Текст книги "Леонид. Время решений (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13

В голове с сухим щелчком встал на место последний кусочек пазла, который мучил меня после разговора с Берзиным.

«Записать не на чем… Пластинки короткие… Минута записи, потом менять надо… Рваный разговор…»

В задумчивости я бросил взгляд на бобину с фильмом.

Звуковое кино. Полтора часа непрерывного звука! Как они его записывают?

Почему я, идиот, зациклился на магнитофонах и виниле? Как дурак, искал технологии будущего или прошлого, а решение лежало прямо перед носом, в настоящем! Звуковое-то кино как то делают! Значит, технология звукозаписи СУЩЕСТВУЕТ!

И, пока вожди обсуждали достоинства советской комедии, я продолжал тупо смотреть, как механик, молодой парень с васильковыми петлицами на воротнике, сноровисто сматывал пленку обратно на бобину.

– Хорошая техника, – заметил я, кивнув на остывающий после киносеанса аппарат.

– Надежная, товарищ Брежнев, – охотно отозвался парень. – «Томск-4». Не подводит.

– Слушай, а как она звук пишет? Можешь показать?

Парень охотно объяснил:

– Вот, видите, вот эту дорожку? – спросил он, показывая зигзагообразную прорезь сбоку пленки, идущую вдоль кадра. Это оптическая фонограмма. Свет проходит через эту «гребенку», попадает на фотоэлемент и превращается в электрический сигнал. А потом – в динамик. Это – система Тагера, но есть и наша, шоринская.

– Шоринская? – переспросил я.

– Ну да. Советского инженера, Александра Федоровича Шорина. У него вообще аппараты хитрые есть – шоринофоны. Они пишут звук механически. Резцом прямо по пленке, как на пластинку, наносится тонкая дорожка.

– И много влезает? – как бы невзначай поинтересовался я. – На одну такую коробку?

Механик пожал плечами.

– Если кино показывать, как сейчас, на двадцать четыре кадра в секунду – то минут десять-пятнадцать. А если… – он на секунду задумался. – Если качество не важно, скажем, просто речь записать, диспетчерскую сводку или доклад, то можно скорость в пять раз снизить. Плюс у Шорина есть адаптеры, они восемь дорожек в ряд режут. Туда-сюда гоняют.

– И сколько в итоге? – я почувствовал, как сердце колотится в ребра.

– Да часов восемь, наверное, можно втиснуть. А то и больше, если рулон километровый зарядить. Кинохроникеры такие ящики любят – поставил в углу, и пусть пишет весь съезд, только пленку успевай проявлять.

Тут меня просто прострелило. Вот оно. Восемь часов. Непрерывно!

Вот на эту-то хреновину мы и запишем задушевные беседы неврастеника Николаева и этой энкавэдэшной сволочи, Перельмуттера. Не нужно менять пластинки каждую минуту, не нужно сидеть у аппарата. Поставил «ящик» в квартире, вывел микрофон – и у тебя полная картина дня.

– А в «Москино» такая шутка есть?

– В «Москинокомбинате»? Конечно, и не одна!

– Спасибо, друг, – я похлопал механика по плечу. – Просветил.

– Товарищ Брежнев? – окликнул меня Сталин. – Вы чего там застряли? Пленку изучаете?

Когда я обернулся, на лице моем, должно быть, блуждала совершенно глупая, шальная улыбка.

– Изучаю, товарищ Сталин. Спасибо вам за кино. Вы даже не представляете, какую идею вы мне сейчас подали…

Когда я присоединился к остальным, гости уже разъезжались. Черные лимузины, урча моторами, один за другим отчаливали от дачи, увозя наркомов в Москву. Сталин стоял у перил, накинув на плечи солдатскую шинель. Веселье «Веселых ребят» выветрилось, и на его лице снова проступила та самая усталость и одиночество, которые я заметил, когда мы говорили о Светлане.

В ожидании «своей» машины я отозвал Сталина в сторону.

– Иосиф Виссарионович, – тихо начал я, – вы давеча сетовали, что в доме женской руки не хватает. Что за дочкой присмотра нет, да и быт… хромает.

Сталин покосился на меня, пыхнув трубкой.

– Нэ хватает. Охрана в каше не разбирается, да и не до того им. А жэнский персонал ОГПУ… бестолковый.

– У меня есть человек, – вкрадчиво продолжил я. – Валентина Васильевна Истомина. Сейчас у нас работает, Лиде помогает.

Вождь насторожился, повернувшись ко мне всем корпусом.

– Кто такая? Откуда?

– Из наших. Я её из столовой ЦК на Старой площади взял. Кадровая, проверенная ОГПУ вдоль и поперек, анкета чистая, как слеза. Сибирячка.

Сделав паузу, подбирая аргументы, что ударили бы точно в цель, продолжил:

– Характер золотой. Молчаливая – слова лишнего не вытянешь, могила. Чистоплотная до скрипа. А готовит… Иосиф Виссарионович, у неё борщи такие, что ложку проглотишь. И за детьми смотреть умеет, строгая, но добрая. Могу уступить.

Сталин хмыкнул, разглядывая меня с интересом.

– Уступить? Щедрый вы человек, товарищ Брежнев. А самим не в тягость будет? Жена не обидится, что такую помощницу увели?

– Не обидится, – успокоил я. – У нас мама есть, Наталья Денисовна. Она старой закалки, ревнует к кухне, никому поварешку доверять не хочет. Ей Валя только мешает, тесно им двум хозяйкам на одной кухне. А здесь… здесь она на прямо своем месте будет.

Сталин помолчал, взвешивая. Предложение, конечно, неожиданное. Впрочем, рекомендация «из столовой ЦК» и мое личное поручительство перевесили.

– Ну, если так… – медленно произнес он. – Спасибо, Леонид Ильич. Попробуем. Если приживется – буду должен.

Он поднял руку, подзывая начальника охраны, который дежурил у калитки.

– Николай!

Власик мгновенно материализовался из темноты.

– Слушаю, товарищ Сталин.

– Товарищ Брежнев человека рекомендует. В штат обслуги. Завтра с утра машину пришли к нему, забери. Женщина, из цековских.

Власик метнул на меня быстрый, ревнивый взгляд – не любил, когда кто-то вмешивался в его епархию, – но перечить не посмел.

– Понял. Проверим?

– Проверь, конечно, порядок есть порядок. Но без фанатизма, раз органы уже проверяли. Пусть хозяйством займется. И чтобы Светлану кормила нормально.

– Будет исполнено.

Сталин протянул мне руку. Ладонь была сухой и жесткой.

– Спокойной ночи, Леонид Ильич. И спасибо за… бдительность. Во всех вопросах.

– Спокойной ночи, товарищ Сталин.

Попрощавшись, я спустился к машине, чувствуя, как отпускает напряжение. «Паккард» мягко тронулся, увозя меня прочь.

Дело сделано. Завтра «Валечка» – будущая хозяйка Ближней дачи и самый доверенный для Сталина человек – войдет в этот дом с моей подачи. А я знаю как прижать сукина сына Медведя. Немедленно – на Потылиху, в «Москинокомбинат». Борис Шумяцкий, старый знакомый по новогодним празднествам, поможет. Аппаратуру изымем «для нужд ЦК», а техники Берзина спрячут ее в квартире Николаева.

Вскоре казенный «Паккард» мягко ткнулся носом в бордюр у подъезда Дома на набережной. Часы на приборной панели показывали начало пятого.

Водитель, не оборачиваясь, разблокировал дверь.

– Доброй ночи, товарищ Брежнев.

– И вам хорошо отдохнуть, – ответил я, выбираясь в прохладную, влажную предрассветную мглу.

Правительственный лимузин с тихим урчанием растворился в предутреннем тумане. Я остался один перед громадой дома. В окнах было темно, лишь редкие желтые квадраты говорили о том, что у бессонницы в Москве нет званий и рангов.

Вахтер НКВД в подъезде, увидев меня, вскочил и отдал честь, но я лишь махнул рукой, приложив палец к губам. Тише. Люди спят.

Лифт гудел, поднимая меня на этаж. Медленно, стараясь не щелкнуть, повернул ключ в замке.

Квартира встретила запахом дома – детским мылом, сдобным тестом и тем особым уютом, которого так не хватало в казенных интерьерах. В спальне горел ночник. Лида сидела в кресле, закутавшись в шаль. На коленях лежала открытая книга, но взгляд жены был устремлен в темноту коридора. Увидев меня, она вздрогнула, и книга с глухим стуком упала на пол.

– Леня… – выдохнула она, прижимая ладонь к груди. – Ты? Господи…

В её глазах стояли слезы.

Я тут же бросился к ней, обнимая за плечи. Она была напряжена, как струна.

– Ну что ты, глупая? Что ты?

– Я думала… – она уткнулась мне в пиджак, и я почувствовал, как ее трясет. – Четыре утра. Машина черная. Леня, я думала – всё. Приехали. Где ты так долго пропадал?

– Тише, – я погладил её по волосам. – Не приехали. Наоборот. Я был у Хозяина. Ужинали. Харчо ели, кино смотрели. Всё хорошо. Я теперь, Лида, в такой обойме, что нас просто так не возьмут.

Она немного успокоилась, вытирая глаза краем шали.

– Ужинали? С самим?

– С самим. И, кстати, насчет ужина и быта. Слушай меня внимательно.

Присев на край кровати, погладил по трогательно выбивавшимся из-под шпилек локонам, и многозначительно произнес:

– Утром, часов в девять, приедет машина от Власика. Это начальник охраны Сталина.

Лида снова побледнела.

– За кем?

– За Валей.

– За Истоминой? Арестуют⁈ Леня, она же ни в чем…

– Да нет же! – я усмехнулся. – Наоборот. Повышение. Она теперь будет работать на даче у самого Сталина. Экономкой, хозяйкой, как хочешь назови. Я её порекомендовал.

Лида смотрела на меня широко раскрытыми глазами, пытаясь переварить новость.

– О господи… К Сталину? Валю? Она же простая, она испугается…

– Не испугается. Валя – кремень. Ей там самое место. Значит так, Лидуся. Валю сейчас не буди, пусть поспит. А утром встанешь пораньше, всё ей объяснишь. Спокойно, без паники. Скажи: партия, мол, доверила ответственный пост. Леонид Ильич, скажи, договорился. Собери ей вещи, пусть возьмет всё необходимое. И скажи, что я просил не подвести. И нашу семью тоже… не забывать.

– А мы как же? – растерянно спросила жена. – Галочка к ней привыкла…

– Ну, у нас мама есть, – я подмигнул. – Наталья Денисовна давно ворчит, что на кухне две хозяйки толкаются. Вот и скажи маме: теперь она тут полный генерал. Кухня её, внучка её. Справитесь.

Успокоив жену, я прошел на кухню.

Есть после полночного изобилия совершенно не хотелось. Зато в голове, несмотря на «разбавленный» градус, все же шумело. «Атенское» оказалось коварным: пьется как вода, а по мозгам бьет уверенно.

Надо было отоспаться.

Вернувшись в спальню, стараясь не разбудить уже задремавшую Лиду, я не раздеваясь рухнул на подушку. Темнота накрыла мгновенно.

Внутренний будильник сработал четко – глаза я открыл ровно в девять.

Солнце уже било в шторы. Голова была ясной: никакой тяжести, только молодая, утренняя бодрость. Хорошее вино возят товарищу Сталину спецрейсами! Холодный душ окончательно вернул меня в рабочее состояние.

На кухне я быстро выпил крепкого чая, просматривая заголовки утренней «Правды». Город за окном уже гудел, жизнь набирала обороты.

Быстро переоделся в свежий костюм, поправил галстук и сгреб со стола ключи.

Во дворе «Студебеккер» уже обсох от росы и сиял на солнце вишневым лаком. Мотор отозвался с пол-оборота, сыто и мощно.

Чувствуя себя распоследним мажором, я вырулил на набережную. Колеса зашуршали по брусчатке.

Курс – на Воробьевы горы, в слободу Потылиха. Туда, где строят советскую «фабрику грез» и где мне предстояло найти инструмент для очень грубой реальности.

Вскоре я был на месте. Будущий «советский Голливуд» – «Москинокомбинат» – строился с тем же лихорадочным темпом, что и ДнепроГЭС. Остовы гигантских павильонов поднимались над Москвой-рекой, как скелеты доисторических ящеров, а между ними, поднимая дикие клубы пыли, сновали тяжелые грузовики. Мой «Студебеккер» смотрелся здесь совершенно инородным объектом, но охрана у шлагбаума, увидев правительственный пропуск, взяла под козырек.

Остовы гигантских павильонов поднимались над Москвой-рекой, как скелеты доисторических ящеров, а между ними сновали грузовики, меся колесами весеннюю жижу.

Мой «Студебеккер» смотрелся здесь инопланетным кораблем, но охрана у шлагбаума, увидев правительственный пропуск, взяла под козырек.

Бориса Шумяцкого я нашел в третьем павильоне. Здесь царил рабочий беспорядок: рабочие собирали какие-то декорации и звон пилы перемежался со стуком молотков. Снимали что-то историко-революционное – в углу, на фоне фанерной стены, изображающей цех, курили актеры в матросских бушлатах и кожанках, ожидая команды.

Главный киноначальник страны стоял посреди этого бедлама и о чем-то горячо, с активной жестикуляцией, спорил с высоким худым мужчиной в просторной режиссерской блузе.

– Борис Захарович! – окликнул я, перешагивая через кабель.

Шумяцкий обернулся, мгновенно прервав спор и сменив гневное выражение лица на радушную улыбку.

– Леонид Ильич! – он тут же пошел мне навстречу, поздоровался, схватив мою руку двумя руками. – Какими судьбами в нашем балагане? Неужели решили в кино податься? Типаж у вас подходящий, героический…

– В другой раз, – усмехнулся я, пожимая его руку. – Кино – это прекрасно, товарищ Шумяцкий. «Веселые ребята» Вождю очень понравились, кстати. Вчера смотрели.

Шумяцкий расцвел.

– Понравились? Ну, слава богу! А то мы переживали…

– Но я к вам по делу. Техническому. Мне нужно чудо.

– Какое?

– Тот самый аппарат, что звук пишет. Шоринофон.

Улыбка сползла с лица начальника ГУКФ.

– Зачем вам этот прибор? Это же спецтехника, дефицит… К тому же очень хрупкий: не дай бог, поломаете!

– Ну, скажем так, ЦК интересуется. Мне нужен полный комплект: аппарат, микрофоны, запас пленки. И сам изобретатель. Прямо сейчас.

Шумяцкий понятливо кивнул, хотя в его глазах и читалось недоумение – зачем партийному функционеру спецтехника? Но спорить с человеком из ЦК, вхожем в самые высокие кабинеты, он не решился.

– Идемте, – махнул он рукой в сторону кирпичного здания, виднеющегося за лесами стройки. – Шорин там, у себя в «берлоге». Колдует над новой оптикой.

Мы вышли из павильона, и, огибая штабеля стройматериалов, двинулись в сторону техкорпуса.

– Борис Захарович, – сказал я, глядя на кипящую стройку. – «Веселые ребята» – это, конечно, победа. Фильм интересный и знаковый. Но вот темпы… Вы меня простите, но это никуда не годится. Александров когда натуру снимал? В Гаграх? Прошлым летом?

– Так точно, в тридцать третьем, – подтвердил Шумяцкий.

– А на экраны когда? К Новому году? Полтора года на одну музыкальную комедию? Это роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Шумяцкий развел руками.

– Монтаж, озвучка, джаз-оркестр… Это же штучный товар, Леонид Ильич! Искусство!

– Искусство должно стать индустрией. Как у американцев. У них в Голливуде конвейер: сценарий – съемка – монтаж – прокат. Два месяца на фильм, не больше. Они их пекут, как пирожки. И нам так надо. Стране нужны герои, нужны эмоции. Если мы будем рожать по одному шедевру в пятилетку, зритель от скуки взвоет. Нам нужен советский Голливуд не на словах, а на деле.

Начальник кинопрома только вздохнул, открывая тяжелую железную дверь технического корпуса.

– Где Сашка? – буднично осведомился он у пробегавшего мимо рабочего. Тот кивнул на дверь одного из кабинетов.

Александр Федорович Шорин, легендарный изобретатель звукового кино, оказался похож на классического безумного ученого: взъерошенный, в халате с пятнами реактивов, с горящими глазами за толстыми линзами очков.

– Александр Федорыч, вот, товарищ из ЦК – твоей аппаратурой интересуется! – сообщил ему Шумяцкий с видом «ходят тут всякие, вот и этот свалился на наши головы, я, честное слово, не при чем!»

Впрочем, изобретатель не стал ходить вокруг да около и менжеваться.

– Аппаратура? Вот, – он с гордостью похлопал по деревянному ящику размером с добрый чемодан. – Модель 4. Пишет на стандартную 35-миллиметровую пленку. Механическая запись, резцом.

– Сколько влезет на одну катушку? – спросил я, открывая крышку и разглядывая сложную систему роликов.

– Если писать музыку – минут десять. А если речь, да на малой скорости, да в восемь дорожек… – Шорин прикинул в уме. – Часов восемь непрерывно. Триста метров пленки – это вам не шутки.

– Забираю, – кивнул я.

– Позвольте! – возмутился изобретатель. – Это лабораторный образец! У меня на него очередь!

– Александр Федорович, – я положил руку ему на плечо. – Считайте это полевыми испытаниями особой государственной важности. Если аппарат не подведет – я лично буду ходатайствовать о премии.

Шумяцкий за спиной изобретателя сделал страшные глаза и кивнул: мол, отдавай, не спорь.

Обратный путь до центра занял минут двадцать. «Студебеккер» летел как птица, распугивая сигналом редких извозчиков и неповоротливые «полуторки». Но уже на подступах к Арбату, когда я закладывал вираж в переулок, мощный мотор вдруг чихнул. Раз, другой. Тяга пропала, машина дернулась, словно споткнувшись.

Я бросил взгляд на приборную панель. Стрелка уровня топлива лежала на ограничителе, укоризненно указывая на «Empty».

Черт. Восьмицилиндровый «американец» любил покушать, а я в суматохе последних суток – дача, ночной рейс, утренняя гонка – совсем забыл про бак. Пришлось сбросить газ и, молясь всем автомобильным богам, дотягивать последние метры буквально на парах бензина.

К массивным воротам особняка на Знаменке – штаб-квартире Разведупра – я подкатил уже накатом, в полной тишине заглохшего двигателя, чудом не встав посреди улицы. Начальник ГРУ ждал бумаг или докладов, но когда я начал заносить в прихожую деревянные кофры с маркировкой «Москинокомбинат», его брови поползли вверх.

– Вы решили переквалифицироваться в таперы, Леонид Ильич?

– Хуже, Ян Карлович. В звукооператоры.

Вскрыв одни ящик, я показал его содержимое:

– Это шоринофон. Пишет звук на кинопленку. Восемь часов непрерывной записи. Никаких смен пластинок, никаких пауз.

Берзин подошел ближе, разглядывая сапфировый резец.

– Восемь часов? – переспросил он. – Ну, это совсем другое дело!

– Да. Ваши техники должны спрятать это в квартире соседей. Микрофон вывести через стену или вентиляцию. Когда к Николаеву вновь явится кто-то подозрительный – пускайте запись. Если нужны подробности – берите самого изобретателя, Шорина. Пусть расскажет и покажет, что, куда, и как.

– Сделаем, – кивнул Берзин. – Громоздко, конечно, но результат того стоит. Если этот ваш Николаев действительно что-то замышляет, мы услышим все. Даже как он дышит.

Совсем уж собравшись уходить, я вдруг вспомни про свою проблему.

– Да, Ян Карлович. И можете распорядиться заправить мою машину?

Берзин понимающе хмыкнул.

– Не получили талоны на бензин? Конечно, поможем!

Возвращаясь в свой рабочий кабинет, я мрачно размышлял над бензиновой дилеммой. Достать в Москве бензин «за просто так» было невозможно. Его отпускают по талонам, которые сначала надо где-то получить. Причем частникам раздобыть эти талоны почти невозможно (как, впрочем. и саму машину). Придется решать вопрос… радикально.

Кабинет на Старой площади встретил меня запахом остывшего чая и какой-то казенной, бумажной пылью.

Дмитрий Устинов уже был на ногах. Кожаный диван, служивший ему ночлегом, был аккуратно застелен, сам он успел где-то побриться и выглядел свежим, хотя красные прожилки в глазах выдавали хронический недосып. Мой приставной стол напоминал баррикаду – он был завален справочниками по металлургии, геологическими картами и американскими каталогами.

– Доброе утро, Леонид Ильич.

– Доброе, Дима.

Повесив пиджак на спинку стула, я окинул помощника критическим взглядом.

– Как спалось, квартирант? Бока не намял?

– По-царски, – отмахнулся Устинов, хотя я заметил, как он невольно потянул спину. – Тихо, тепло, телефон под рукой. Лучше, чем в общежитии, где койки в два яруса.

– По-царски, говоришь? Ну, это мы поправим. Царям дворцы положены, а не казенная кожа.

Я вытащил из стопки чистый лист бумаги и придвинул к нему.

– Бери ручку. Пиши шапку: «Управляющему делами тов. Самсонову Т. П.».

Устинов замер.

– Самсонову? Тимофею Петровичу? Это же…

– Да -да, тот самый человек, который решает, кто в Москве живет, а кто существует, – кивнул я. – Пиши: «Заявление. Прошу выделить отдельную жилплощадь в связи с особо важным государственным заданием и ненормированным рабочим днем».

Я вспомнил свой визит к Самсонову – этот невысокий человек с цепким взглядом тогда без лишних эмоций, по одному звонку сверху, решил мой квартирный вопрос.

– Я визу поставлю: «Ходатайствую. Ценный специалист». Тимофей Петрович меня помнит, мы с ним нашли общий язык. Он мужик сухой, но деловой. Если поймет, что ты не просто так штаны просиживаешь, а металлургию поднимаешь – даст ордер. Может, в «Метрополь», а может, и в дом какой новый. Хватит тебе по углам мыкаться. Негоже, когда главный технолог страны на работе ночует.

Устинов, немного смущенный такой заботой, быстро, своим четким инженерным почерком набросал текст.

– Спасибо, Леонид Ильич.

– Потом спасибо скажешь, на новоселье. Бумагу в канцелярию сдай, пусть зарегистрируют и Самсонову в папку положат. А теперь к делу!

Закатав рукава рубашки, я подошел к карте.

– А сейчас давай «посчитаем фундамент» нашей индустрии. Мы с тобой добыли технологии. Печи для вакуумной плавки, рецепты жаропрочных сплавов, закалку ТВЧ. Это всё прекрасно. Это нужно для лопаток турбин, для новых моторов, для непробиваемой брони. Печи-то мы построим. А вот что мы в них плавить будем? Из чего суп варить?

Устинов нахмурился, доставая блокнот.

– В смысле – из чего? Из руды.

– Из какой руды? Где она? Мне нужна полная картина. Выясни и напиши мне к завтрашнему утру подробную аналитическую записку. Что у нас в стране с легирующими элементами. Никель, хром, вольфрам, молибден, титан, бор. Что с марганцем, танталом, кобальтом… И еще про уран узнай: где он и сколько его.

– Уран? – удивился Устинов. – Это же отходы радиевого производства!

Ну вот, и этот о том же. Ну никому не нужен уран в 1934 году!

– Узнай. Пригодится для… ну, в общем, пригодятся. Мне нужен общий баланс: сколько добываем, сколько потребляем и где дыры.

Устинов быстро записал задание, но карандаш не отложил.

– Сделаю, Леонид Ильич. Только про никель я вам и без записки доложу. Прямо сейчас.

– И что с ним?

– Беда, – коротко ответил Дмитрий. – У нас всего один завод, Уфалейский на Урале. И тот, считай, не работает. Запустили в начале года, но технология сырая, печи горят, футеровка не держит. Выход металла – слезы. А импорт нам перекрывают. Без никеля мы броню варить не сможем, она колоться будет, как стекло.

Тут я крепко задумался.

Никель крайне нужен. Его очень много надо и на гарфилдовскую сталь, из которой делают гусеничные траки, и на лопатки турбин реактивных двигателей, на производство которых я не так давно ангажировал Микулина. А никеля-то, оказывается, и нет! А ведь в нашей стране с ним никогда не было проблемы… с тех пор, как был построен Норникель.

В памяти всплыла картина из будущего. Гигантские, неисчерпаемые кладовые за Полярным кругом. Таймыр. Плато Путорана. Норильск.

Там, в вечной мерзлоте, лежала вся таблица Менделеева. Медь, никель, кобальт, платина. Но сейчас, в тридцать четвертом, там была только голая тундра, и, возможно, пара зимовий. Ни города, ни порта, ни железной дороги.

«Уфалей не спасет, – мелькнула холодная мысль. – Если Устинов говорит „слезы“, значит, танковой программы не будет. Нам нужен Норильск. И не через пять лет,а сейчас. Немедленно».

Я посмотрел на карту СССР, висевшую на стене. Взгляд уперся в белое пятно на севере Сибири.

Это была задача неподъемная для нормальной экономики. Но у нас была не нормальная экономика. У нас была мобилизация.

– Определенно, Урал это не потянет, – вслух произнес я. – Придется лезть на Север. Собирайся, Дима. Оставляй записку на потом. Едем в Наркомтяжпром. Будем товарища Орджоникидзе огорчать. Это его епархия: без Наркомтяжпрома мы эту глыбу не сдвинем.

* * *

Приемная наркома тяжелой промышленности напоминала штаб фронта в разгар наступления. Дым коромыслом, звон телефонов, беготня секретарей с папками, гул голосов. Здесь, на площади Ногина, билось сердце советской индустрии, и ритм этого сердца был бешеным.

Мы с Устиновым вошли в кабинет без доклада – у нас был «зеленый свет».

Григорий Константинович Орджоникидзе, или просто товарищ Серго, как звала его вся страна, стоял у стола и орал в телефонную трубку. Его пышная шевелюра вздыбилась, лицо пошло красными пятнами, а грузинский акцент стал таким густым, хоть ножом режь.

– Ты мне сказки не рассказывай! – гремел он. – Нет цемента? А у кого он есть? У Папы Римского? Найди! Роди! Укради! Но чтобы фундамент был залит к первому числу, иначе я тебе этот цемент вместо каши скармливать буду!

Он с грохотом швырнул тяжелую эбонитовую трубку на рычаг и обернулся к нам. Гнев на его лице мгновенно сменился широкой, усталой улыбкой.

– А, спасители авиации! – он шагнул навстречу, протягивая руку. – Заходите, дорогие. Чай будете? Нет? Правильно. Некогда чаи гонять, страна металла ждет.

Он указал нам на стулья и рухнул в свое кресло, расстегивая ворот френча.

– Ну, выкладывайте. С чем пришли? Опять моторы?

– С фундаментом, Григорий Константинович, – я кивнул Устинову, и тот развернул на столе наши таблицы. – С тем, из чего эти моторы и броню делать.

– Узкие места? – Серго мгновенно подобрался, став серьезным.

– Смертельные, – поправил я. – Начнем с простого. Вольфрам.

Я быстро обрисовал ситуацию. Дефицит твердых сплавов, зависимость от импорта.

– По вольфраму предлагаю такое решение: Китай, Синьцзян. Местный правитель – Шэн Шицай – нам по гроб жизни обязан за военную помощь. Пусть платит не баранами и даже не нефтью, а вольфрамовой рудой. Там вольфрам под ногами лежит.

– Поддерживаю, – Серго ударил ладонью по столу. – Валюту тратить не надо, бартер. Напишу сегодня же и Молотову и во Внешторг. Вывезем всё, до камушка.– А вот теперь, Григорий Константинович, о главном. – Я сделал паузу. – Никель.

Устинов развернул карту Севера.

– Уфалейский завод план не даст. Технология сырая, печи горят. Выход металла – слезы. А без никеля броня колется. Нам нужен Норильск. Таймыр. Срочно. В этом году нужно отправлять экспедицию и начинать стройку комбината-гиганта.

Орджоникидзе помрачнел. Он встал, подошел к карте, висевшей на стене, и долго смотрел на белое пятно на севере Сибири.

– Таймыр… – глухо произнес он. – Знаю. Геологи все уши прожужжали. Геологоразведка там уже была, экспедиция Урванцева нашла там несметные. Норильск – это спасение.

Он резко повернулся ко мне. В его глазах стояла тоска человека, который видит цель, но не имеет средств.

– Но как, Леонид Ильич? Кто строить будет? У нас рабочих – сам знаешь, дефицит дикий.

– Нужно бросить клич… – начал было я, но Серго перебил меня резким взмахом руки.

– Какой клич? Кому? Комсомольцам? – он горько усмехнулся. – Леня, не смеши меня. Там ад. Полярная ночь, минус пятьдесят, ветер с ног сбивает. Голая тундра. Чтобы построить там завод, нужен город. Нужны тысячи людей.

Красный от гнева и напряжения, он начал загибать пальцы, перечисляя все трудности предстоящего строительства.

– Вольнонаемные туда не поедут. Дураков нет. А кто поедет за длинным рублем – сбежит через месяц. У них семьи, дети, им школы подавай, театры. А там – землянки в снегу. Я на Магнитке людей удержать не могу, текучка страшная, а тут – Заполярье!

Орджоникидзе подошел ко мне вплотную.

– У меня нет людей, Леня. Кончились. Физически нет свободных рук, готовых лезть в ледяную петлю.

Он помолчал, тяжело дыша.

– Чтобы поднять Норильск в такие сроки, нужна армия. Трудовая армия, которая не задает вопросов, не просит отпусков и не может положить заявление на стол.

Он посмотрел на меня исподлобья.

– Ты понимаешь, о чем я?

– Понимаю, – тихо ответил я. – Спецконтингент. Зеки.

– Именно. Ресурс «соседей». Ягода.

Серго с отвращением поморщился, словно проглотил лимон.

– Знаешь, я чекистов этих в промышленности терпеть не могу. Вечно то специалистов пересажают, то проверки устроят такие, что вместо работы люди кучи чертежей им таскают и объяснительные пишут, что мы тут не верблюды и не враги народа, а дело делаем. Нервы мне понапрасну мотают. Но в случае с Заполярьем – выбора нет. Либо мы берем зэков и строим комбинат, либо сидим без никеля.

Он вернулся к столу и сел.

– Но я не могу выйти на Политбюро с пустыми руками. Если я скажу «давайте строить», Сталин спросит: «Кем?». Если я скажу «силами Наркомтяжпрома» – я совру. А если скажу «пусть строит НКВД» без подготовки – Ягода может встать в позу, сказать, что у него нет ресурсов, нет конвоя, нет вагонов. И проект завернут.

Орджоникидзе посмотрел на меня требовательно.

– Ты эту кашу заварил, Леня, тебе и карты в руки. Ты сейчас в фаворе, ты вхож к «соседям». Съезди к Ягоде. Переговори. Неофициально.

– О чем?

– О людях. Спросил прямо: если Политбюро поручит НКВД стройку в Норильске, он потянет? Найдет он мне двадцать-тридцать тысяч рабочих рук? Если он даст предварительное добро – тогда мы с тобой выходим наверх и пробиваем решение.

– Понял, – кивнул я. – Разведка боем.

Мы вышли из кабинета. Устинов молчал, прижимая к груди папку. Он был бледен. Дмитрий Федорович был молодым коммунистом, и цинизм ситуации, когда нарком промышленности расписывался в бессилии без помощи лагерей, дался ему нелегко.

– Найди мне телефон приемной Ягоды, – попросил я, когда мы спустились в вестибюль.

Секретарь наркома внутренних дел ответил мгновенно, словно ждал этого звонка.

– Товарищ Брежнев? – голос в трубке был вежливым до приторности.

– Мне нужна встреча с Генрихом Григорьевичем. Срочно.

После короткой паузы секретарить все также любезно сообщил:

– Завтра утром, в девять ноль-ноль. Приезжайте на Лубянку. Пропуск будет заказан. У Генриха Григорьевича тоже есть к вам… разговор.