Текст книги "Леонид. Время решений (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 7

Возвращаясь с Лонг-Айленда в «Уолдорф-Асторию», я мечтал упасть в кровать, ощущая ту приятную усталость, что бывает после удачно проведенного дня. Северский был «в кармане», турбины «Дженерал Электрик» обещаны. Оставалось только принять душ и выпить чего-нибудь холодного.

Но в холле меня перехватил портье.

– Мистер Брежнев, – он почтительно поклонился, протягивая на серебряном подносе плотный кремовый конверт. – Вам просили передать. Сказали, это срочно.

Прямо у стойки я разорвал конверт. Внутри лежал сложенный лист гостиничной бумаги с коротким текстом, написанным знакомым, мелким почерком Якова Голоса. Никаких имен, только суть:

«Окно открылось. Профессор в городе, остановился у друзей. Но времени в обрез – через три дня он отплывает в Европу на симпозиум. Если хотим говорить – нужно делать это сейчас. Позвоните по номеру…»

Сонливость как рукой сняло. Эйнштейн здесь, в Нью-Йорке! И он ускользает.

Поднявшись в номер, я тут же набрал указанный номер. Трубку сняли после первого гудка, словно рука уже лежала на рычаге.

– Слушаю, – раздался спокойный, чуть глуховатый голос «Кубинца».

– Вашу записку я получил, – сказал я, не называя имен. – Насколько информация точна?

– Абсолютно, – ответил Яков Наумович. – График сдвинулся. Он здесь проездом, участвует в закрытом приеме в честь ученых-физиков и уезжает. Другого шанса не будет. Я могу подъехать к вам?

– Когда?

– В течение часа. Нам нужно обсудить детали. И, Леонид Ильич… я буду не один.

Это известие насторожило меня, но «Кубинец» был не тем человеком, который без веской на то причины приводит посторонних в номер важного члена правительственной делегации.

– Хорошо. Жду.

Положив трубку, я посмотрел на часы. Час времени. Нужно было привести себя в порядок, сменить рубашку и подготовиться к разговору, который мог стать важнее всех купленных нами станков. В ожидании визита резидента я вновь уселся в кресло и закурил.

Ровно через час в дверь постучали – условным стуком: два коротких, пауза, один длинный.

Дойдя до порога, я открыл дверь. На ней стоял Яков Голос, по-прежнему в своем неприметном плаще, а рядом с ним – высокий, худощавый молодой человек с интеллигентным лицом. Одет он был с той небрежной элегантностью, которая выдает выпускников Лиги Плюща: твидовый пиджак, галстук из хорошего шелка и внимательный, цепкий взгляд.

– Проходите, – коротко бросил я, пропуская их внутрь, и запер засов.

– Познакомьтесь, Леонид Ильич, – Голос кивнул на спутника. – Это Элджер. Наш надежный друг. Выпускник Гарварда, сейчас работает в Вашингтоне, но сохранил прекрасные связи в академических кругах Нью-Йорка.

Молодой человек сдержанно поклонился. В ответ я пожал его узкую, сухую ладонь. Элджер Хисс. Это имя было мне знакомо из учебников истории спецслужб. Будущая звезда советской разведки, человек, который будет стоять за плечом Рузвельта в Ялте. Сейчас же он выглядел просто талантливым юристом с левыми взглядами.

– Рад встрече, – сказал я. – Яков Наумович говорит, у вас есть ключ к двери, которая мне нужна.

– Скорее, я знаю, где эта дверь находится и кто держит ручку, мистер Брежнев, – ответил Хисс на безупречном английском, который приятно контрастировал с уличным говором Чикаго. – Завтра вечером в Факультетском клубе Колумбийского университета состоится закрытый прием. Прощальный вечер перед отъездом профессора Эйнштейна в Европу.

– Туда я смогу попасть? – уточнил я.

– Официально – нет. Это только для членов клуба и доноров университета. Охрана на входе, списки. Но… – он тонко улыбнулся. – Там будет царить определенная атмосфера. Богемная. И центром этой вселенной будет не столько сам Эйнштейн, сколько его спутница.

– Кто? – Мадам Коненкова. Маргарита. Жена русского скульптора.

Коротким взглядом я переглянулся с Голосом. Тот едва заметно кивнул.

– Она полностью контролирует доступ к телу, – пояснил Элджер. – Профессор устал от внимания и прячется за ее спиной. Маргарита решает, кто подойдет к нему с бокалом шампанского. Если хотите поговорить с Эйнштейном, вам нужно сначала очаровать ее. Или иметь от нее приглашение.

– Маргарита… – задумчиво произнес я вслух. – Мы с ней уже знакомы. Мне довелось бывать в мастерской ее мужа.

– Это упрощает дело, – сказал Хисс. – Я проведу вас в здание как своего гостя – статус позволяет. А дальше всё зависит от того, узнает ли она вас и захочет ли подпустить к «гению».

– Узнает, – уверенно подтвердил я его догадку. – Она умная женщина.

Мы быстро обсудили детали: время прибытия, смокинг и легенду прикрытия. Хисс набросал план зала, показав, где удобнее всего перехватить профессора, чтобы не привлекать внимания прессы.

– Отлично, – сверившись с часами, я подвел итог. – Мистер Хисс, я хотел бы попасть на эту вечеринку. Вы поможете? – Разумеется, – кивнул тот. – Я смогу подвезти вас и провести внутрь.

После того как мы обсудили детали. они встали, собираясь уходить. Казалось, вечер закончится интересно и спокойно. Уже подойдя к двери, я только потянулся к замку, чтобы выпустить гостей, как в номер постучали снова. Не вежливо-протокольно и не условным кодом. В дверь колотили требовательно, по-хозяйски, наваливаясь на полотно плечом.

Голос и Хисс мгновенно, как тени, скользнули в «слепую зону» за платяной шкаф. Жестом я приказал им замолчать и, набросив цепочку, приоткрыл дверь на пару дюймов. В щели нарисовалось красное, распаренное лицо Михаила Кагановича.

Галстук его был сбит набок, а амбре дорогого коньяка ударило в нос даже через дверной проем.

– Леня! – загудел он, пытаясь заглянуть внутрь. – Ты чего заперся, как крот? Открывай!

– Михаил Моисеевич? – я изобразил крайнюю степень удивления, но цепочку не снял. – Что-то случилось? Шифровка из Москвы?

– К черту Москву! – он махнул рукой, едва не потеряв равновесие. – Тоска, Леня! Зеленая тоска! Завтра на пароход, опять эта качка, опять эти постные рожи в Кремле… А я? Я, замнаркома, в Нью-Йорке был, а Нью-Йорка не видел!

Он икнул и горестно уперся лбом в косяк.

– Ни в казино не попал, ни на канкан не сходил… Что я, рыжий? В Париже мечтал – не вышло, в Лондоне – работали, как проклятые. Думал, хоть здесь буржуазную жизнь понюхаю… А мы все по заводам да по заводам. Ни разу в жизни так и не увижу ничего! Уеду, и даже рассказать нечего, кроме как про станки.

Он вдруг снова навалился на дверь.

– Пусти, Лень. У тебя, я знаю, виски есть. Выпьем с тобой, как мужики. Ты парень ничего, хоть и наглый.

– Не могу, Михаил Моисеевич, – я твердо держал дверь ногой. – У меня… люди. Совещание.

– Совещание? – Каганович пьяно прищурился. – В одиннадцать ночи? С кем это? С подушкой?

В этот момент в глубине номера скрипнула половица – Голос, видимо, переступил с ноги на ногу. Каганович встрепенулся, и на его лице медленно расплылась сальная, понимающая ухмылка.

– А-а-а… – протянул он, и его маленькие глазки заблестели. – Поня-ятно. «Совещание»… Тс-с-с!

Он приложил палец к губам и подмигнул.

– Молодое дело, нехитрое. Что, местная? Блондиночка? Или негритяночку подцепил для экзотики?

Разубеждать его было глупо и даже опасно. Пусть лучше думает, что я морально разлагаюсь с женщиной, чем узнает, что я вербую резидентов за его спиной.

– Ну… Михаил Моисеевич… Сами понимаете, – я смущенно опустил глаза. – Последняя ночь в Нью-Йорке.

– Во-от! – он назидательно поднял палец. – Молодец! А я тут один кукую…

Вдруг его осенило.

– Слушай! Раз ты занят, то, может, позже? Сбагривай свою кралю, и пойдем! Тут недалеко, на Бродвее, говорят, есть заведения… «Бурлеск» называется. Девки в перьях, музыка! Хоть одним глазком глянем, а? Нельзя же так уезжать, совсем сухими!

Это был выход. Выгулять пьяного начальника, дать ему ощущение «приобщения к пороку», а заодно отвести от номера подальше.

– Хорошо, Михаил Моисеевич, – шепнул я заговорщически. – Дайте мне полчаса. Надо… закончить дела. Привести себя в порядок.

– Полчаса! – обрадовался он. – Договорились. Я тоже пойду, переоденусь в смокинг. Гулять так гулять! Зайду за тобой.

Он, напевая что-то бравурное, качнулся и побрел по коридору к своему номеру. Я захлопнул дверь, запер ее на замок и прислонился к ней спиной, выдыхая.

Из тени вышел Яков Голос. Лицо его было непроницаемым, но уголки губ едва заметно дрожали.

– Так блондиночка или негритяночка, товарищ Брежнев? – невозмутимо уточнил он.

– Кубиночка, – мрачно усмехнулся я. – Знаете что, Яков Наумович… Пожалуй, на сегодня у меня для вас есть еще одно задание.

В голове мгновенно сложилась новая комбинация. Циничная, но необходимая. Каганович был опасен. Сегодня он спьяну лезет обниматься, а завтра с похмелья вспомнит про «сделку века», которую он зарубил, и про то, как я его обошел. Мне нужна была страховка. Крючок.

Быстро подойдя к гостиничному сейфу, я достал «Лейку» – ту самую, уже послужившую нам верой и правдой на различных заводах, – и вставил новую кассету с высокочувствительной пленкой.

– Смена вводной, – тихо сказал я, вкладывая холодную камеру в руку Голоса. – План меняется. Вы идете в вертеп разврата. Следом за нами. Но отдельно. Кстати, а что здесь самое скандальное?

– Коттон-клуб с негритянским джазом, или клуб «Парадайз». Все – на Бродвее. Могу с уверенностью сказать, что бурлеск в Парадайз – самое вульгарное зрелище в мире!

– Отлично. То, что нужно. Сможете сделать там несколько снимков?

Голос, мгновенно переключившись в режим «тень», кивнул.

– Задача?

– Компромат, – жестко бросил я. – Наш «клиент» сейчас окончательно наберется. Полезет к девицам, начнутся пляски на столе, фонтаны шампанского и все такое. Мне нужны кадры. Четкие, узнаваемые. Лицо товарища замнаркома в окружении, так сказать, гримас капитализма. Чтобы было видно, как глубоко советский руководитель погрузился в изучение буржуазного быта.

– Снимать всех? – уточнил Голос. – Вас, ваших инженеров?

– Ни в коем случае! – отрезал я. – Меня там не будет – я вместе с Элджером поеду на симпозиум В кадре должен быть только он. Один. Или с девочками. Моих ребят не трогать, они там по приказу, как понятые. Мне нужно, чтобы на снимках он выглядел одиноким развратником, позорящим партию. Понятно?

– Предельно.

– Пленку не проявлять. Передадите мне кассету перед отплытием. Всё, действуйте. А вы, мистер Хисс, следуйте за нашей машиной. Подхватите меня от клуба.

Едва за Голосом закрылась дверь, я схватил телефон.

– Устинов! Подъем! Буди Грачева и Артема. Срочный сбор в моем номере. Форма одежды – парадная. Пиджаки, галстуки.

Через пять минут сонная «молодая гвардия» стояла у меня в номере, потирая глаза и пытаясь понять, не началась ли война.

– Отставить спать, – скомандовал я. – У нас боевая задача особой важности. Обеспечение безопасности руководства. Товарищ Каганович желает ознакомиться с ночной культурой Нью-Йорка.

Грачев присвистнул.

– Ого. И куда мы? В библиотеку?

– В кабаре, – мрачно ответил я. – Ваша задача – быть рядом, пить мало, смотреть в оба, чтобы он не натворил глупостей международного масштаба. И, главное, создавать массовку. Я пойду с вами, но… ненадолго. У меня есть другое дело. Но Михаил Моисеевич этого знать не должен. Вы меня прикрываете. Ясно?

– Так точно, – вздохнул Устинов, поправляя галстук. – Няньки для наркома. Мечта, а не работа.

В холле Каганович уже ждал нас. Он был великолепен в своем безобразии: смокинг, взятый явно напрокат и трещащий по швам на его мощной груди, лакированные штиблеты и сигара в зубах. Он уже успел «добавить» и покачивался на пятках, излучая агрессивное веселье.

– Ну что, орлы! – ревел он на весь вестибюль, пугая ночных портье. – Готовы к штурму? Леня, куда ведешь? Где тут у них самое пекло?

Я вышел вперед.

– Михаил Моисеевич, предлагаю «Коттон-клуб» в Гарлеме. Самое модное место. Лучший джаз в мире, Дюк Эллингтон…

Лицо Кагановича скривилось, как от зубной боли.

– Джаз? Эту… негритянскую какофонию? Нет! Терпеть не могу. Дудят в уши, и одни черные вокруг. Мне нужно… красиво! Чтобы перья, ножки, канкан! Как в Париже, только по-американски. «Бурлеск» давай!

– Тогда – «Парадайз», – предложил я. – Ресторан-кабаре на Бродвее. Там шоу Зигфельда, девушки, и все такое. Самое дорогое место в городе.

– Во! – он поднял палец. – «Парадайз»! Рай! Нам туда! По машинам!

Мы загрузились в два такси. Каганович, по-царски развалившись на заднем сиденье первой машины, сразу начал учить водителя жизни на смеси русского и матерного.

Ночной Бродвей встретил нас стеной огня и света. Это было зрелище одновременно величественное и вульгарное – не каждый день увидишь улицу, на который сжигалось электричества больше, чем в ином европейском городе.

Такси рывками, продираясь сквозь поток желтых кэбов, подползло к сверкающему входу в «Paradise Restaurant». Над тротуаром нависала гигантская, в три этажа, неоновая вывеска. Алые и золотые трубки сплетались в пальмы и райских птиц, заливая мокрый асфальт дрожащим, химическим светом.

Вход был оформлен как портал в другое измерение: стены облицованы черным мрамором и множеством зеркал, создававших иллюзию бесконечного коридора. У вращающихся дверей стоял швейцар – негр-гигант в ливрее стстоль яркого небесно-голубого цвета и с таким количеством золотых позументов, что любой гусарский генерал удавился бы от зависти. Кроме чисто представительской роли, он еще исполнял обязанности фейсконтроля, отсекая достойных от недостойных.

Вокруг кипела жизнь, которой не касалась Депрессия. Из длинных «Паккардов» и «Дюзенбергов» выходили мужчины в смокингах – кто-то с породистыми лицами банкиров, кто-то с челюстями боксеров, – и женщины, утопающие в белоснежных песцовых манто. Воздух пах смесью выхлопных газов, дорогих сигар и тяжелых духов «Герлен».

Из распахнутых дверей, каждый раз, когда швейцар пропускал гостей, на улицу вырывались клубы табачного дыма и синкопированный ритм джаз-банда, от которого вибрировала мостовая.

Каганович, увидев это великолепие, даже притих на секунду, ошеломленный. Для него, привыкшего к кумачу и фанере агитплощадок, этот храм буржуазного гедонизма был ударом по всем чувствам сразу.

– Вот это размах… – выдохнул он, поправляя сбившуюся бабочку. – Живут, буржуи! Ну, идем

Мы высыпали на тротуар. Каганович, увидев афишу с полуобнаженными красотками в страусиных перьях, довольно крякнул и, подхватив под локти Устинова и Артема, двинулся ко входу, как ледокол.

– Вперед, молодежь! За Родину, за Сталина, и за красивых баб!

Я задержался у дверцы такси. Голос, неприметный в своей серой шляпе, уже мелькнул в толпе у входа и растворился внутри. Капкан захлопнулся.

– Виталий, – я придержал Грачева за рукав. – Идите. Закажите ему всё, что он захочет. И, ради бога, следите, чтобы он не начал петь «Интернационал» на столе.

– А вы, Леонид Ильич? – Грачев посмотрел на меня с тревогой.

Я глянул на часы. Половина двенадцатого. Эйнштейн ждал меня к полуночи в своем скромном доме в Принстоне, куда меня должна была отвезти специальная машина, уже ждавшая за углом.

– А я… я забыл портмоне в отеле, – громко, чтобы слышал обернувшийся Каганович, сказал я. – Идите, занимайте столик! Я мигом! Туда и обратно!

– Давай, Ленька, не тяни! – гаркнул Каганович, уже исчезая в сияющем чреве ресторана. – Без тебя начнем!

Грачев кивнул и побежал догонять начальство, ну а я остался один на тротуаре. Улыбка сползла с моего лица. Развернувшись, я быстрыми шагами направился за угол, к неприметному черному «Бьюику», где меня ждала встреча с человеком, открывшим тайну Вселенной.

Подойдя, сел на заднее сиденье. Элджер Хисс, сидевший за рулем, бросил на меня быстрый взгляд через зеркало заднего вида. Машина плавно тронулась, вливаясь в поток.

– Вы оставили своего шефа одного в логове капиталистического порока? – с тонкой, интеллигентной усмешкой спросил он. – Это смелый шаг, мистер Брежнев.

– Моему шефу нужно выпустить пар, а нам нужно спасать мир, Элджер, – серьезно ответил я. – И я не шучу.

Лицо Хисса стало серьезным.

– Я понимаю ваш интерес к технике, сэр. Авиация, моторы… Но Эйнштейн? Он теоретик. Он витает в облаках искривленного пространства. Какая от него практическая польза для Советского Союза?

– Пока – никакой, – я подался вперед, положив руки на спинку переднего сиденья. – Но вы, Элджер, должны смотреть дальше газетных заголовков. Физика сейчас стоит на пороге открытия, по сравнению с которым вся наша индустрия – детские игрушки.

Я понизил голос, хотя в машине нас было только трое (рядом с Хиссом сидел молчаливый Голос).

– Внутри атома скрыта энергия, способная сжечь город за одну секунду. Или дать свет всему человечеству. Ключ к этой силе ищут сейчас в Берлине, в Риме и здесь, в Нью-Йорке. И тот, кто найдет его первым, станет властелином мира.

Хисс молчал, переваривая услышанное. Для 1934 года это звучало как научная фантастика, но мой тон заставил его поверить.

– Поэтому, Элджер, – продолжил я, – ваша задача на будущее – не дипломаты и не сенаторы. Ваша главная цель – физики. Оппенгеймер, Лоуренс, Ферми. Вы должны стать их тенью. Вы должны знать, о чем они шепчутся в курилках и какие заказы отправляют на заводы. Если они начнут заказывать уран или графит тоннами – вы должны сообщить нам раньше, чем об этом узнает президент Рузвельт.

– Я понял, – тихо ответил Хисс. Его пальцы крепче сжали руль. – Это уже не политика. Это история.

– Именно. А теперь – к Колумбийскому университету. И побыстрее

Мы оставили позади сверкающий бедлам Бродвея и устремилось на север, в район Морнингсайд-Хайтс. Пейзаж за окном менялся: на месте кричащих неоновых вывесок появились строгие готические силуэты университетских корпусов и темная зелень парков. Мы подъехали к значительному зданию факультетского клуба Колумбийского университета.

Здесь, в высоких залах с дубовыми панелями, царила совсем другая Америка. Не Америка джаза и виски, а Америка интеллекта и «старых денег». Швейцар на входе, увидев Хисса, почтительно распахнул дверь.

Внутри гудел сдержанный человеческий улей. Мужчины во фраках и профессорских мантиях, дамы в вечерних туалетах, звон хрусталя, приглушенный смех. Это был прощальный прием в честь окончания академических семестров, на котором были представлены результаты научной мысли Восточного побережья.

Взяв бокал с шампанским у проходящего официанта, я начал пробираться сквозь толпу, сканируя зал. Мне не пришлось долго искать.

В центре большого зала, у рояля, образовался своеобразный водоворот. Люди тянулись туда, как будто железные опилки к магниту. В эпицентре этого внимания стоял Альберт Эйнштейн. Он выглядел точно так же, как на фотографиях, и одновременно совершенно иначе. Растрепанная седая шевелюра, немного мешковатый, потертый костюм, который на любом другом смотрел бы нелепо, а на нем казался мантией мудреца. В его больших темных глазах была грусть и усталая ирония. Его плотно обступили меценаты и репортеры, засыпая вопросы, от которых он явно хотел сбежать.

А рядом с ним, как сияющая звезда рядом со старой планетой, стояла Маргарита Коненкова.

Она была ослепительна. В длинном шелковом платье цвета старого золота, обнажающем красивые плечи, она казалась королевой этого вечера. Она держала Эйнштейна за руку – жестом собственным и одновременно оберегающим, словно защищая его от напора толпы.

Ее присутствие здесь, в этом закрытом клубе для избранных, на первый взгляд кажется странным, но только взглядом непосвященных. Для нью-йоркского же бомонда их тандем давно стал привычной, хоть и интригующей деталью пейзажа. Официальная версия была превосходной: Сергей Коненков лепит бюст великого физика, работа идет с трудом, а Маргарита, как верная помощница мужа и близкий друг семьи Эйнштейнов, приводит профессора, помогая ему преодолеть языковой барьер и стеснительность.

Но я, глядя на то, как она хозяйским жестом поправляет лацкан своего пиджака, понял совершенно ясно, что их связывает нечто много большее чем любовь к искусству.

Заметив меня, она тут же сделала приглашающий жест рукой в длинной лайковой перчатке.

– Альберт, позволь представить тебе того самого русского инженера. Мистер Брежнев. Человек, который разбирается в науке, а не только бездумно повторяет партийные лозунги.

– Человек, который разбирается в науке – редкий вид, – Эйнштейн мягко улыбнулся и протянул мне теплую ладонь. – Марго сказала, вы хотите поговорить о будущем? Надеюсь, не о курсе доллара?

– Об энергии, профессор, – я пожал его руку, стараясь не сдавить ее сильнее, чем может выдержать ученый. – О той энергии, которая может стать оружием.

Лицо ученого мгновенно помрачнело. Игривость исчезла.

– Вы из России. Вы строите новый мир. Неужели вам мало танков? Вы тоже хотите запрячь атом?

– Мы вынуждены, – твердо ответил я. – Профессор, вы видите, что происходит в Европе. Немецкая физика – лучшая в мире. Гейзенберг, Ган, Вайцзеккер… они остались там. Сейчас они служат нацизму.

Я сделал шаг ближе, вторгаясь в его личное пространство.

– Я инженер, не теоретик. Но я знаю: наука ускоряется. Десять лет назад полет через океан был фантастикой, сегодня я здесь. Расщепление ядра кажется невозможным сегодня, но завтра… Если нацисты найдут способ высвободить эту силу первыми, они сожгут Лондон, Париж и Москву. И никто их не остановит.

Эйнштейн снял очки и начал протирать их, его руки слегка дрожали.

– Лео Сцилард говорит мне о цепной реакции… Но энергетический выход ничтожен. Пока это только красивая теория на доске.

– Теория становится практикой, когда в нее вливают миллиарды, профессор. Гитлер вольет.

И тут я решил зайти с козырей, используя заготовку про «ответственность».

– Но есть и другой аспект. Моральный. Мы, ученые и инженеры, привыкли думать, что наше дело – открыть истину, а как её использовать – решат политики. Это роковое заблуждение.

Эйнштейн поднял на меня глаза.

– Политики… – горько усмехнулся он. – Они мыслят сроками от выборов до выборов. У них горизонт – четыре года. А у физики – вечность.

– Именно! – подхватил я. – В этом и ужас. Представьте, что вы нашли способ зажечь на Земле маленькое Солнце. Кому вы отдадите кнопку? Рузвельту? Сталину? Чемберлену?

Я понизил голос до шепота.

– Они – дети, Альберт. Жестокие, амбициозные дети, играющие в песочнице геополитики. Если дать им в руки спички такой силы, они сожгут наш общий дом. Не со зла – от страха или глупости. Монополия на такое оружие в руках одной нации – любой нации! – это путь к тирании. Мир удержится на краю, только если у этой силы будет противовес.

Маргарита смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Она понимала: я сейчас вербую гения не в агенты НКВД, а в союзники по спасению мира.

– Противовес… – медленно повторил Эйнштейн. – Вы говорите страшные вещи. Но… логичные.

– Я не прошу вас работать на СССР, профессор. Я не прошу формул. Я прошу вас быть Часовым.

Я положил руку на край рояля.

– Вы – центр огромной научной среды. К вам стекаются письма от Бора, от Планка, от всех, кто бежал. Полагаю, вы первым узнаете плохие новости. – Если вы узнаете, что где-то начались эксперименты с ураном, с разделением изотопов… Если вы почувствуете опасность – не молчите. Передайте весточку. Через Маргариту Ивановну. Она знает, как связаться со мной. Мы должны знать, откуда приходит гроза.

Эйнштейн перевел взгляд со мной на Коненкову. В глазах читалась сложная ситуация: его требовательность к этой женщине, страх перед нацизмом и нежелание марать руки в шпионских играх. Но логика ученого и страх гуманиста перевесили.

Эйнштейн вздохнул. Плечи его опустились.

– Хорошо, мистер Брежнев. Я не собираюсь делать бомбу. Но я не буду спокойно смотреть, как это делают другие. И если я увижу, что тень становится слишком густой… я напишу Марго. Обещаю. Никто не должен получить абсолютную силу в одиночку.

– Отлично. Это все, о чем я прошу.

– И запомните, молодой человек, – вдруг сказал он, глядя мне прямо в душу своим пронзительным взглядом. – Истина не имеет флага. У электрона нет партийного билета. Если мы, ученые, не сохраним солидарность умов поверх границ, политики нас уничтожат поодиночке.

– Солидарность умов, – повторил я. – Я запомню. Да, и вот еще что: обратите внимание американской общественности на прибор под названием «педоскоп». Это рентгеновский аппарат, применяемый для просвечивания стопы при примерке обуви. Крайне опасная вещь! Злоупотребление рентгеновским излучением влечет серьезное, неизлечимое заболевание. Саркома! Советские ученые установили это достоверно!

– Вот как? – изумился Эйнштейн. – Это новость для меня… Непременно инициирую нужные исследования!

В этот момент к нам направился распорядитель вечера. Маргарита мгновенно сменила маску, снова став светской львицей.

– Нам пора, Леонид Ильич. Альберт сейчас будет играть Моцарта.

Я поклонился и растворился в толпе. Дело было сделано. Однажды авторитет Эйнштейна позволит нам влиять на физиков, задействованных в ядерном проекте, чтобы они поделились с нами самыми важными сведениями.

И это здорово нам поможет.