Текст книги "Леонид. Время решений (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Да, это не дело. Рваная запись всё испортит, – согласился я. – Поэтому с докладом пока повременим. Пусть «объект» остается под колпаком. Нам нужно ждать ошибки. Или момента, когда они перейдут от слов к делу: передачи оружия, фиксации маршрутов, конкретных дат.

– Договорились. Я дам команду продолжать наблюдение.

Что же, с «делом Кирова» у нас пока тупик. Буду думать, как поступить. Ну а пока следовало заняться второй проблемой.

Достав из внутреннего кармана пиджака тяжелую, прохладную «Лейку», я положил её на стол.

– Ян Карлович, у меня к вам личная просьба.

Берзин скосил глаза на аппарат. – Фотолюбительством увлеклись?

– Если бы. Здесь, – я слегка похлопал ладонью по корпусу камеры, – пленка. Непроявленная. Привез ее из Штатов.

– И вы хотите, чтобы ее проявили мои специалисты?

– Именно. В обычное фотоателье я это не понесу. И в лабораторию ЦК – тоже. Там слишком… многолюдно. А ведь кадры на этой пленке могут стоить карьеры одному очень высокопоставленному товарищу.

Берзин поднял на меня изумленный взгляд. Он прекрасно понял, что речь идет о внутриаппаратных интригах. Вряд ли он очень уж жаждал в этом участвовать, но… Но я уже явственно показал ему, на чьей я стороне. Военная разведка и НКВД были естественными врагами в борьбе за ресурсы и влияние. Значит, мы – союзники, и помочь мне утопить человека из клана конкурентов – это даже не услуга, а естественный ход вещей. Усилившись, однажды я помогу ему.

– Компромат? – коротко спросил он.

– Документальное подтверждение морального разложения отдельных ответственных работников, – казенно сформулировал я. – И доказательство того, что пока одни работают на износ, другие лакают шампанское в компании не совсем одетых девиц.

Уголок губ Берзина дрогнул в едва заметной усмешке. Он протянул руку и накрыл камеру ладонью.

– Оставьте. Лаборатория сделает все в лучшем виде. Никто лишний ничего не увидит. Будет готово к вечеру. Пришлю с курьером.

– Спасибо, Ян Карлович. Мы с вами делаем одно дело. Только мне это не надо. Пусть курьер доставить снимки в секретариат товарища Сталина.

– Хорошо, Леонид Ильич. Надеюсь, у вас все получится!

Выходя из кабинета, я мрачно размышлял, прикидывая дальнейшие шаги. Дело сделано. Бомба под Кагановича заложена, и часовой механизм уже начал свой отсчет. И у меня наконец-то развяжутся руки для того, чтобы заняться тем, что я любил и люблю больше всего – настоящим делом, строительством промышленности и вооруженных сил.

От Берзина я отправился в свой кабинет на Старой площади. Мой новый помошник был уже здесь. Дмитрий Устинов, оккупировавший мой приставной стол, даже не поднял головы, когда я переступил порог. Он походил на студента перед защитой диплома: взъерошенный, с покрасневшими от недосыпа глазами, в расстегнутой на вороте рубашке. Вокруг него белым морем разливались ватманы, справки Госплана, американские каталоги и наши черновые наброски.

– Открой окно, Дима, – попросил я, с ходу бросая портфель на диван. – Умрем ведь не от вражеской пули, как положено честным большевикам, а от никотина. Как лошади!

– Некогда, Леонид Ильич, – буркнул Устинов, яростно черкая что-то в блокноте. – Цифры не бьются. Если переводить завод номер один на дюраль к концу года, нам катастрофически не хватит листового проката. Алюминстрой нагло срывает поставки. И это при том, что металлические самолеты у нас делают только два завода! А уж если переводить на цельнометаллические технологии остальные 19…

– Да, это будет полная и окончательная катастрофа. Надо отлаживать поставки. И, вот этим мы сейчас и займемся!

Подойдя к висевшей на стене карте СССР, я рывком сдернул с нее защитную шторку.

– Готовь чистые листы. Будем писать обоснование для Политбюро. Нам нужна великая революция в авиапроме. И начнем мы с самого сердца. С моторов.

Устинов послушно пододвинул чистую папку, приготовив ручку.

– Пиши заголовок: «О преодолении моторного голода и специализации двигателестроения».

Размеренно шагая по кабинету, я начал диктовать, окончательно формулируя мысли, отточенные в раздумьях и долгих спорах с Яковлевым и Микояном-младшим.

– Первое. Хватит пихать микулинский М-34, куда ни попадя. Это отличный мотор, но тяжелый, как чугунный мост. Кроме того – водяное охлаждение, радиаторы, уязвимость в бою… Оставим его бомбардировщикам ТБ-3 и будущим торпедным катерам. Там он на месте. Но в целом линейку М-17/М-34 надо завершать. Пиши: приоритет номер один – освоение лицензионного «Райт-Циклона», то есть М-25. Надо перенаправить все силы наших конструкторов двигателей на Циклон-Райт, он же – М-25 и на «Испано-Сюизу», он же М-100. Линию запорожских и микулинских авиамоторов надо завершать, как бесперспективную.

– Микулин обидится, – заметил Дмитрий, не отрываясь от бумаги. – У него связи.

– Переживет. Мы ему подсластим пилюлю. Я уже знаю, что ему пообещать. Сейчас нам нужна серия однорядных звезд и немедленное начало работы над двухрядными. Запорожский завод переведем на производство «Райтов», рыбинский – на климовские моторы. Путям концентрации сил наших конструкторов ускорим модернизацию М-100 и «Райтов». Буду говорить об этом со Сталиным: такое дело можно провернутьтолько через него. Это первое. Второе, Дима… впиши туда отдельным пунктом «Топливо».

Из объемистой папки появился секретный отчет по результатам беседы с Ипатьевым.

– Мы привезли технологию твердого катализатора. Это стооктановый бензин. Если сейчас залить его в существующие моторы, мы сразу получим прирост мощности в двадцать процентов. Бесплатно. Без единого грамма лишнего железа. Это наш главный козырь в рукаве.

Устинов кивнул, подчеркнув этот пункт жирной чертой. Он прекрасно понимал цену вопроса.

– Дальше. Технология самолетостроения.

Тут я бросил на стол подробную схему, срисованную в цехах Дугласа и затем творчески развитую нами с Микояном-младшим.

– Штамповка и плазово-шаблонный метод. Хватит строгать самолеты напильниками «по месту», выколачивать панели киянками. Мы должны штамповать их, как автомобили. Единый шаблон, полная взаимозаменяемость узлов. Пробивай создание эталонного цеха на Заводе номер один. Если Григорович и Беленкович заупрямятся – так и скажи, что я лично приеду и сниму с них стружку. С них самих, а не с дюраля.

– Теперь самое тяжелое, – Устинов в усталости потер переносицу. – Алюминий. Госплан воет, что энергии не хватает. ДнепроГЭС и так работает на пределе.

– А вот это самое главное. Ты уловил саму суть!

Подойдя к карте, я уверенно ткнул пальцем в точку на востоке Казахстана.

– Экибастуз.

– Уголь? – мгновенно среагировал Устинов. – Угольная ГРЭС?

– Открытая добыча, пласты лежат прямо на поверхности. Дешевле только даром. Пиши предложение: строительство Экибастузской ГРЭС сверхвысокой мощности. А рядом, прямо на борту угольного разреза – алюминиевый комбинат. Плечо подвоза бокситов с Урала вполне приемлемое, а энергия будет копеечная. Это наш «быстрый» путь к алюминию.

– А долгий?

Мой взгляд скользнул на просторы Сибири, извилистую синюю ленту Ангары. В памяти вновь всплыла картинка из иллюминатора самолета – исполинская плотина Гувера. Бетонная дуга, запершая непокорную реку.

– А вот здесь, Дима, мы будем строить «долгий» путь Гидроэлектростанции. Начнем с Братска, где мешает судоходству Падунский порог.

– В тайге? – Устинов посмотрел на меня с нескрываемым сомнением. – Там же ничего нет.

– Пока нет. Но зато там – идеальный створ. Скальные берега, узкое место. Перекроем Ангару и поставим ГЭС такой невероятной мощности, что она одна сможет выплавить крылатый металл для всего нашего воздушного флота. Поменьше, конечно, чем дамба на Колорадо, но нам хватит. У нас нет столько неона, как в Калифорнии. Так что – готовь отдельную записку о начале изыскательских работ. Задел на будущее, так сказать. Американский опыт охлаждения бетона у нас уже есть. Добудем и остальное!

Мы работали до глубокой ночи. Кабинет заполнился едким дымом, исписанными листами и ощущением чего-то огромного, что наконец-то сдвинулось с мертвой точки. Папки пухли от документов. Завтра это политическое оружие должно было выстрелить на совещании.

Ближе к полуночи я снял трубку вертушки и набрал номер Берзина.

– Да, – ответил он мгновенно, словно сидел на аппарате.

– Ян Карлович, по моему вопросу. Все готово?

– Так точно. Материал обработан. Качество – исключительное.

– Отлично. Действуйте по плану. Пакет должен лечь на стол в Секретариат утром. Лично в папку для доклада. Минуя меня.

– Разумеется. «Почта» уйдет с первым фельдъегерем. Адресат получит ее к завтраку.

– Благодарю.

Положив трубку на рычаг, я невольно усмехнулся. Устинов вопросительно глянул на меня, завязывая тесемки последней папки.

– Что-то еще, Леонид Ильич? Вписать в повестку?

– Нет, Дима, – я устало потер глаза. – Это… организационные вопросы. Смазка для механизма, чтобы наши планы не застряли в шестеренках.

Я подошел к окну, вдыхая ночную прохладу. Там, внизу, спала летняя Москва, не подозревая, что завтра в Кремле полетят головы, а в далекой Сибири, пока только на бумаге, уже начали расти плотины и заводы.

Пришло время расходиться. Уже взявшись за ручку двери, я вдруг сообразил, что ведь Устинов – ленинградец.

– Слушай, Дима. А ты где сейчас в Москве остановился?

Устинов, до этого бодро паковавший чертежи, вдруг смутился. Отвел глаза, начал теребить пуговицу на пиджаке, сразу потеряв свой боевой запал.

– Да так, Леонид Ильич… Пока нигде. В наркомате обещали комнату в общежитии, но там очередь, мест нет. Я тут… на стульях думал. Или к ребятам знакомым попрошусь.

– На стульях, значит?

Жилищный вопрос в столице портил не только москвичей, но и лучшие кадры страны, съезжавшиеся в Москву на работу. Человек, который завтра будет перекраивать промышленность страны, не должен спать скрючившись, где-то в чужой коммуналке.

– Отставить стулья. Падай сегодня здесь! – и я кивнул на кожаный диван, стоявший в задней комнате кабинета. – Диван мягкий, спина болеть не будет. Охрану я предупрежу, никто не тронет. А завтра… завтра мы этот вопрос решим кардинально. Не дело это, когда моя правая рука по углам мыкается. Кстати, Дима, а ты женат?

– Ну да, уж два года как. И сын есть!

– Ну, е-мое, значит, надо решать твои жилищные проблемы радикально! Ладно, придумаем что-нибудь. Спокойной ночи, Дмитрий Федорович.

– Спокойной ночи, – тихо ответил Устинов, и в его взгляде читалась такая благодарность, какой не купишь ни за какие деньги.

* * *

Когда утром я вновь появился в своем кабинете, Устинов, уже успевший побриться и выглядевший огурцом, положил на стол бланк спецпочты.

– Леонид Ильич, телеграмма с Октябрьской дороги. Начальник станции Москва-Сортировочная докладывает: груз литерный, маркировка «Бернштейн/Амторг», прибыл вне графика. Спрашивают, куда подавать платформу.

Признаться, это был неожиданно. Железная дорога редко работала так оперативно – видимо, тот начальник станции подсуетился и прицепил вагон к курьерскому составу.

– Никуда не подавать. Сам заберу. Сегодня!

Пришлось снова вызывать машину и ехать на станцию. Москва-Товарная-Павелецкая встретила угольной гарью, лязгом буферов и матом грузчиков. Среди серых, закопченных пакгаузов огромный ящик из светлой американской сосны смотрелся инородным телом.

– Вскрывайте, – кивнул я бригадиру. – Только аккуратно, не ломами. Гвоздодером.

Доски затрещали. Когда упала передняя стенка, работяги дружно загомонили, восхищенно глядя на открывшееся им зрелище. Даже начальник станции снял фуражку.

Вишневый «Студебеккер» в полумраке пакгауза сиял, как рубин в куче золы. Хром, отмытый от консервационной смазки, ловил скудные лучи солнца, пробивающиеся сквозь пыльную крышу. Для Москвы тридцать четвертого года, где пределом мечтаний была угловатая «эмка» или фаэтон ГАЗ-А, этот обтекаемый аэродинамический лимузин казался кораблем пришельцев.

Первым делом я открыл багажник. Всё было на месте: ящик с крепежом, свертки с одеждой, запаска, и, главное, коляска. Бернштейн не подвел.

Затем пришлось повозиться, подготавливая машину к выезду: залить бензин, подсоединить обратно аккумулятор. Очень помог шофер казенной эмки. Без него я непременно вывозился бы в солидоле, безнадежно испортив единственный приличный костюм.

Наконец все было готово. Ключ мягко вошел в замок зажигания. Рядная «восьмерка» отозвалась низким, сытым урчанием.

– Зверь-машина… – с уважением протянул бригадир, гладя крыло.

Выведя «вишневого зверя» со станции, я тут же взял курс на Ходынку.

Авиазавод № 1 гудел, как встревоженный улей. Охрана на проходной, увидев диковинный автомобиль, даже забыла проверить пропуск, лишь ошалело таращилась на сияющий радиатор.

Припарковавшись прямо у крыльца конструкторского бюро, я отправился в бюро пропусков. Уже через минуту вокруг машины уже собралась толпа – инженеры, чертежники, рабочие в промасленных спецовках. Технари. Они смотрели не как зеваки, а профессионально: оценивали радиусы скругления, качество штамповки, подгонку зазоров.

Получив пропуск, я тут же прошел к главному конструктору завода – Дмитрию Павловичу Григоровичу. В пенсне, в неизменной тройке, он выглядел осколком той еще, дореволюционной эпохи. Оказалось, он уже видел мою машину в окно.

– Пойдемте, посмотрите ближе новинку американского автопрома! – тут же предложил я.

Подойдя, я открыл салон, предложил Григоровичу посидеть на водительском месте.

– Эффектно, Леонид Ильич, – произнес он, все осмотрев, дважды обойдя машину кругом. – Аэродинамика зализанная, спору нет. И штамповка кузовных панелей – чистая работа. Умеют, черти.

– Умеют, Дмитрий Павлович. Но я не хвастаться к вам приехал.

Щелкнув замком багажника, я вытянул наружу коляску. Блестящая, на мягких рессорах, с капюшоном из отличной прорезиненной ткани, она производила впечатление даже на фоне автомобиля. Брови Григоровича поползли вверх, едва не уронив пенсне.

– Присмотритесь вот здесь!

Вплотную подкатив к нему коляску я указал на раму.

– Посмотрите на этот узел. Тонкостенная трубка, а тут – сложный изгиб и сварка. Видите шов?

Григорович наклонился, прищурившись. Провел пальцем по стыку.

– Чисто, – признал он неохотно. – Ровно, без наплывов и прожогов. Автомат варил?

– Думаю, нет. Автоматы у американцев не приняты. Варил человек, но с высокой культурой производства. Сможет ваш завод также?

Григорович изумился еще больше.

– Вы шутите, товарищ Брежнев? Я главный конструктор истребителей, а вы мне предлагаете копировать детский инвентарь?

Выпрямившись, я посмотрел ему прямо в глаза.

– Дмитрий Павлович, во-первых – это не инвентарь, а очень важное для страны изделие. В какой-то степени даже более важное, чем самолеты. Текущая ваша продукция очень скоро устареет, а вот эти изделия могут служить десятилетиями. Во-вторых, рассматривайте это как своего рода тест. Спорим, ваши сварщики, которые варят моторамы для самолетов, не смогут повторить такой шов на потоке? Не на опытном образце, а на серии?

В глазах конструктора вспыхнул злой огонек. Задел я его, явно задел.

– Мои? Не смогут? – он фыркнул, но тут же перехватил коляску за ручку. – Оставьте это здесь. Иван! Тащи эту штуку в цех. Разберем, снимем кальки. Сделаем лучше. Легче будет и прочнее. Утрем нос и вам, молодой человек, и вашим американцам.

– Ловлю на слове, – улыбнулся я. – Кстати, готовьте место в ангаре. Скоро прибудет еще один «подарок». Двухместный истребитель от Северского. Металлический. Будет с чем сравнить наши достижения.

Вернувшись в кабинет, остаток дня я потратил на подготовку к совещанию. А вечером мой вишневый лимузин мягко прошуршал шинами во дворе Дома на набережной. Стояла прекрасная июльская ночь. Заглушив мотор, я вышел в прохладу вечера. Вдруг мне смертельно расхотелось подниматься в квартиру, в привычный быт и духоту. После нескольких дней кабинетной работы, душа требовала праздника. Простого, человеческого праздника.

Войдя в просторный, отделанный мрамором вестибюль, я кивнул бдительному вахтеру и снял трубку внутреннего телефона.

– Алло? – голос Лиды прозвучал встревоженно. Она не привыкла к ночным звонкам снизу.

– Леня? Что случилось?

– Случилось, душа моя, – я весело подмигнул своему отражению в темном стекле двери. – Случилось то, что твой муж требует свидания.

– Леня, ты что, выпил? – шепотом спросила она.

– Точно. Пьян. Свободой, московским воздухом, и тобой, дорогая. Слушай мою команду: одевайтесь. Живо. Валя ушла?

– Конечно!

– Ну, значит, дочка тоже едет с нами. Скажи, маме чтобы Галочку заворачивала потеплее.

– Куда на ночь глядя? Ребенок же спит…

– Не спорить. Сегодня у нас променад. Выходите во двор через пять минут. Карета подана, мадам.

Конечно, не через пять, но минут через пятнадцать Лида вышла из подъезда, бережно прижимая к себе закутанную в одеяло Галочку, а следом семенила мама. При виде машины жена замерла, невольно коснувшись губ ладонью. В сумерках «Студебеккер» казался почти черным, но стоило вспыхнуть фарам, как глубокий лак отозвался бордовым огнем.

– Леня… – выдохнула она. – Это что… нам?

– Нам, Лидуся. Нам. Еще привез личный экипаж для Галины Леонидовны. Чтобы не тряслась в корзине. Но он пока на заводе. Будет через несколько дней.

Лида робко коснулась дверной ручки. В ее глазах заблестели слезы. Мама только истово крестилась, шепотом поминая «царскую карету».

Наконец, я усадил своих женщин в просторный салон, благоухающий дорогой кожей и едва уловимым ароматом иной, заокеанской жизни, и мы отправились кататься.

Москва за окнами плыла россыпью огней. Манежная, Тверская… Редкие прохожие – в основном, молодые парочки – сворачивали шеи, провожая взглядом диковинное чудо, и даже свистели вслед. Возле Исторического музея тишину прорезал властный свисток. Регулировщик ОРУДа в ослепительно белых крагах взмахнул жезлом.

– Приехали, – испуганно прошептала мама с заднего сиденья.

Милиционер подошел размеренным шагом, козырнул, но взгляд его оставался подозрительным.

– Гражданин водитель, нарушаем. Транспортное средство без номеров. Документы?

Не медля, я тут же подал ему красную книжечку.

– Машина только с платформы, товарищ старшина. Еще не успели оформить.

Он раскрыл удостоверение. «Заведующий сектором ЦК ВКП (б)…» Лицо служивого мгновенно преобразилось, он вытянулся во фрунт.

– Виноват, товарищ Брежнев! Не признал. Техника больно уж… непривычная глазу. Недавно приобрели?

– Первый день. Не успел поставить на учет. В ближайшие дни займусь.

– Не затягивайте! – произнес милиционер, возвращая мне удостоверение.

– Служба есть служба, – кивнул я, вернув документ в карман. – Разрешите следовать?

– Проезжайте! Доброго пути!

«Студебеккер» вновь набрал ход. Сзади весело смеялась Лида, что-то агукала дочь. Я вглядывался в зубчатые стены Кремля, в темные силуэты башен, где старых орлов уже сняли, а рубиновые звезды еще ждали своего часа. В душе царил странный, ледяной покой. Фигуры на доске расставлены. Аргументы выверены. Тыл надежно прикрыт. Завтра в этих стенах разыграется настоящий бой. Каганович спит и видит, как сотрет меня в порошок, но он и не догадывается: из Америки я привез не только сверкающую машину и детскую коляску.

* * *

Утром, проснувшись довольно-таки рано, я отправился на совещание. Оставив вишневый «Студебеккер» у Троицких ворот, припаркованным среди наркомовских «Паккардов», пешком прошел внутрь Кремля, с удовольствием глядя по сторонам. Багровые стены, влажная брусчатка, часовые с примкнутыми штыками – всё здесь дышало тяжелой, незыблемой силой. После теплого вечера в кругу семьи контраст ощутимо бил по нервам.

В приемной Сталина воздух казался наэлектризованным до предела. Микоян и Каганович уже были здесь. Анастас Иванович сидел в углу дивана, демонстративно погрузившись в свежий выпуск «Правды». При моем появлении, даже не подняв головы он лишь скупо кивнул, всем своим видом подчеркивая полнейший нейтралитет.

Зато Михаил Каганович явно был в ударе.

Наркомтяжпром, грузный, шумный, распираемый осознанием собственной значимости, мерил шагами ковровую дорожку. Слухи о грядущей реформе и передаче ему всей «оборонки» явно вскружили ему голову – он уже видел себя новым вершителем судеб. Заметив меня, Михаил Моисеевич остановился, широко расставив ноги, и расплылся в хищной ухмылке.

– Явился, турист? – прогудел он так, чтобы слышала вся приемная. – Ну, здравствуй, здравствуй.

Не ответив ему, я повесил плащ на вешалку.

– Слышал, слышал про твою обновку, – не унимался Каганович, подходя ближе. От него пахло дорогим табаком и тяжелой уверенностью. – Машину, говорят, личную приволок? «Студебеккер»? Барствуешь, Леня, пока страна жилы рвет?

– Машина мне подарена руководством компании «Студебеккер», – спокойно ответил я, глядя ему прямо в переносицу. – И оформлена по закону.

– По закону… – передразнил он, багровея. – Ничего. Сейчас мы зайдем к Хозяину, он тебе расскажет про законы. Объяснишь ему, как ты государственную миссию в прогулку превратил. Как валюту народную черт знает на что пускал вместо того, чтобы самолеты закупать. Готовь партбилет, Брежнев. Сегодня с тебя шкуру спустят.

– Вы, Михаил Моисеевич, лучше поберегите силы для доклада.

Зуммер на столе Поскребышева прожужжал, как рассерженная оса. Спекретарь снял трубку, выслушал и сухо кивнул на дубовую дверь.

Вопреки обыкновению, Сталин встретил нас сидя. Обычно во время докладов он медленно перемещался по кабинету, набивая трубку или подходя к карте, создавая своим движением особый ритм. Сейчас же он сидел во главе длинного стола, тяжело ссутулившись над бумагами. Это был дурной знак.

Мы вошли. Сталин даже не поднял головы. Ни приветствия, ни жеста «садитесь». В кабинете стояла вязкая, гнетущая тишина. Каганович, решив, что холодный прием предназначен мне, поспешил закрепить успех.

Не дойдя до стола трех шагов, Михаил Моисеевич набрал в грудь воздуха и начал громко, напористо, с подчеркнутым партийным надрывом:

– Товарищ Сталин! Разрешите доложить по итогам поездки технической делегации. Как руководитель, должен немедленно просигнализировать о вопиющих фактах! Товарищ Брежнев фактически провалил возложенные на него задачи! Вместо работы миссия превратилась в увеселительную прогулку за казенный счет…

Вождь медленно, мучительно медленно поднял голову. Каганович осекся на полуслове. Желтые тигриные глаза смотрели на него не с гневом – с брезгливым, ледяным отвращением.

– Увэселительную, говоришь? – тихо переспросил Сталин. Голос его был ровным, но от этого становилось по-настоящему жутко. – Разложэние? Растрата валюты?

– Так точно, товарищ Сталин! – с готовностью подхватил Каганович, чувствуя мнимую поддержку. – Пьянство, моральная неустойчивость, отсутствие дисциплины…

– Отсутствие дисциплины… – эхом повторил Сталин. Вдруг он резко, с лязгом выдвинул ящик стола. – А это тогда что, Михаил?

Рука вождя метнулась вперед. Пачка глянцевых фотографий веером разлетелась по зеленому сукну, скользя прямо под руки онемевшего наркома.

Каганович машинально опустил взгляд.

На верхнем фото за столиком, уставленным ведерками с шампанским, сидел сам Михаил Моисеевич. Ворот рубашки расстегнут, галстук сбит набок, в зубах дымится толстая сигара. На коленях наркома, закинув обнаженную ногу на его брюки, хохотала девица в перьях и блестках. Рука советского руководителя по-хозяйски лежала на ее бедре, а вторая высоко поднимала бокал.

В кабинете повисла мертвая тишина.