Текст книги "Леонид: Испания 2 (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

– Товарищи, паэлья вполне съедобна. И даже вкусная!

– Вы, что ли, пробовали? – недоверчиво спросил первый.

– Много раз.

Познакомились. Пумпур. Копец. Рычагов. Захаров. Ерлыкин. Лётчики. Прибыли сушей на пару недель раньше нас, ждали матчасть.

Ничего себе имена. Молодые, весёлые, ещё никому толком не известные. А в моей памяти за каждым уже тянулись полки, дивизии, воздушные бои, ордена, должности – и даты смерти. Рычагов через несколько лет станет командовать всеми ВВС и погибнет в сорок первом, навсегда оставшись молодым. Копец застрелится вечером двадцать второго июня, узнав, сколько его самолётов сгорело на аэродромах, так и не поднявшись в воздух. Захаров пройдёт эту войну и ту, доберётся до генеральских звёзд. Сейчас они спорили, можно ли считать ракушку мясом, и поправляли береты, сидевшие на них как будёновки.

Подсел к ним, разговорились. Оказалось, кое-кто уже успел поучаствовать в боях на испанских машинах.

– На чём летал? – спросил я у Копеца.

– На «ньюпоре».

– На чём⁈ – Рычагов аж ложку опустил. Я и сам перестал есть.

На «ньюпоре», самолете Первой Мировой, из которого по дряхлости больше ста двадцати не выжмешь, – против «фиатов». С ручным пулемётом против крупного калибра. Да эту фанеру пальцем проткнуть можно!

– Дела-а, – протянул Рычагов.

– Куда направляетесь? – уточнил Рыбалко.

– Пока сами не знаем, – ответил Копец, не отрываясь от еды. – Велено ждать. Будут машины – полетим. Но вернее всего – под Мадрид

– Связь знаете? Радио, наземное наведение, работа с пехотой?

Лётчики переглянулись.

– В воздухе разберёмся.

Наконец им принесли более привычную еду. Паэлья осталась на столе – побеждённая без боя.

Расставшись с летчиками, пошли к нашему самолету. Мы должны были лететь рейсом французской авиакомпании, обслуживавшей маршрут Барселона-Мадрид.

Летели высоко. Под крылом тянулись дороги, станции, мосты, голые холмы. Воронов высматривал позиции для батарей. Мерецков прикидывал направления возможного удара. Рыбалко искал глазами дороги, по которым пройдёт танк. Я смотрел на них: три человека у трёх окон видели три разные войны.

К вечеру впереди показался Мадрид. Часть города уже утонула во тьме. На окраине поднимался дым. Над аэродромом медленно шарили лучи прожекторов. В стороне вспыхнуло несколько разрывов.

Приземлились в сумерках. К трапу подкатил «бьюик», и из него вышел человек в светлом костюме, слишком чистом для этого поля.

– Марсель Розенберг, – представился он и пожал каждому руку. – Полпред СССР. Добро пожаловать!

Марсель Розенберг приехал в Мадрид ещё в конце августа, едва Москва и республика восстановили отношения, и с тех пор, кажется, ни разу толком не спал. Мне он выделил машину с шофёром – «бьюик», едва ли не единственную приличную легковушку в посольском автохозяйстве, – и всю дорогу до гостиницы вводил в обстановку.

– Ситуация сложная, все висит на волоске. Каталония и Баскония требуют автономии, центральное правительство признают только на словах. Местные комитеты делят оружие, формируют свои военные части. Анархисты считают дисциплину контрреволюцией. Поумовцы – это местная троцкистская партия – строят свою власть. Иные группы получают деньги и документы через Париж.

– От кого?

– Пока не знаю. Здесь многие называют себя стихией. Только уж больно хорошо эта стихия снабжена.

Отвернувшись к окну, я стал смотреть, как Мадрид живетвечерней жизнью. У лотков чем-то торговали, в кафе горел приглушённый свет, старик выгуливал собаку. И тут же, поперёк всего этого, зияла воронка – свежая, с рваными краями, обложенная битым кирпичом. Шофёр молча взял левее, объезжая её по тротуару, привычно, как объезжают лужу.

Тут же в памяти всплыли другие картины. Донбасс, весна двадцать второго. Такая же воронка на такой же мирной улице, женщина с сумкой, обходящая её по краю, потому что в магазин всё равно надо, дети всё равно хотят есть, и жизнь не спрашивает разрешения продолжаться рядом со смертью. Такие же блокпосты на дорогах, такие же сцены мирной жизни, перемешанные со следами войны.

Я думал, что оставил это там, в прошлой жизни. Оказалось, нет: вожу с собой.

– Привыкнете, – сказал Розенберг, перехватив мой взгляд. – Здесь все привыкают.

– Ничего-ничего, – очнувшись от воспоминаний, ответил я. _ Мы сейчас в посольство или в испанский штаб?

– В отель. Отдохните с дороги, а уж утром отправляйтесь в штаб. Отель для вас мы подобрали самый лучший, что есть в Мадриде. И, вот еще что: тут у нас все ходят под иностранными псевдонимами. Какой себе выберете?

Вопрос застал меня врасплох. Но, поразмыслив, решил что не стоит заморачиваться из-за такой ерунды как временное имя и выбрал, что первое пришло в голову. Как там называли Сталина во время войны? Иванов? Вот и отлично.

– Джонсон. Давайте так.

– Хорошо. Вот ваш отель. Спокойной ночи, товарищ Джонсон!

* * *

Гостиница «Палас», куда нас привезли, когда-то была рассчитана на состоятельного путешественника. В холле ещё стояли мягкие кресла, висели зеркала в золочёных рамах, ковровая дорожка всходила по широкой лестнице. Только окна заклеили бумажными крестами, за стойкой портье лежала винтовка, а у пальмы в кадке громоздились ящики с радиодеталями. Постояльцев в прежнем смысле здесь не осталось – гостиница была набита военными со всех концов света.

Устав с дороги, я. не раздеваясь, завалился спать. Утром первым делом отправился в посольство. Впрочем, у Розенберга я задержался недолго. Он разложил на столе список фамилий и коротко объяснил, кто есть кто. Генерал Миаха возглавит оборону – осторожный, беспартийный старый служака. Начальник его штаба полковник Рохо – голова, но связан по рукам и ногам нерешительным шефом. Премьер Ларго Кабальеро – левый социалист, самолюбив, упрям, спать ложится по часам; разбудить его труднее, чем сдвинуть линию фронта.

Розенберг представил мне переводчицу – Марию Фортус. Невысокая, спокойная, она прекрасно говорила по-испански и знала местные реалии.

Из посольства я сразу отправился в испанский штаб. На стенах висели старые карты. Телефоны звонили без ответа. По коридорам ходили офицеры, милиционеры и партийные представители. Войти в кабинет без доклада мог всякий, кто говорил достаточно громко и держал в руке бумагу с печатью.

Генерал Хосе Миаха принял нас настороженно. Немолодой, грузный, в круглых очках, за которыми пряталось выражение человека, привыкшего никого не подпускать близко. Кадровый военный в нём чувствовался сразу: он знал старую испанскую армию, служил в Марокко, хорошо представлял, на что способны марокканские части Франко. Но каждое слово он словно взвешивал: не свяжет ли оно его с одной политической силой против другой. Инициативы от него ждать не стоило. Он предпочитал слушать.

Висенте Рохо оказался иного склада. Быстро читал карту, отвечал по существу и сразу показал направления, с которых противник рано или поздно выйдет к городу.

– Фронт ещё далеко, – обронил Миаха.

– Пока далеко, – ответил Рохо.

На карте расходились дороги с юга и юго-запада. Узлы, мосты, окраины, высотки.

Фортус переводила очень хорошо, не прибавляя от себя ни слова, – и разговор шёл так, будто мы обходились без переводчика.

Мерецков заговорил о смешанных бригадах: из милиционных колонн надо лепить части с постоянным штабом, снабжением, резервом. Воронов потребовал свести артиллерию в систему – единый штаб, общие карты, разведка целей, связь с наблюдателями, одни таблицы стрельбы на всех.

Затем мы предложили организовать курсы командиров. Силы Республики быстро растут, прибывают иностранные добровольцы – ими должен кто-то командовать. Кандидатов надо проверять на умение читать карту, поставить задачу, распорядиться резервом, действовать при потере связи, обозначить свои войска, запросить артиллерию.

И, главное – инициативность и желание учиться.

Некоторые идеи вызвали у наших испанских коллег оторопь. Когда я заговорил о вызове по рации артиллерийского огня, у генерала Миахи округлились глаза. Ну а когда речь зашла об авиаподдержке, он окончательно решил, что русские камрадос сбрендили.

– Авиацию каждому батальону не дадут!

– И не надо. Командир должен получить право попросить поддержку. Наводить будет офицер с рацией. Прошёл дополнительный экзамен – наводи сам.

Воронов добавил:

– Допуск – только после практического зачёта. Ошибка на карте кончается пересдачей. Ошибка при настоящем ударе кончается могилой.

Миаха нахмурился.

– Вы создадите особую касту командиров. Это неприемлемо по политическим причинам!

Мы продолжали наседать:

_ Ми лицию надо преобразовывать в регулярную армию. Сейчас у вас командиром становится тот, кого громче поддержала площадь. Мы предлагаем проверить, умеет ли он вести людей в бой! А то при встрече с ветеранами Франко исход боя будет немного предсказуем!

Рохо поддержал нас – быстро, будто ждал этих слов давно.

Сошлись на малом: начнём с нескольких надёжных батальонов. Создадим при советской миссии курсы. Мы даём преподавателей, испанский штаб – людей и полигоны.

В конце разговора Рохо задержал нас у двери.

– Есть ещё одна вещь, – сказал он и вынул из папки сложенный вчетверо листок. – Сегодня нашли в двух батальонах. Вчера такие же раздавали у казарм на другой стороне города.

Бумага плотная, печать чёткая. Заголовок кричал, что советские советники собираются превратить народную армию в послушное орудие Москвы. Ниже требовали не отдавать оружие «старым генералам», не допускать единого командования и выбирать начальников только волей самих бойцов.

– Кто подписал? – спросил Мерецков.

– Комитет революционных солдат, – ответил Рохо. – Такого комитета никто не знает.

Воронов прочитал несколько строк и поморщился:

– Написано ловко. Человек понимает, куда бить.

– И печатают быстро, – добавил Рохо. – Сегодня листовка здесь. Почти такая же пришла из Барселоны. Слова те же, только подпись другая.

Я сложил листок и вернул ему.

– Выясняли, откуда бумага?

– Пытались. Типография будто бы подпольная. Разносчики каждый раз новые. Одного задержали – через час за него пришли сразу три партийных представителя.

Миаха недовольно пошевелился за столом.

– Не стоит превращать каждый клочок бумаги в заговор.

– Один клочок – нет, – ответил Рохо. – Несколько тысяч одинаковых клочков уже требуют объяснения.

Мы договорились вернуться к вопросу о командирских курсах на следующий день и разошлись. До гостиницы ехали молча. Мерецков продолжал просматривать записи Рохо, Воронов что-то чертил на обороте карты, Рыбалко сердито разглядывал колонну грузовиков, застрявшую перед перекрёстком из-за очередного вооружённого патруля.

В гостиничном номере меня ждал Илья Старинов. Он сидел у окна, положив фуражку на колени.

Мы крепко пожали друг другу руки.

– Прекрасно, что нашли меня. Вы-то мне и нужны! Вас сколько приехало?

– Двое.

Я не сразу понял.

– Двое вместе с вами?

– Нет. Я и переводчица. Остальных надо подобрать здесь.

Тут настроение у меня испортилось окончательно.

– Что за…. Я просил группу специалистов! Подрывников, радистов, людей, умеющих работать за линией фронта! А теперь что мы, на подножном корму, получается?

– Я тоже просил, – подтвердил Старинов. – В Москве решили, что сначала надо посмотреть, кому всё это можно поручать здесь. Испанцев много, есть очень толковые товарищи. Можно набрать людей на месте!

– Понятно. Чем вас снабдили?

– Карабины, пистолеты, ручные гранаты. Немного взрывчатки.

– Пистолетов-пулемётов нет?

– Нет.

Скверно. Для диверсионной работы – налёта на штаб, захвата машины или короткой перестрелки у железной дороги – требовалось оружие, которое можно спрятать под плащом и которое за несколько секунд выбрасывает достаточно свинца, чтобы противник не успел опомниться.

– Запрошу из Союза ППД-34, – сказал я. – Сколько смогут дать. Автоматы Фёдорова тоже выгребем со складов. Они, конечно, тяжёлые, патрон неудобный, но для диверсионных групп лучше карабина. Если своих не хватит – найдём старые германские МП-18. Через французов, чехов… кого угодно.

Старинов покачал головой:

– Разные системы, разные патроны. Снабжение проклянёт.

– Снабжение здесь и без нас уже всё прокляло. Сначала дайте людям оружие, потом будем добиваться единообразия. По патронам – к ППД должен подойти выстрел от испанского Маузера.

Старинов кивнул.

– Что со взрывчаткой?

– Динамит.

– Только динамит?

– Увы. Испанцы используют его на шахтах, поэтому достать проще всего.

Это было плохо. Старый динамит капризничал от хранения, жары, ударов. Из него мог выделяться нитроглицерин. Ящики, которые спокойно лежали на складе, после тряски на грузовике превращались в лотерею. Под огнём такая взрывчатка была особенно опасна: попадание пул или сильный удар могли уничтожить группу раньше, чем она доберётся до цели.

– Для первых опытов сойдёт, – сказал Старинов. – Но возить его в тыл, таскать по горам и хранить в тайниках я бы не хотел.

– Запрошу тротил. Шашки, капсюли, детонирующий шнур, взрыватели замедленного действия. Всё, что есть. Пусть лучше снимут часть запасов с инженерных складов, чем мы начнём отправлять людей на железную дорогу с потеющими палками динамита. Ладно, с этим понятно. Скажите, есть ли, кого послать на задание? На фронте уже сейчас работы хватает. Железные дороги, мосты, склады, аэродромы. Наступающие войска тянут снабжение по нескольким дорогам. Если ударить по ним…

– Кем? – перебил Старинов. – Отправить первого храброго анархиста, который умеет зажечь папиросу от костра? Он положит заряд на рельс, воткнёт детонатор зубами и приведёт к нам жандармов.

Он поднялся и подошёл к разложенной на столе карте.

– Леонид Ильич, я уже все продумал. Сначала нам нужна небольшая школа. Отбирать людей не по партийным билетам, а по выдержке, грамотности и способности выполнять приказ, и учить нашему делу. Рбращению со взрывчаткой, наблюдению, маскировке, переходу линии фронта, работе малыми группами. Потом из лучших создавать партизанско-диверсионные отряды.

– Сколько на это уйдет времени?

– Первых можно подготовить за две-три недели. Не мастеров подрывного дела, конечно, но людей, которые хотя бы не подорвутся на собственном заряде.

– Поздно. Франкисты ждать не станут.

– Поэтому часть задач возьму на себя. Проведу несколько выходов с самыми надёжными. Заодно станет понятно, чему здесь надо учить в первую очередь.

С тяжелым сердцем пришлось признать, что он прав. Конечно, я запрошу еще людей, но одобрил ли Москва расширение списка специалистов – большой вопрос.

– Хорошо, организуйте школу Имейте в виду, диверсии, – не единственная наша забота. Сбитых пилотов надо будет вытаскивать. Новую технику, поврежденную за линией фронта – возвращать или уничтожать. Мы направим сюда свои секретные машины. Они не должны попасть в чужие руки! Место для школы найдёте?

– Старик обещал помочь. Он, кстати, просил вас встретиться.

Услышав это, я встрепенулся. «Старик» – была давняя кличка Яна Берзина.

– Старик? Здесь, в Испании? Где он?

– На западной окраине, в парке Каса-де-Кампо. Смотрит, как роют укрепления. Просил привезти вас без звонков и записок. И просил поддерживать конспирацию: в этой гостинице у стен есть уши!

Договорившись о порядке связи со Стариновым, я сел в приписанный за мной «бьюик». Вскоре моя машина появилась в парке Каса Дель Кампо.

Каменные дома поредели, улицы перешли в пустыри, а дальше открылась рыжая земля под низким сентябрьским солнцем, тёплым, почти летним, – вся изрезанная свежими траншеями. Люди работали кирками и лопатами, девочки носили им воду в кувшинах, над ходами сообщения висели красные и красно-чёрные флаги.

Берзина мы нашли у края недокопанного хода сообщения. Он стоял без фуражки, держа в руке такой же листок, какой показал нам Рохо.

– Быстро дошло, – сказал он вместо приветствия.

– Полковник Рохо сообщил, что нашёл это в двух батальонах.

– Я – в четырёх. Ещё один экземпляр лежал возле склада, где должны принимать советские радиостанции.

Берзин сложил листовку и убрал в карман.

– Пройдёмся, Леонид Ильич. Разговор будет долгий, а стоящие люди здесь привлекают больше внимания, чем работающие.

– Для начала скажите. как вы оказались здесь. Ведь вы исполняли обязанности наркома внутренних дел!

– Ну, я сразу сказал, что долго там сидеть не собирался, – сказал Берзин. – На Лубянке свои дела. В разведке хоть понятно, где чужой.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что после чистки его вернули в Разведупр и отправили сюда.

– Здесь понятнее? – спросил я.

– Тут своих проблем хватает

Мимо прошла ватага анархистов. Один тащил две винтовки, другой на ходу спорил с командиром, третий увидел знакомого и покинув товарищей с радостными криками бросился с ним обниматься.

Берзин кивнул им вслед.

– Эти хоть честно предупреждают, что никому не подчиняются.

– А остальные?

– ПОУМовцы строят свою партию. Туда активно лезут троцкисты, хотя настоящих людей Троцкого тут пока раз-два и обчёлся. Анархисты – их вообще не поймешь.

Он тронул карман, куда убрал листовку.

– Меня беспокоят другие приметы.

– Что именно?

– Много крайне тревожных признаков. Мелкие группы при деньгах. Хорошая полиграфия – вроде этой – разом всплывает в Барселоне, Мадриде и Париже. Иностранцы легко получают документы и транспорт, плюс кто-то методично собирает сведения о советских специалистах и новых поставках. А самое главное – очень последовательная антисоветская пропаганда. В разных организациях повторяют одно и то же, слово в слово: Москва хочет задушить революцию, советники заберут власть, регулярная армия станет орудием новой диктатуры.

– И что это может быть? Троцкий сидит в Норвегии. Большой организации у него нет, да и денег быть не должно.

Берзин посмотрел на меня.

– Вот и я так думал. А они есть.

В памяти медленно всплыла физиономия товарища Троцкого, всего один раз виденная мною в Москве. Изгнанник, которого я привык считать крикливым стариком с пишущей машинкой, вдруг стал играть необычно заметную роль в испанских событиях. Странно. Очень странно.

– Надо наблюдать, – наконец, произнес я. – Установить, кто собирает сведения о нашей технике. Пройти по деньгам, документам, типографиям. Рано или поздно мы выйдем на истину.

– Непременно, – усмехнулмя Берзин. – Только лучше бы рано, а не поздно!

Наш разговор прервал стрекот мотора.

Сначала никто не поднял головы – самолёты ходили часто. Потом кто-то закричал. Люди побросали инструменты – одни полезли в траншею, другие остались стоять и глядели в небо.

С земли я не разобрал, итальянский самолёт или немецкий. Да это и не важно. Намного важнеедругое: посты не предупредили, сирены не завыли, зенитчики били вразнобой, наших истребителей в небе не было.

Полный бардак.

– Ложись! – крикнул Берзин, и мы прыгнули в недорытую траншею.

Сверху донёсся короткий тяжёлый вой. Свист нарастал, стягивая воздух в одну точку. Потом оборвался так внезапно, будто над нами захлопнули дверь.

Земля поднялась навстречу.

Глава 18

Грохот взрыва будто вытолкнул из мира весь прочий звук.

Несколько секунд я ничего не слышал. Только тонкий, нестерпимый звон, от которого сводило зубы. В лицо пахнуло сухой землёй, пороховой гарью и чем-то сладковатым, тошнотворным. Сверху ещё сыпались мелкие камешки. Один больно ударил меня по скуле.

Я лежал, уткнувшись лицом в дно траншеи, и пытался понять, целы ли руки и ноги. Пальцы шевелились. Ноги тоже. Значит, жить буду.

Рядом кто-то кашлял, захлёбываясь пылью.

– Ян Карлович!

Берзин приподнялся из-под осыпавшейся земли. На сером от пыли лице белели только глаза, фуражка валялась у противоположной стенки траншеи.

– Жив, – хрипло отозвался он. – Кажется…

Я помог ему подняться. В нескольких шагах от нас часть бруствера обвалилась внутрь. Из-под комьев земли торчал сапог. Двое испанцев уже отбрасывали грунт руками, третий, прижимая ладонь к рассечённой щеке, орал куда-то наверх.

Мы с Берзиным тоже принялись разгребать завал. Через минуту откопали рабочего – оглушённого, с разбитой головой, но живого. Второго зацепило осколком в бедро. Кровь быстро пропитывала серые штаны. Кто-то притащил носилки.

Звон в ушах понемногу стихал. Сквозь него начали пробиваться крики, треск пожара, далёкая пулемётная стрельба. Над краем траншеи тянуло жирным чёрным дымом. Где-то неподалёку горел грузовик.

И только теперь над Мадридом завыла сирена. Её запоздалый вой разносился над окраинами, то усиливаясь, то проваливаясь, словно город наконец догадался, что его бомбят. Итальянские самолёты тем временем уже уходили. Высоко в голубом небе виднелись лишь несколько тёмных точек. По ним запоздало палила единственная зенитка.

Меня охватила такая ярость, что на несколько секунд даже перестала болеть ушибленная скула.

– Вовремя спохватились!

Берзин отряхнулся от пыли и тоже посмотрел наверх.

– Испанцы… Знали бы вы, какой тут бардак! Приказы не выполняют, а нередко делают прямо противоположное. Иногда хочется вытащить какого-нибудь «команданте» из-за стола, поставить к стенке и прямо здесь же расстрелять.

– Да, немного познакомился. Но не валите всё на испанцев. Наших аэродромов это тоже касается.

Выбравшись из траншеи, осмотрелся. Бомба легла метрах в тридцати. Воронка получилась неглубокой, но широкой – судя по всему, от «сотки». Кирпичную стену соседнего строения разворотило, во дворе валялись обломки черепицы. Если бы итальянец довернул чуть левее, разговаривать было бы уже некому.

К нам подбежал молодой испанский офицер. На ходу он пытался застегнуть расстёгнутую кобуру и сбивчиво объяснял, что самолёты появились внезапно, со стороны гор, а сообщение с передового наблюдательного поста якобы не поступило.

Берзин резко перебил его по-испански. Офицер замялся, начал оправдываться.

– Что он говорит? – спросил я.

– Самолёты заметили, – коротко ответил Берзин. – Донесение передали в штаб сектора. Оттуда – в городской штаб. Потом его должны были передать начальнику противовоздушной обороны. Где-то на этом пути сообщение и застряло.

– Сколько времени прошло?

Берзин задал вопрос офицеру.

– Минут пятнадцать. Может, двадцать.

Я невольно выругался.

Двадцать минут! За это время можно было поднять истребители, рассредоточить машины на аэродроме, увести людей в укрытия. Вместо этого бумага или телефонный звонок путешествовали по штабной цепочке, пока бомбардировщики спокойно выходили на цель.

Внезапный налёт на передовую ещё можно было объяснить войной. Там всё менялось быстро, наблюдательные посты смещались, связь рвалась. Но позволить противнику без предупреждения ударить по столице – это уже не война. Это бардак.

Сегодня бомбили людей, строивших оборонительную линию на окраине Мадрида. Чисто террористическая атака – запугать строителей, сорвать работы. Но завтра итальянцы могут выйти на наш аэродром в предместье Мадрида, в Сото.

И вот это стало бы катастрофой.

Несколько удачно положенных бомб – и от всей нашей авиационной группы останутся обломки и горящий бензин. А нам с Берзиным придётся строчить длинную объяснительную в Москву.

– Ян Карлович, кто у нас здесь отвечает за связь?

– У меня есть несколько своих связистов. Но они заняты нашей сетью.

– Придётся оторвать. Хотя бы на несколько дней.

Берзин нахмурился.

– Что вы задумали?

Я поднял с земли обломок доски и кончиком сапога расчистил на пыльной земле место.

– Нам не нужна вся испанская противовоздушная оборона. Мы её сейчас всё равно не построим. Нужны несколько постов на основных направлениях. Здесь, здесь и здесь.

На земле появились расходящиеся от Мадрида линии.

– Поставить посты воздушного наблюдения на удобных позициях – высоты, колокольни, фабричные трубы, и так далее. Пусть смотрят в небо. Увидели самолёты – передают не в штаб дивизии, не в министерство и не чёрту на рога. Сразу в один пункт.

– Телефонов не хватает, – заметил Берзин. – Да и подготовленных наблюдателей нет.

– Чтобы отличить самолёт от осла, академия не нужна. Количество, курс, примерная высота. Всё. Если не знают тип – пусть не выдумывают. Номер сектора и куда летят.

– Испанцы начнут путать сектора.

– Тогда дадим секторам названия ближайших городов или дорог. Главное, чтобы на Сото висела такая же карта. Один дежурный принимает сообщение и сразу звонит на аэродром. Без промежуточных штабов и всей этой бюрократии.

Берзин посмотрел на нарисованную в пыли схему.

– Связистов я вам дам. Но люди на постах должны кому-то подчиняться. Иначе через день половина разбежится, а вторая половина будет спать на посту.

– Поставьте над ними одного своего человека. Не начальником мадридской ПВО, а ответственным за работу линии.

– Хорошо. Официальное согласование я выбью.

– У кого?

– У всех сразу. Если начнём ходить по кабинетам по очереди, следующий налёт встретим здесь же.

– А по-человечески нельзя? Приказом, через штаб обороны Мадрида.

Ян Карлович криво усмехнулся.

– В Испании так дела не делаются.

– Поэтому у них и сирена воет после того, как самолёты улетели.

– Да, именно поэтому, Леонид Ильич. Тут всё надо брать в свои руки и просто действовать, не оглядываясь на испанцев. Они любое дело замотают!

– Понятно. А я уж хотел приятно удивиться… Ну а кто отвечает за авиацию с нашей стороны?

– Смушкевич, – сказал Берзин. – Яков Владимирович. Старший советник по авиации, над всеми нашими лётчиками здесь. Испанцам он известен как генерал Дуглас.

– И где он сейчас?

– В Сото. Перебрался туда позавчера, разбирается с новой партией машин. – Берзин снова снял очки и принялся их протирать, хотя протирать было уже нечего. – Вот ему вашу линию и передайте. Связистов я дам, столбы мы поставим, а держать её должен тот, кому она нужнее всех. Мне посты нужны как одно дело из сорока. Ему – как воздух.

Я не стал спорить. Он был прав, и был прав дважды.

Про Смушкевича я знал больше, чем мог сейчас сказать вслух. Знал, что через полгода он вернётся в Москву Героем Советского Союза, а после Халхин-Гола получит вторую звезду и всю советскую авиацию в придачу. Знал и то, чем это кончится: ссора с Берией и расстрельный список без суда. Я смотрел на пыльную схему у себя под ногами и думал, что менять придётся не только порядок передачи донесений.

– Согласен, – сказал я вслух. – Тогда так: посты ваши, линия ваша, а хозяин линии – Смушкевич. Сегодня же с ним и поговорю.

– Вот и славно. Заодно посмотрите, что у нас там за авиация.

Я ещё раз посмотрел в небо. Тёмные точки в небе уже исчезли, а над городом поднимались столбы дыма.

Мы дошли до машины. Шофёр осматривал посечённое осколками крыло. К счастью, ни двигатель, ни шины не зацепило, и можно было ехать.

Я уже открыл дверцу, когда вспомнил ещё об одном деле.

– Ян Карлович, нам бы автоматы купить.

Берзин удивлённо вскинул глаза.

– Автоматы?

– Пистолеты-пулемёты. Короткие, под пистолетный патрон.

– Зачем вам полицейское оружие, позвольте узнать?

– Хочу оснастить группу Старинова. Для коротких стычек и диверсий – самое то.

Ян Карлович немного поразмыслил.

– Из Москвы, вероятно, можно привезти.

– Из Москвы долго. И лишние вопросы начнутся. Нет ли человека, который сможет купить здесь или в Европе? Небольшую партию, для начала.

– Поспрашиваю. Найдётся кто-нибудь.

– Вот и хорошо. А где вас самого искать?

– Отель «Метрополь». Спросите генерала Доницетти.

Я сел в машину. Вопрос был отложен, но не забыт. Сейчас важнее было добраться до Сото и понять, чем мы вообще собираемся защищать аэродром.

Пока автомобиль выбирался из разбитого квартала, сирена всё ещё выла.

Сегодня она опоздала на защиту Мадрида. Завтра могла опоздать к нашим самолётам.

* * *

До аэродрома Сото мы добрались как раз когда над полем уже заходил на посадку истребитель.

И-15 шёл неровно, с заметным креном на левое крыло. У самой земли его качнуло, колёса ударили по сухой полосе, машина подпрыгнула и снова тяжело плюхнулась на грунт. Лётчик кое-как удержал направление, но в конце пробега самолёт всё же развернуло. Он остановился у самого края поля, подняв облако серой пыли.

К машине со всех сторон бросились механики.

Я велел шофёру ехать прямо туда. Пока автомобиль подпрыгивал на колдобинах, успел разглядеть несколько крупных дыр в верхнем крыле и свисающую полосу полотна. Один из расчалочных тросов лопнул и теперь бился на ветру. На борту и капоте темнели масляные брызги.

Лётчик выбрался из кабины сам. Спрыгнув на землю, он покачнулся, но от помощи отмахнулся. Левый рукав комбинезона был разрезан, ткань пропиталась кровью.

– Царапина, – зло сказал он подбежавшему врачу. – Самолёт смотрите.

Его уже окружили остальные пилоты. Докладом происходящее назвать было трудно. Все говорили одновременно, перебивали друг друга и размахивали руками, будто бой ещё продолжался здесь, на земле.

– Крупняк у него, понимаешь? – возбуждённо доказывал один. – Одну очередь дал, и крыло как ножницами срезало. Ещё одна очередь – и сложился бы к чёртовой матери.

– Зато в вираж он за мной не пошёл, – возразил другой. – Не может. Тяжёлый!

– Не пошёл, потому что Степанов тебя сверху прикрывал. Ты его вообще видел?

– Видел я всё.

– Ни черта ты не видел!

У повреждённого И-15 уже стоял Павел Рычагов. Молодой, коренастый, с резкими движениями и обветренным лицом, он ещё не успел снять шлем. Подняв голову, быстро осмотрел пробоины и ткнул пальцем в развороченное полотняное крыло.

– Пуля прошла здесь, потом зацепила тягу. Повезло, что не перебила. А вы говорите – ФИАТ дрянь. Ни хрена! Два крупнокалиберных пулемёта – не шутка.

– Ну и что? – горячо ответил раненый лётчик. – Пусть сначала попадёт. Я ему на хвост сел, он сразу наружу из виража полез.

– Вот именно, – Рычагов повернулся к остальным. – У него масса залпа больше. Зато у нас машина лучше вертится в вираже.

– Значит, не надо подставляться под первую очередь. Втянули в вираж, прижали – и всё, никуда он не денется. – продолжил уже знакомый мне Георгий Захаров.

– После первого захода строй рассыпался, – продолжил он. – Ведущих потеряли двое. Один вообще дрался неизвестно с кем километрах в пяти от остальных. Сейчас нас послушать – мы половину итальянской авиации сбили. А кто видел падение?

Все притихли.

– Я видел один, – сказал Рычагов.

– Я тоже. Тот же самый.

– А дымящий к югу?

– Ушёл со снижением. Это ещё не сбитый.

Пришло мое время вмешаться. Хоть я никогда не участвовал в воздушном бою, и учить мне этих людей летать было бы странно, но… Но и именно ради этого разговора и приехал.

– Когда заметили противника? – спросил я.

Рычагов обернулся.

– Уже над передовой. Нам дали ракету – и пошли на взлет.

– Сколько времени ушло, пока поднимали эскадрилью?

– Минут пять. Может, шесть.

– Кто управлял группой после встречи?

На этот раз ответил Захаров:

– Командует нами Павел, но реально – никто. В воздухе радио нет. До взлёта задачу поставили, после первой атаки каждый действовал по обстановке.