Текст книги "Леонид. Время решений (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

Фотографии произвели эффект разорвавшейся бомбы. Михаил Каганович стоял, вцепившись побелевшими пальцами в край стола, хлопал глазами, открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. И ничего не говорил. А что тут скажешь? С фотографии на него смотрела его собственная, пьяная и самодовольная физиономия, запечатленная в момент высшего падения.

– Товарищ Сталин… – наконец, сипло выдавил он. – Это провокация… Это монтаж… Я не…

– Молчать, – негромко произнес Сталин. В голосе его звучала брезгливая, ледяная усталость. Так выговаривают нашкодившему коту, испортившему любимые тапочки.

– Мнэ стыдно за тебя, Михаил. Ты не государственный деятель и не большэвик. Ты – гуляка, барин, что дорвался до сладкой жизни. Мы тебя послали перэнимать опыт, а ты пэренял разврат.

– Иосиф Виссарионович, я клянусь…

– Вон, – Сталин указал трубкой на дверь. – Иди и пиши подробную объяснительную в Политбюро. Кто был с тобой. Кто заплатил за этот… банкет. Сколько государственной валюты спущено в трубу. И не вздумай врать. Проверю каждую цифру.

Каганович попятился к выходу. Его лицо, пять минут назад предельно самоуверенное, стало серым, как пепел. Он ссутулился, разом постарев на десяток лет, и боком, словно боясь повернуться к вождю спиной, выскользнул за дверь.

В кабинете остались трое: Сталин, Микоян и я. Воздух, казалось, искрил от напряжения. Пальцы Вождя заметно подрагивали, когда он сгребал фотографии в кучу и с отвращением, смахивал их в ящик стола. В таком состоянии он был опасен. Одной искры хватило бы, чтобы гнев перекинулся на всех присутствующих.

Сталин достал папиросу «Герцеговина Флор», привычным движением разломил ее, высыпая табак в трубку.

– Думали, я не узнаю? – глухо спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Думали, океан все скроет?

Он чиркнул спичкой. Пламя осветило его прищуренные, тяжелые глаза. В этот момент Анастас Иванович Микоян взял инициативу на себя. Он всегда был известен как самый хитрый лис Политбюро и истинный гений внутрипартийной дипломатии, умеющий пройти «между струйками дождя». Но сейчас он проявил истинное мастерство канатоходца.

– Иосиф Виссарионович, – мягко произнес он. – Паршивая овца, как говорится, всё стадо не портит. Михаил Моисеевич виноват, спору нет. Но я вам так скажу: если бы не эта поездка, мы бы никогда не узнали очень важных вещей.

Сталин поднял взгляд. – Чего главного? Как шампанское пить?

– Как накормить рабочего человека, – спокойно улыбнувшись, ответил Микоян. – Быстро, дешево и сытно.

Он говорил уверенно, уводя разговор с опасной политической темы на надежную, хозяйственную почву.

– Вы знаете, что такое «котлета в булке»? Гамбургер?

Сталин нахмурился, но трубку раскурил.

– Котлета – она и есть котлета. При чем тут булка?

– А при том! – оживился Анастас. – В Чикаго стоят конвейеры. Автоматы штампуют эти котлеты миллионами. Горячая булка, кусок мяса, соус – и рабочий сыт за пять центов. Никаких тарелок и вилок, можно есть на ходу. Это же революция в общепите! Мы должны купить такую линию. Заводской человек не должен проводить обед в очереди за щами.

Сталин выпустил клуб дыма. Похоже, он заинтересовался.

– На ходу, говоришь? – хмыкнул он. – Ну, это по-американски. Врэмя – деньги… А еще что?

– Мороженое! – Микоян развел руками. – У них, Иосиф Виссарионович, мороженое едят зимой! Представляете? На улице минус, а они едят пломбир. Это калории, это радость для детей. Мы договорились о покупке целого завода. Будем делать советский пломбир. И томатный сок. Они его там пьют прямо на улице, из банок. Сплошные витамины.

Напряжение в кабинете начало спадать. Сталин любил конкретику. Разговор о котлетах и витаминах был ему понятен, в отличие от пьяных похождений наркома.

– Зимой, говоришь? – уголок усов вождя дрогнул в едва заметной усмешке. – Ну, наших сибиряков холодом не испугаешь… А вот машина для котлет – это дело нужное. Рабочий должен обедать сытно. Действуй, Анастас. Если это на пользу народу – покупай.

– Уже купил! – похвастался Микоян, и незаметно подмигнул мне. Пронесло. Гроза ушла стороной. Микоян долго рассказывал ему про пищевую промышленность САСШ, я иногда поддакивал, и атмосфера мало-помалу разрядилась.

Но затем Сталин вновь посмотрел на меня цепким, требовательным взглядом.

– Ну, с едой понятно. Анастас своего не упустит. А вы, товарищ Брежнев? – спросил он, выпуская кольцо дыма. – Говорят, вы нэ закупили не одного самолета? Отчего так? Тожэ мороженым занимались? Или все-таки привезли что-то посерьезнее?

Настало мое время. Собравшись с мыслями, я раскрыл папку с нашими с Устиновым предложениями, чувствуя, как возвращается прежняя собранность. Мороженое – это прекрасно, но войны выигрывают не пломбиром.

– Мы привезли много всего, товарищ Сталин, – твердо ответил я. – О большинстве наших покупок я уже рассказывал вам два дня назад. Сейчас же предлагаю рассмотреть идеи, что позволят нам не просто догнать Америку, а срезать угол.

Я отодвинул в сторону пухлую папку с перечнем закупленных станков и приборов. Сейчас не время для бухгалтерских отчетов. Мелочи подождут.

– Товарищ Сталин, я не буду утомлять вас перечислением номенклатуры приобретенного оборудования. Станки, прессы, датчики – это все приедет. Но главное, что мы привезли из Америки, – это новые идеи. Прежде всего – как делать самолеты.

Вождь поднял бровь, выпуская струйку дыма.

– Мы сейчас изготавливаем их, как мебель. Рубанком, напильником, стамеской. Подгоняем каждую деталь по месту. Это долго, дорого, и, главное, требует очень много рабочих рук. Американцы же делают иначе. Они буквально печатают самолеты, как газеты.

– Поясните, – коротко бросил Сталин.

– Плазово-шаблонный метод, штамповка, плюс внедрение единого эталона. Все детали штампуются прессами по единым лекалам. Любая нервюра, любой лонжерон встают на свое место с точностью до десятой доли миллиметра. Это позволяет собирать машины конвейером. Быстро. Тысячами.

Оседлав любимого конька, я подробно рассказал нюансы организации современного авиапрома.

– Нам нужно менять саму основу авиастроения. Уходить от дерева, фанеры, перкали и эмалита. Переводить заводы на дюраль. Постепенно… но быстро. Нужна цельнометаллическая авиация, товарищ Сталин. За этим будущее. Иначе в грядущей войне нас сомнут – и числом, и скоростью, и живучестью.

Сталин хмыкнул, откладывая трубку. В его глазах мелькнула скептическая искра. Определенно, он уже слышал то же самое от Туполева и других авиаконструкторов. Но «хозяин» был не только политиком, но и жестким хозяйственником, прекрасно знавшим в стране баланс ресурсов – все, до последнего вагона.

– Красиво говорите, товарищ Брежнев. Штамповать, как газеты… Хороший образ. Только газеты делают из бумаги, а она у нас, слава богу, есть. А вот дюраля – нет.

Он встал и прошелся вдоль стола, заложив руку между пуговицами френча.

– Вы знаете, сколько стоит тонна алюминия? Это серебро, а не металл. Днепровский комбинат работает на пределе. Волховский – тоже. Металла едва хватает. А вы прэдлагаете делать из него обшивку для тысяч машин? Бомбардировщики, транспортники, в которых бэз металла не обойтись – это я понимаю. Но истребители, штурмовики? Где мы возьмем столько металла? У буржуев купим? Валюты не дам, даже не просите. Мы и так на вашу поездку вытрясли казну.

Это был момент истины. Капкан, в который попадали многие прожектеры. Но я был готов.

– Разрешите подойти к карте и пояснить?

Сталин молча кивнул.

Взяв тяжелую деревянную указку, я подошел к огромной карте СССР, висевшей на стене.

– Товарищ Сталин, вы абсолютно правы. Днепр и Волхов не потянут авиационную программу. Но проблема не в руде. Бокситы есть на Урале. Проблема в энергии.

Затем я обвел указкой контур Казахстана и упер наконечник в точку на востоке республики.

– Алюминий – это, по сути, электричество в твердом виде. Электролиз пожирает гигаватты. Чтобы получить дешевый металл, нужен дешевый ток. Самый дешевый в мире.

– И где же он? – с интересом спросил Микоян, невольно подключаясь к этому, чужому для него, вопросу.

– Здесь. Экибастуз. Там угольные пласты здесь лежат прямо на поверхности. Не надо строить шахты, не надо бить штреки. Подогнал экскаватор – и черпай. Это самая дешевая добыча угля в Союзе. Тут нужно построить ГРЭС сверхвысокой мощности – прямо на борту угольного разреза. Топка – рядом с экскаватором. А провода от станции протянем через забор – к новому алюминиевому комбинату.

– А руда? – остро спросил Сталин, с прищуром глядя на карту.

– Бокситы придется возить с Урала. Но существенных затрат это не повлечет. Можно грузить их в полувагоны и хопперы, которыми сейчас с Экибастуза на Магнитку возят антрацит.

– Энерго-металлургический узел… – задумчиво произнес Микоян. Он быстро считал в уме. – Неплохо задумано! Все рядом, и мы занимаем идущий с Урала порожняк.

Сталин подошел к карте. Он смотрел на точку, в которую упиралась моя указка, словно уже видел там, в голой степи, дымящие трубы и корпуса цехов. Масштаб идеи – перекройка географии производства – ему импонировал. Это было по-большевистски.

– Уголь прямо в топку… – пробормотал он. – Дешевая энергия – это кровь промышленности.

Он помолчал, взвешивая «за» и «против».

– Убедительно. Если мы хотим иметь крылья, придется дать им энергию. Только вот Экибастуз пока еще мало освоэн. Была там какая–то угледобыча, но дэсять лет назад все добывающее оборудование было перевезено в Кузбасс!

– Хорошо! – не отчаивался я. – Кузбасс, так Кузбасс! Там есть транспортный резерв, который мы сейчас используем вхолостую.

Переместив указку, я провел линию между Уралом и Западной Сибирью.

– Тут действует Урало-Кузбасский маятник! Мы возим уголь из Кузбасса на запад, на Магнитку. Эшелоны идут непрерывным потоком. А что идет обратно, на восток? Руда для кузнецких печей. Но, товарищ Сталин, объем угля, требуемого для металлургии, всегда превышает объем руды. В итоге у нас дисбаланс. Тысячи вагонов возвращаются из Урала в Сибирь пустыми. Мы гоняем порожняк. Возим воздух за государственный счет.

Указка переместилась в район Свердловска.

– Здесь, на Урале, у нас бокситы. Североуральские месторождения. А здесь, в Кузбассе – океан дешевого угля и, значит, дешевой электроэнергии. И пустые вагоны, снующие между Кузбассом и Магниткой.

– Предлагаете возить бокситы в Сибирь? – быстро спросил Микоян.

– Именно. На тех самых полувагонах, что сейчас идут пустыми обратным рейсом. Транспортные расходы – практически ноль. Мы просто догружаем «маятник». В Кузбассе, прямо на угольных копях, ставим алюминиевый завод-гигант. Запитываем его от местных ГРЭС, строим дополнительные. И получаем алюминий по цене чугуна, не перегружая железную дорогу.

Сталин подошел к карте вплотную.

– Догружать порожняк… – пробормотал он, пуская дым. – Это по-хозяйски. Это правильно.

Он повернулся к Микояну.

– Анастас, проверь цифры по вагонообороту. Если Брежнев прав и мы действительно возим воздух – это преступление.

– Прав, Иосиф Виссарионович, – кивнул Микоян. – Объем угольных перевозок всегда больше. Вагоны часто пустые идут.

– Значит, решено, – Сталин сделал пометку в красном блокноте. – Урало-Кузбасский алюминиевый проект. Включим в план второй пятилетки как пэрвоочередной.

– План пятилетки утвержден, товарищ Сталин! – негромко подал голос Микоян.

– Значит, – откорректируем! Товарищ Брэжнев! Подготовьте подробную записку для товарища Орджоникидзе и в Госплан. Включим этот проект в планы второй пятилетки как приоритетный. Нам нужен этот металл, товарищ Брежнев. И он нужен нам вчера.

Сталин поднял на меня тяжелый, испытующий взгляд.

– Но, с фюзеляжем и крыльями самолета, допустим, разобрались. Будет вам дюраль. А что с «сердцем»? Нэ сразу, но будет. Но далее «крылатый металл» без мотора не лэтает, не так ли? Что будем ставить в этот ваш штампованный корпус?

– А с сердцем у нас, товарищ Сталин, аритмия, – прямо ответил я. – Мы рискуем проспать рывок, который уже делают за океаном.

Сталин нахмурился, постукивая мундштуком трубки по столу.

– Поясните.

– Мы сейчас осваиваем однорядные звезды. Наш М-25, лицензионный «Райт-Циклон», – это хороший мотор. Семьсот сил. Надежный, как трактор. Но это – предел для такой схемы. Физику не обманешь: если мы попытаемся выжать из него больше, он перегреется или развалится.

Я развел руками, показывая размер.

– Американцы это поняли. «Пратт-Уитни» и «Райт» уже ставят на стенды «двойные звезды». Два ряда цилиндров, один за другим. Тот же диаметр, то же лобовое сопротивление, но мощность – тысяча сил и выше. Это скачок. Через два года вся боевая авиация мира перейдет на такие моторы. Если мы останемся с однорядными – будем догонять уходящий поезд. А ведь у нас даже М-25 еще не освоен в серии! Мы ставим на поток однорядную звезду, а там уже работают над двухрядной. Это – системное отставание!

– Критиковать легко, – заметил Сталин, глядя на меня исподлобья. – Что вы предлагаете? Опять покупать?

– Нет. Покупать технологию уже поздно, да и не продадут нам новейшие секреты. Предлагаю другое. Действовать на опережение и концентрировать ресурсы на самом важном.

Слово повисло в воздухе, холодное и резкое. Переведя дух, я продолжал:

– Сегодня у нас слишком распылены силы, товарищ Сталин. Мы тратим ресурсы на тупиковые проекты. В Запорожье целое КБ мучается с «Мистраль-Мажором». Моторы сырые, слабые, нетехнологичные. Предлагаю закрыть эту тему раз и навсегда.

– А людэй? – прищурился Вождь.

– Конструкторов и технический персонал – в эшелоны и в Пермь. К Швецову. Усилить его КБ. Аркадий Дмитриевич – талантливый конструктор, но у него не хватает кадров, чтобы одновременно вести серию М-25 и разрабатывать «двойную звезду». А она нам нужна как воздух. Затем вернем конструкторов обратно в Запорожье, налаживать там производство М-25. Производственные модности на «Райты» сразу удвоятся. Хватит и на ТС-22, и на И-15, и на штурмовики, и, если мне не удастся вас переубедить – и на И-16.

Сталин медленно кивнул. Логика концентрации сил ему была близка и понятна.

– И второе, – я перешел к самому опасному пункту. – Нам нужно пересмотреть роль мотора М-34.

Брови Сталина поползли вверх.

– Вы замахиваетесь на моторы Микулина? Это прэкрасные двигатели. Они стоят на ТБ-3 и Р-5!

– И ТБ-3, и Р-5 – устарели. Да, соглашусь, М-34 – прекрасный мотор, мощный. Но он тяжелый. Ставить его на массовый истребитель или штурмовик – это ошибка. Никто из конструкторов сейчас не планирует ставить М-34 на перспективные самолеты…

– Туполев планируэт ставить их на ТБ-7 – возразил Сталин.

– Туполеву, к тому времени, как он разродится с ТБ-7, дадим двойную звезду – мощнее и надежнее чем М-34. Кроме того, я не предлагаю совсем остановить выпуск М-34. Надо оставить производство для существующих бомбардировщикам ТБ-3 и Р-5, чтобы было чем восполнять моторы, вышедшие по износу. Но вот развивать эту линейку не стоит. «Двойная звезда» и М-100 вполне их заменят.

Переведя дыхание, я продолжил.

– Товарищ Сталин, у нас не так много конструкторских кадров, чтобы разбрасываться сразу на несколько направлений. Все ресурсы надо бросить на доводку самых перспективных двигателей. Запорожцев – к Швецову. Людей Микулина, – к Климову в Рыбинск. Только так мы сможем быстро ввести новые, перспективные моторы в серию.

Сталин молчал долго. Он смотрел на дым, поднимающийся к потолку, взвешивая каждое слово.

– Вы предлагаете задвинуть нашего лучшего конструктора, Александра Александровича, ради освоений французской лицензии? – наконец, с сомнением произнес он. – Микулин этого не поймет. Он человек амбициозный, горячий. И я пока не уверэн, что вы правы.

Подойдя к столу, он решительно взял трубку внутреннего телефона.

– Товарищ Поскребышев. Найдите констурктора Микулина. Срочно. Пусть бросает все дела и едет в Кремль. Пошлите за ним машину.

Опустив трубку, Сталин повернулся ко мне. В его глазах плясали желтые искорки.

– Вот ему в глаза и скажете, что его мотор устарел. А я послушаю. И погляжу, чьи аргументы весомее.

Ждать пришлось недолго. Вскоре Поскребышев распахнул дверь, пропуская Микулина.

Александр Александрович вошел стремительно, неся себя с тем особым достоинством, присущим людям, знающим себе цену. Любимец вождя, «король моторов» – он был высок, статен, одет в безупречный костюм. Однако в его взгляде читалась настороженность: срочный вызов в Кремль, да еще и в разгар рабочего дня, редко сулил пряники.

– Здравствуйте, товарищ Сталин. Вызывали?

– Вызывал, Александр Александрович. Присаживайтесь.

Сталин не торопился. Он выбил трубку о край пепельницы, помолчал, разглядывая конструктора.

– Тут вот товарищ Брежнев утверждает, что ваш мотор, наш знаменитый М-34… как бы это помягче… гиря на ногах советской авиации. Что он годится только для барж и тихоходных гигантов, а истребители он тянет к земле. Что скажете?

Микулин резко повернулся ко мне. В его глазах вспыхнул злой огонь.

– Это чудовищная неправда, – отрезал он. – М-34 – самый мощный мотор в стране. Мы форсируем его до тысячи сил. У него замечательные резервы модернизации! Мы форсируем его, поднимаем высотность. Это сердце нашей авиации!

– Это тяжелое сердце, Александр Александрович, – спокойно парировал я. – Для гигантов вроде ТБ-3 или рекордных машин Туполева, где размах крыла с полкилометра, вес мотора не так критичен. Там он на своем месте. Но мы говорим о войне. О массовом истребителе и штурмовике.

Я положил на стол перед ним сравнительную таблицу.

– Посмотрите правде в глаза. У нас есть лицензионный «Райт» – воздушник, живучий, неприхотливый. У нас появляется «Испано» Климова – легкий, компактный, с малым «лбом», идеальный для скоростных машин. И есть ваш М-34. Он весит под тонну. С радиаторами, водой и обвязкой – полторы. Пытаться впихнуть эту махину в истребитель – значит заведомо проиграть в маневре. Зачем нам распылять силы на третий тип мотора для фронтовой авиации? Это глупо. Это расточительство.

– Но «Райт» слабее! – возразил Микулин, хотя в его голосе уже прозвучала неуверенность.

– Один – да. А два?

Покопавшись в папке, я выложил второй лист – эскиз, который мы набрасывали с Яковлевым в каюте теплохода «Европа».

– Вот концепция. Двухмоторный штурмовик. Вместо одного вашего тяжелого М-34 мы ставим два легких М-25.

Микулин склонился над рисунком, профессионально оценивая компоновку.

– Что мы выигрываем? – продолжал я, загибая пальцы. – Живучесть: если выбьют один мотор, машина дотянет на втором. А ваш, с пробитым радиатором, закипит через пять минут. Обзор: нос свободен, летчик видит цель, а не капот мотора. Вооружение: батарея пушек прямо по курсу.

– Красиво на бумаге, – буркнул конструктор. – Но где вы возьмете столько «Райтов»? Пермь их по чайной ложке выдает.

– Вот поэтому нам и нужна концентрация ресурсов. М-34 остается тяжелым бомбардировщикам и флоту. Там он незаменим. Но эту линейку надо завершать. А все силы конструкторов-моторостроителей мы бросаем на «звезды» Швецова и «климовские» моторы. Хватит пытаться усидеть на четырех стульях.

Микулин молчал, теребя лацкан пиджака. Крыть было нечем – с точки зрения государственной логики я был прав.

– К тому же, Александр Александрович, – я сменил тон на более мягкий, но настойчивый. – Мы ведь с вами этот разговор уже вели. Год назад. Помните? Я еще тогда говорил: мотор перетяжелен. Надо резать вес, менять сплавы, убирать лишнее «мясо».

Микулин вскинул голову. Лицо его пошло красными пятнами.

– Помню я! – вырвалось у него с горечью. – Думаете, я не понимаю? Мы работаем! Версия ФРН будет легче, мы снимем сто килограмм…

– Когда? – жестко спросил Сталин, до этого молча слушавший перепалку. – Вы обещали это давно.

Микулин вскинул голову. Лицо его пошло красными пятнами.

– Когда директор Жезлов даст мне ресурсы! – вырвалось у него. – Товарищ Сталин, я конструктор, а не волшебник! Директор завода, Михаил Сергеевич, никак не помогает мне в разработке новых моторов. Он просто гонит вал! Ему нужен план, премия, знамена! Я прихожу к нему с чертежами новой крышки картера, прошу выделить цех для опытной серии – а он мне вежливо так отвечает: ресурсов нет, рабочих нет, приди в конце квартала! В переводе на русский: «Не мешай, у меня план горит!» Он не дает ресурсов на модернизацию, потому что это ломает ему график!

В кабинете повисла тишина. Микулин тяжело дышал, понимая, что наговорил лишнего – сдал директора, члена партии.

Но именно этого я и ждал.

– Вот корень зла, товарищ Сталин, – тихо сказал я. – Директор-хозяйственник душит конструктора-творца ради валовых показателей. Это системная ошибка. Жезлов боится новизны, потому что новизна – это временный спад производства. Предлагаю выход!

Сталин с тяжелым взглядом остановился передо мной.

– Мы сейчас запускаем в Перми и Рыбинске производство принципиально новых моторов. Доводка их затягивается. Дело в том, что обычные «красные директора», нацеленные на валовые показатели, гробят все дело. Они будут гнать старые М-20 и М-17, потому что это проще.

– Предлагаете расстрелять директоров? – с иронией спросил Сталин.

– Предлагаю административную революцию. Пусть на время освоения производства главные конструкторы занимают место директоров заводов.

Микулин удивленно моргнул.

– Дайте Аркадию Швецову всю полноту власти в Перми. Сделайте Владимира Климова директором в Рыбинске. Пусть конструктор сам решает, куда направить деньги и металл – в вал или в серию новой машины. Пусть он отвечает головой и за план, и за прогресс. А «смещенные» на место замов директора сразу захотят вернуть свои кресла, и тоже все силы бросят на освоение новых моторов!

– Правильно! – неожиданно горячо поддержал Микулин, ударив кулаком по ладони. – Золотые слова! Если бы я был директором 24-го завода, я бы этот вес давно срезал! Жезлов мне руки вяжет! Дайте Швецову власть, товарищ Сталин! Он потянет!

Сталин медленно прошелся по кабинету. Идея ему нравилась. Она была простой, жесткой и решала вечный конфликт между планом и инновацией.

– Единоначалие техническое и хозяйственное… – пробормотал он. – В этом есть смысл. На переломном этапе.

Он вернулся к столу.

– Хорошо. Так и запишем.

И вождь действительно сделал пометку в блокноте.

– Товарища Швецова назначить и.о. директора Пермского моторостроительного. Задача номер один – «двойная звезда». Откомандировать туда товарищей Туманского и Урмина из Запорожья. Товарища Климова на время освоения сделать директором в Рыбинск. Задача – серия М-100.

Он поднял взгляд на Микулина.

– А вам, Александр Александрович, мы директора пока менять не будем. Жезлов крепкий хозяйственник, пусть гонит моторы для ТБ-3. Но модернизацию вы затянули. М-34 оставьте тяжелой авиации. Здесь товарищ Брежнев прав. Вам предстоит командировка в Рыбинск – помогать Климову.

Микулин понурился, но спорить не стал. Крыть было нечем.

– Все свободны, – бросил Сталин, давая понять, что аудиенция окончена.

Мы вышли в приемную. Микулин шел быстро, явно желая поскорее покинуть Кремль. Он был расстроен. Его натуральным образом задвинули.

Я догнал его у гардероба.

– Александр Александрович, постойте.

Он обернулся, глядя на меня с нескрываемой неприязнью.

– Что еще, товарищ Брежнев? Хотите добить?

– Хочу сделать предложение, от которого вы не сможете отказаться.

Взяв его под локоть, я увлек конструктора в сторону, к выходящему на Ивановскую площадь окну.

– Поршневые моторы – это сегодняшний день. Даже «двойные звезды» – это предел. Через десять лет они умрут.

Микулин скептически хмыкнул.

– И на чем же мы будем летать? На святом духе?

– На реактивной тяге.

В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с недоверием.

– Фантастика. Циолковского начитались, молодой человек?

Ну, к этому я был готов. У Микулина были все основания с недоверием отнестись к таким идеям. По состоянию на 1934 год реактивных самолетов еще не делали – никто и нигде. А учитывая уровень технической грамотности большинства партийных функционеров (к которым он, разумеется, относил и меня), от них можно было услышать любую дичь.

Но я все это уже продумал и знал, как построить разговор.

– Хуже. Отчетов разведки, – я понизил голос. – Поступили крайне важные данные. В Англии и Германии в обстановке абсолютной секретности уже работают над осевыми газовыми турбинами. Никакого винта! Сжатие воздуха, сгорание, сопло. Тема обещает достижение скорости за восемьсот, а то и за тысячу километров в час.

Микулин замер. Как инженер, он мгновенно представил схему.

– Газовая турбина… Температуры бешеные. Лопатки сгорят.

– Есть сплавы. И есть идеи. В Харькове парень один, Архип Люлька, уже чертит схему. Но опыт проектирования ему нужен мэтр. Глыба. Тот, кто сможет объединить усилия, выбить ресурсы, создать школу.

Я посмотрел ему в глаза.

– Возьмитесь, Александр Александрович. Поршнями пусть занимаются Швецов и Климов. Это важное дело, но, увы – не прорыв. А вам я предлагаю стать отцом реактивной эры мировой авиации. Год-два поможете Климову с турбонагнетателями, – там технология в чем-то схожа с ТРД – а потом я дам вам карт-бланш. Свой институт, опытный завод, лучшие кадры. И вы сделаете двигатель, который изменит мир.

Микулин молчал. Я видел, как в нем борются профессиональная обида и профессиональный азарт. Конечно, ему трудно было принять такое решение прямо сейчас. Но я видел – фантастика уже манила его.

– Подумайте. Время есть. Но не затягивайте. Немцы не ждут.

Я уже собирал бумаги со стола в приемной, чувствуя приятную тяжесть в плечах – так бывает после хорошо сделанной, тяжелой работы. Микулин «ушел думать», реформа моторостроения – можно сказать, запущена.

Но уйти я не успел.

Массивная дубовая дверь распахнулась, и в приемную ворвался Лазарь Каганович. Лазарь Моисеевич выглядел встревоженным. «Железный нарком» транспорта, член Политбюро, один из самых влиятельных людей в стране, он прошел мимо меня, как мимо мебели. Он явно уже знал о скандале, но, разумеется, не подозревал о моей роли в нем. И в любом случае ему было не до меня – он шел спасать клан.

– У себя? – бросил он Поскребышеву, не останавливаясь. – Один?

– Лазарь Моисеевич, там совещание только законч… – начал было главсек, но Каганович уже взялся за ручку двери.

Через секунду он скрылся в кабинете.

Невольно я задержался у вешалки. Сейчас там, за дверью, идет торг за голову наркома, и я в этом торге – ключевой свидетель.

Вдруг зуммер на столе Поскребышева взорвался требовательной трелью.

Александр Николаевич снял трубку, выслушал, побледнел и посмотрел на меня.

– Леонид Ильич, не уходите. Товарищ Сталин приказал срочно вернуться!

Пришлось вновь войти к Сталину. В кабинете пахло грозой.

Иосиф Виссарионович стоял у окна, спиной к нам, глядя на кремлевский двор. Лазарь Каганович стоял у стола, опираясь на зеленое сукно кулаками, красный, взвинченный, похожий на быка перед атакой.

– Коба, это ошибка! – его голос гремел, отражаясь от панелей. – Мишка дурак, бабник, признаю! Да, любит «клубничку», не без этого. Но он пахарь! И предан тебе, как собака! Он ночами не спит! Нельзя из-за какой-то кабацкой девки ломать судьбу заместителя наркома! Это же ценнейшие кадры!

– Не из-за девки, Лазарь, – тихо, не оборачиваясь, произнес Сталин. – Из-за буржуазной гнили.

Заметив, что я вошел, вождь медленно повернулся. Лицо его было каменным.

– Если он там так быстро голову потерял от блэсток и шампанского, как я ему оборонную промышленность доверю? Сегодня ему девку подсунули, а завтра – вербовщика. Или бумагу на подпись. Человек, который не управляет собой, не может управлять отраслью. Вон, Брэжнев рассказывал, как какую-то курву из номера выкидывал… Очень лэгко можно попасть на крючок. Очэнь!

Сталин перевел взгляд на меня.

– Вот вы, товарищ Брежнев, что про это думаэте? Как поступить с товарищем Кагановичем?

Лазарь метнул в мою сторону быстрый, тяжелый взгляд.

– Каково ваше мнэние, – продолжил Сталин. – Способен Михаил Моисеевич тянуть авиапром? Или у него ветер в… голове гуляет?

Наступил момент истины.

Тут надо действовать тонко. Если сейчас потребую крови и скажу «гнать», Лазарь мне этого никогда не простит. Клан Кагановичей силен, Лазарь сидит в своем кресле крепко. Нажить лишнего врага на старте карьеры – самоубийство. Ну а если начну выгораживать – Сталин решит, что я бесхребетный, или, что хуже, тоже ошивался в этом Парадизе, только на камеру не попал.

Нужен был третий путь.

– В личную жизнь я не лезу, товарищ Сталин, – начал я осторожно, подбирая слова. – Это дело партийной совести. Но как организатор… Да, свои положительные качества у Михаила Моисеевича есть.

Лазарь Моисеевич бросил на меня довольный взгляд. Вздохнув, я продолжал:

– Однако, Михаил Моисеевич – человек увлекающийся. И очень эмоциональный. Авиапром сейчас требует ювелирной точности, жесткой технологической дисциплины. Там микроны ловить надо. А товарища Кагановича тянет к внешним эффектам. В Америке его действительно больше интересовали… фасады, чем начинка.

Лазарь нахмурился, собираясь возразить, но я перехватил инициативу.

– Однако у Михаила Моисеевича есть бешеная энергия. Хватка. Он умеет давить и пробивать стены. А это тоже важное качество.

Подойдя к карте, я указал на Кузбасс.

– Мы только что утвердили строительство Кузбасского энерго-металлургического комбината. Стройка века. Тайга, морозы, тысячи людей, миллионы кубометров бетона. Никакой инфраструктуры. Там нужен натуральный бульдозер.

Бросив быстрый взгляд на Кагановича, я обернулся к Сталину.

– Давайте поручим этот проект ему. Подальше от разных сомнительных иностранцев и иностранных гражданок, от московских соблазнов, от шампанского и французских духов. Там, в тайге, искушений не будет. Только работа. Пусть Михаил Моисеевич возглавит этот прорыв. Если построит завод и даст стране алюминий в срок – значит, смыл пятно Делом. Искупил, так сказать.

Сталин прищурился, глядя на меня. В его усах мелькнула тень улыбки. Иезуитская логика наказания через труд ему понравилась.

– В Кузбасс, говоришь? – переспросил он. – Алюминий добывать? Это мысль. Там вэтрено. Развеется, проветрится.

Он перевел взгляд на Лазаря.

– Что скажешь? Потянет брат стройку? Или тоже загуляет там… с мэдведями?

Лазарь Каганович мгновенно просчитал расклад. Он был умным политиком. Он понимал: я только что спас его брата от конкретной такой опалы, предложив взамен почетную ссылку. Должность Уполномоченного Наркомтяжпрома на гигантской стройке —как ни крути, это шанс вернуться победителем.

– Потянет, Иосиф, – твердо пообещал Лазарь. – Зубами землю грызть будет. Головой за него отвечаю!

– Голову побереги, она тебе еще пригодится, – буркнул Сталин. – Добро. Оформляйте. Пусть едет в Кузбасс. И чтобы через четыре года я увидел первый металл.