианта. До девяти – у морского.

– Сколько везёт?

– Шесть Т-26 или два Т-28М с запасом плавучести. Или, вместо танков – батарею с тягачами, грузовики, роту пехоты.

Ворошилов оторвался от чертежа.

– Выгрузка прямо на берег?

– Подходит носом, выбрасывает сходни, танки уходят сами.

– А если берег топкий?

– Сначала высаживаются сапёры.

Орлов провёл пальцем по понтону.

– Из Сормово вы её на Чёрное море не проведёте.

– И не собираюсь. Паром разбирается на секции: балки, настил, моторные блоки – всё грузится на железнодорожные платформы и собирается на месте силами экипажа и ремонтной роты. Двигатели у речного – серийные автомобильные, по два на вал через общий редуктор. Морскому понадобятся судовые дизели.

– Сколько времени займет сборка?

– Первый образец соберут за неделю. Отработаем крепления – уложимся в два дня.

– На бумаге, – заметил Орлов.

– Поэтому начинаем с трёх опытных: один гоняем на Волге, второй на Балтике, третий в Севастополе. После зимних испытаний решим, что от чертежа оставить, а что выкинуть вслед за автором.

Сталин усмехнулся в усы.

– Харашо. Что ещё?

Под пытливыми взглядами собравшихся я вытащил второй лист. Низкий катер без рубки; вместо рулевого – сервоприводы, радиоприёмник и гироскопический указатель курса, в носу – заряд.

– Экипаж где? – поднял брови Орлов.

– На берегу или в самолете.

– Катер сам поплывёт?

– Да, с управлением по радио.

Сталин взял лист.

– И сам найдёт вражеский корабль?

– Нет, думать он не умеет. Оператор ведёт его с берегового поста, самолёта или другого катера: руль вправо, руль влево, больше газа. В носу – до полутонны взрывчатки.

Ворошилов присвистнул.

– И этим – в борт линкору?

– Такая штука разнесёт что угодно: порт, мост, транспорт на якоре, боновое заграждение. А в мирное время это движущаяся мишень для учёбной стрельбы флота.

– И чем это отличается от того, что делают у товарища Бекаури?

– Остехбюро проектирует дорогостоящие скоростные катера для открытой атаки. А мы создадим дешевое средство для скрытного нанесения ударов, преимущественно – в темное время суток.

Орлов накрыл чертёж ладонью.

– Вы же понимаете, что это не замена настоящему флоту. И успехи Остехбюро с катерами волнового управления сильно… хм… преувеличены. Оборвётся связь – катер уйдёт неизвестно куда. Поставят помеху – повернёт обратно. Оператор потеряет цель в дыму. Волна зальёт аппаратуру.

– Всё так. Только неудачный катер – это сильно дешевле неудачного линкора.

Сталин снова посмотрел на рисунок.

– Катер с бомбой, но без моряка. Удобная вэщь. А танковое производство нэ встанет?

– Нет, мы считали. Мастерские отдельно, свои люди, свой план. Танковые станки и сборочные площади брать запрещаем.

– Где возьмёте металл?

– Понтоны – из некондиционного листа. Корпуса катеров – дерево и фанера. Начнём с трёх паромов и шести катеров: от такого заказа завод не надорвётся.

Сталин выслушал и отложил трубку.

– Значит, так и запишем. Сормово остаётся танковым заводом, программу Т-32 продолжать. Для флота – отдельная судостроительная мастерская: опытные паромы и радиокатера. Работайтэ вместе, нэ ссортесь!

Итак, вопрос о Большом флоте пока подвис. Вопрос с линкорами удалось замотать до сорок первого, а вместо них пробить действительно нужные вещи. Сормово осталось за танками, но от моря окончательно не ушло: в старых корабельных мастерских начали собирать стальные понтоны, редукторы и первые неуклюжие БЭКи.

Так или иначе, завод № 112 мне удалось отстоять. Правда, в нагрузку я получил собственную кораблестроительную программу.

Как будто других задач было мало…

* * *

Пока мы возились с внезапно распухшим и зачесавшимся флотом, из Испании пришли тревожные вести.

Первые суда разгрузились благополучно. Но дальше начался типично испанский бардак.

Правительство требовало отправить танки под Мадрид. Каталонцы заявляли, что часть техники оплачена провинциальным правительством и должна остаться у них. Анархисты доказывали, что оружие полагается тем, кто уже держит фронт, – и порывались отбить военные грузы силой. Портовый комитет не выпускал грузы без своей печати, военное министерство не признавало печати портового комитета. Коммунисты пытались навести хоть какой-то порядок – и только наживали себе врагов.

И-15 испанцы хотели поднять в воздух сразу после сборки. Их не интересовало, что пилоты не успели освоить самолёт, а механики ещё проверяли проводку и топливную систему. На юге не хватало истребителей – значит, всякая машина с крыльями обязана лететь и стрелять.

Только-только поступившие танки уже успели поделить, причём поштучно. Двадцать машин требовали под Мадрид, пятнадцать – в Арагон, роту собирались оставить для обороны Картахены. Идея массировать бронетехнику казалась испанцам странной прихотью русских.

Обо всём этом ровным телеграфным слогом докладывала длинная шифровка из Картахены. Последняя её строка была от Ильи Старинова:

«Приказ на уничтожение техники имеется. Полномочий на доступ к технике нет. Испанская охрана советских распоряжений не исполняет».

Выходило складно. В Москве мы предусмотрели заряды, инструкции и специальные команды – а на месте никто не был обязан подпустить наших людей к собственному танку.

Тревога поднялась нешуточная. Вскоре вышло постановление ЦК с заголовком длинным, как железнодорожный состав: «О назначении особоуполномоченного ЦК ВКП(б) и Совета труда и обороны по вопросам военно-технической помощи Испанской республике».

В постановлении стояла моя фамилия. Срок выезда – три дня.

Свалилось это как снег на голову. Я рассчитывал подготовиться обстоятельно: раздать поручения, проверить исполнение начатых дел, увязать хвосты. Теперь всё выходило скомканно, на бегу.

Впрочем, выбора у меня не было. Личная гарантия хороша тем, что избавляет от лишних раздумий: пообещал головой – ногам остаётся только идти.

Три дня съело хозяйство. Помощникам достались текущие поставки, шифровки и ежедневные сводки по заводам.

– Решений без меня не ждать, – сказал я напоследок. – Если вопрос можно решить за день – действуйте, мои взгляды вам известны. Если требует подписи Политбюро – готовьте проект постановления, я приеду, протолкну. Конструкторские работы держать под контролем, новости с фронта читать внимательно: возможно, появятся новые вводные. И если стрясётся что-то неожиданное – сразу пишите мне. В крайнем случае – приеду досрочто.

* * *

Домой я приехал поздно. Лида уже все знала: на кровати лежал раскрытый чемодан. Галочка складывала в него деревянные кубики, тряпичную куклу и ложку – видимо, собралась ехать со мной и предусмотрела всё необходимое.

– Надолго? – спросила Лида.

– Не знаю. Месяц. Может, больше.

– Куда?

– Сначала Франция. Потом Испания.

Она молча вынула из чемодана ложку и положила на стол.

– Возьми меня.

Я не сразу понял, что это всерьёз.

– Лида…

– Выслушай. В Испанию идут наши радиостанции – авиационные, танковые, штабные. Испанцы начнут переставлять блоки как попало, а потом объявят, что советская связь никуда не годится. Я знаю эту аппаратуру лучше всех. Знаю, что мы переделывали и где у неё слабые места.

– Поэтому ты и нужна здесь! Из Испании пойдут донесения о неисправностях – а заводы останутся в Москве, Рыбинске и Ленинграде. Кто-то должен разбирать замечания и заставлять конструкторов исправлять машины до следующей партии.

– Это может делать другой инженер.

– Может. Но хуже.

– Лёня, ну пожалуйста!.

– Лида, там война. Аэродромы бомбят, штабы переезжают, связисты работают у самого фронта.

– Ты же едешь туда!

– Я обещал Сталину. Головой. – Я кивнул на дочь: – И у тебя Галочка.

Галочка как раз пыталась запихнуть куклу в мой сапог.

– У неё есть бабушка. Няня есть.

– Это не вариант. Ребенку нужна мать.

– А отец?

– Хорошо, скажу как есть. В Испании я буду мотаться по портам и фронтовым штабам и отвечать за людей, танки и самолёты. Если рядом будешь ты – я начну отвечать только за тебя. Стану выбирать маршруты побезопаснее, находить поводы отослать тебя в тыл… и командовать не делом, а собственным страхом.

– Я не прошу за меня волноваться!

– А я не умею иначе.

Лида отвернулась к шкафу и долго складывала мои рубашки. Ровно, угол к углу – будто от этого зависел порядок на всём Пиренейском полуострове.

К утру чемодан был собран. Документы легли в отдельную кожаную папку, наградной револьвер я убрал под одежду – подальше от Галочки.

Перед самым выходом дочь подняла руки и потребовала:

– Папа, на.

Пришлось взять. Она ухватила меня за воротник и стала объяснять что-то важное на своём языке; я понял только «кукла» и «ехать».

– Кукла остаётся охранять маму, – предложил я. Галочка не согласилась. В итоге кукла оказалась у меня в кармане. Лида заметила – и ничего не сказала.

Утром мы коротко простились в дверях: за окном уже грел мотор водитель, на длинные слова времени не оставалось, да и толку от них было немного.

– Пиши чаще, – попросила Лида.

– Буду.

– Не только о погоде!

– Конечно!

– И вернись.

На это я отвечать не стал. Одной гарантии, данной головой, с меня было достаточно.

В дипломатическом паспорте значилось, что я направляюсь во Францию для проверки поставок промышленного оборудования. В чемодане лежали шифры, карты и списки секретных машин.

А в кармане – тряпичная кукла с одним глазом.

Глава 17

В Испанию мы улетали с Ходынки

Пассажирский «Фоккер» немецкой компании «Дерлюфт», задрав нос, уныло стоял на поле, будто устал ещё до взлёта. К двери приставили короткую стремянку для пассажиров, а носильщики принимали чемоданы и швыряли их в брюхо машины без всякого почтения к дипломатическим паспортам, государственным тайнам и хрупкости человеческого имущества.

– На этом летим? – спросил Рыбалко.

– Видно, на этом.

– До Парижа?

– До Берлина через Каунас.

Павел Семёнович обошёл машину, постучал согнутым пальцем по перкалевой обшивке и сокрушенно покачал головой.

– Хорошо, что я не завтракал!

В салоне помещалось десять кресел, между ними – узкий проход, низкий потолок. Двигатель запустили, по корпусу пошла мелкая дрожь, стёкла задребезжали, и наш разговор сразу превратился в упражнение по чтению губ.

Эх, как же нужен ДС-3! В пассажирской авиации у нас до сих пор одно старье. Здесь же чемоданы кидали руками, пассажиры сидели скрючившись, все тряслось, а моторы ревели так, будто самолёт волок невесть какой груз.

Рыбалко занял место у окна, я сел за ним и только тогда разглядел двух мужчин в штатском через проход. Хоть товарищи были в гражданском, я срауз понял что костюмы и шляпы дляч них – совершенно непривычная форма одежды.

Один из них показался мне смутно знаком. Где-то я его видел… то ли на белорусских манёврах, то ли на совещании по механизированным частям.

Он сам решил загадку.

– Леонид Ильич?

Я приподнялся, насколько позволял потолок.

– Мы знакомы?

– Мерецков. Встречались под Бобруйском!

Теперь вспомнил – действительно, видел его там. Спутник представился Николаем Николаевичем Вороновым.

После рукопожатий выяснилось, что летим мы одним маршрутом и в одну страну, хотя числимся по разным линиям и приказы получили в разных кабинетах.

– Хорошо у нас поставлена секретность, – перекрывая гул, прокричал Рыбалко. – Каждый уверен, что едет один, пока не сядет в самолёт.

Машина оторвалась от земли. Москва качнулась, медленно ушла вбок и спряталась под облаком.

До Великих Лук говорили мало. Мотор не располагал к беседе, а болтанка быстро объяснила каждому, зачем к спинке кресла пришит бумажный пакет. После пограничной проверки полетели дальше. В Каунасе пассажиров выпустили в буфет, пока заправляли баки. На стойке лежали апельсины, виноград, связка бананов. Мерецков долго их разглядывал, потом взял один и вернулся к столу.

– Как его едят?

– С кожуры не советую.

Он надрезал банан ножом, попробовал, подумал.

– Так себе. Мыло с сахаром.

Постепенно привыкнув к воздушным ямам и шуму, мы разговорились. Воронов ехал в Испанию разбираться с артиллерией. Мерецкову предстояло смотреть штабы и лепить регулярные части из колонн народной милиции. Рыбалко ехал со мною, но вообще я собирался сосватать его военным советником к танкистам. Сам я планировал вплотную пройтись по авиации и курировать испытания в боевых условиях новейшей техники. Но подробно распространяться о своих полномочиях не стал: все-таки секретность. Сказал только, что отвечаю за поставки, новую технику, связь и взаимодействие родов войск.

– То есть за всё, что обычно не работает одновременно, – подытожил Воронов.

– За это самое. Оно и есть самое трудное.

– А вот когда я был в Италии… – начал Воронов, и мы навострили уши.

Оказалось, в Италии он успел побывать дважды, в 32 и 33 годах, в качестве наблюдателя на маневрах. Итальянцы удивили его числом радиостанций и скоростью работы штаба.

– Очень у них все оперативно поставлено. Приказ ещё писался, а короткие распоряжения уже уходили в части. Адъютанты работали разом, карту заполняли рядом с командиром, бумаги множили без хождений по кабинетам. – пояснил Николай Николаевич.

– Полезно, – признал Мерецков. – У нас иной штаб сутки рожает приказ. Пока суть да дело, противник и позицию сменит.

– Скорость принятия решений у них отменная, – продолжал Воронов, – а качество матчасти похуже. Артиллерия старьё, исходные данные считают медленно. Один офицер так наврал на планшете, что батарея при настоящей стрельбе положила бы снаряды в свой же полк. А показное форсирование реки кончилось тем, что понтоны унесло течением.

– Значит, быстро отдали неправильный приказ, – сказал Рыбалко.

– Именно.

Мерецков покачал головой:

– Плохое орудие заменить можно. Штаб, который шевелится только после третьей печати, заменить труднее.

– Мы с Павлом Семёновичем постоянно об этом думаем: – пояснил я. – О том что надо увеличивать скорость принятия решения на открытие огня.

– Это интересно. И к чему же вы пришли? – встрепенулся Воронов

– Нужна самостоятельность внизу. Старший ставит цель и рамки, младший – выбирает способ исполнения. Может даже не исполнять приказ, если обстановка поменялась.

Мерецков хмыкнул.

– Это идет в разрез со всеми уставами и армейскими правилами!

– Вы, верно, удивитесь, но немцы сейчас внедряют нечто подобное. Если не давать младшим командирам самостоятельности – как они вырастут в старших?

– Ну а в разрезе артиллерии что это означает? – не отступал Николай Николаевич.

– Полномочия на открытии огня должны иметься и у самых младших полевых командиров. Если комроты видит что у него двигаются действительно крупные силы он имеет право немедленно, минуя вышестоящие штабы связаться с артиллеристами и запросить артиллерийскую поддержку.

– Ну это вы хватили! Если артиллерией будут командовать все кому не лень – никаких снарядов не напасёшься!

– Не все. Младшим командирам надо пройти отдельное обучение на курсах артиллерийских наводчиков. Одним из предметов будет правильное определение приоритетности целей – чтобы общевойсковые командиры не вызывали зря огонь и не тратили боеприпасов на избушки лесника. Кто сдаст такой экзамен – тому дадут рацию с частотами позволяющими связаться с артиллеристами и код-допуск на вызов артналета. Кто не сдаст – тому не дадут.

Эта идея пришла мне в голову, ещё когда я бывал на фронтах на Донбассе. Там от скорости принятия решения на открытие огня зависело очень многое. Конечно сейчас в 1936 году мы не могли дать бойцам беспилотники с хорошими видеокамерами и программой определения координат цели, – не было технической возможности – зато могли хотя бы организационными методами повысить быстродействие нашей артиллерии.

Командирам моя идея понравилась. Воронов сразу загорелся:

– А давайте проверим вашу мысль на практике, в боях!

– Разумеется, проверим. Для этого я туда и еду! я

Мерецков помолчал.

– Испания для этого не подойдёт. Там, говорят, каждый второй уже мнит себя великим стратегом.

– Вот и разберёмся, как это работает в самых суровых условиях. Как говорят классики марксизма, практика – критерий истины. Кстати, это что там впереди? Берлин?

Действительно мы подлетали к столице нацистской Германии. Облака разошлись, и город ровными кварталами раскинулся под нами внизу. Поезда входили на станции точно по минутам. Автомобили катили по размеченным улицам. Заводские трубы дымили деловито, без всякой торжественности.

Вскоре мы приземлились в нарядном аэропорту Темпельгоф. Олимпиаду закрыли больше месяца назад, но следы праздника ещё держались: временные павильоны на площадях, флаги на фасадах. На летном поле полотнища со свастикой перемежались с олимпийскими флагами.

Тут нас пригласили в ресторан. Багаж укатили, и Рыбалко проводил тележку взглядом, пока она не скрылась за дверью.

– Поздно, – сказал Мерецков. – Захотят досмотреть – досмотрят.

Он повёл подбородком в сторону женщины в сером дорожном костюме. Я приметил её ещё в Каунасе. Теперь она сидела у стены с чашкой кофе и слишком часто косилась в нашу сторону.

– Немцы? – спросил Рыбалко.

– Для немецкой службы грубовато работает, – сказал я. – Или хочет, чтобы мы её видели.

За соседними столами сидели офицеры, лётчики, хорошо одетые штатские. Пахло кофе, жареным мясом, дорогим табаком. Немецкий пилот показывал соседу рукой крутое пике.

Воронов проследил за его ладонью.

– Через месяц, глядишь, будет бомбить Мадрид.

– А через пять лет – Великие Луки, – в тон ему ответил я.

Никто не ответил.

Женщина в сером поднялась в тот же «юнкерс» – через ряд от нас, к окну. Трёхмоторная машина разбежалась по бетону. Под крылом остался освещённый, вычищенный Берлин. Впереди был Париж, а за ним – Испания, где каждый командир считал себя свободным, а понятия «приказ» порой не было вовсе.

* * *

Париж встретил нас бескрайним заревом огней.

После Берлина он казался менее опрятным и куда более оживленным. Гудели клаксоны, толкались прохожие, вывески спорили друг с другом, кафе выплёскивали столики прямо на тротуар. Ле-Бурже сиял, будто рядом и не было страны, где города уже учились гасить окна.

Недолго вам осталось, ребята…

У трапа нас ждали люди из посольства. Женщина в сером подошла к одному из них, отдала папку и что-то коротко сказала по-русски.

Мерецков остановился.

– Так это ваша?

– Наша, – ответил посольский. – Отвечала за ваш благополучный проезд через Германию.

– Могли бы предупредить.

– Тогда вы стали бы ей помогать. И сразу бы провалились.

В посольстве нам выдали новые бумаги, адреса связи, короткие инструкции на случай задержания. Испанской визы в Москве взять было негде: отношения с республикой только-только восстановили, посольство в Москве ещё не развернули. Отметки в паспорта поставили здесь, а в карман каждому сунули листок с именем, под которым следовало представляться посторонним.

Мои полномочия лежали в отдельном пакете. Французским чиновникам его нельзя было показывать ни при каких Обстоятельствах.

Само собой, мы сразу купили газеты. Французского я не знал, обошёлся английскими и американскими листками, что выходили в Париже – Лондон пайпер, Париж геральд трибьюн.

Сводка по Испании выглядела как лоскутное одеяло. Правительство уверяло, что держит положение в руках, но обе Газеты в Редакционных колонках в один голос пророчили скорое падение Мадрида.

Из прочитанного я понял что в Испании действительно царит бардак. Коммунисты требовали оружия и единого командования. Анархисты требовали оружия и отсутствия командования. Столицу уже готовили к обороне, хотя фронт стоял далеко. Самолёты франкистов время от времени приходили к городу – бросали бомбы, бросали листовки. Сейчас силы мятежников уверенно наступали на север, атакуя город Ирун. Стало понятно Мадрид на очереди.

До вылета оставалось несколько часов. Мы вышли купить крепкую обувь, фонари, лекарства и десяток вещей, о которых человек всегда вспоминает уже после того, как уехал из дома.

Мерецков долго вертел в лавке небольшой шёлковый платок.

– Писать домой нельзя, – пояснил он, не глядя на меня. – Пусть хоть по платку поймёт, что жив.

У газетного киоска я задержался. Испанские издания лежали на хорошей бумаге, с чёткими снимками, кое-где с цветной вкладкой. Тут и там изображение героических испанских милицианос перемежались портретами товарища Троцкого

Посольский проследил за моим взглядом.

– Троцкисты.

– Богато живут!

– Да уж. У некоторых партий денег больше, чем сторонников.

– Откуда?

– Вот это все и хотят знать.

До Барселоны шли через юг Франции. Под крылом тянулись зелёные поля, ровные дороги, городки под красной черепицей. Потом земля поднялась, потемнела, пошла складками: мы приближались к горному хребту, отделявшему Испанию от Франции.. За хребтами всё переменилось: склоны выгорели, дороги побелели, местность из зеленой стала рыжей. Поначалу внизу мелькали редкие деревни и каменные осыпи, но затем местность стала более живой. Наконец, впереди в закатном солнце засеребрилось море, и я увидел Барселону.

В той жизни я прилетал сюда с чемоданом на колёсиках – отдыхать. Готические переулки, велосипеды, апельсиновые деревья вдоль набережной, официант, приносящий счёт с леденцом на блюдце…

Различия стали видны уже на земле. Тот город и этот стояли на одном месте и были разными планетами.

на домах и на автомобилях висели Красно-чёрные флаги. Тут и там ходили вооружённые рабочие. У одних винтовки болтались без ремней, у других из-за пояса торчали пистолеты рядом с отвёрткой или столовым ножом. Часовой у авиационного склада разговаривал с тремя приятелями и на ворота не смотрел.

Тут же толпилась стайка девушек: все, как одна, в рабочих комбинезонах, с цветами в волосах и с карабинами на плечах. Все обнимались, спорили, кричали и куда-то друг друга звали.

До следующего рейса оставался час. Мы с Рыбалко зашли в кафе у аэродрома. За соседним столом сидели пятеро молодых людей в одинаковых светлых костюмах и чёрных беретах, сидевших как-то нелепо. Перед ними стояло блюдо с рисом, ракушками, кусочками мяса и чем-то усатым.

Один осторожно ткнул ложкой в креветку.

– Ты глянь, Паш, она на меня смотрит!

– Да брось, – возразил сосед. – Она же вареная.

– Такую пакость я есть не стану.

Официант стоял рядом и улыбался, не понимая ни слова.

Парень отодвинул блюдо и объяснил ему по-русски:

– Браток, вот это вот – но пасаран. Не пройдёт оно в нас.

Официант заулыбался ещё шире и поклонился, решив, видно, что его благодарят.

Не выдержав, я рассмеялся. Эти пятеро обернулись.