Текст книги "Леонид. Время решений (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

Теплоход «Сибирь» входил в ленинградский порт медленно, словно нехотя возвращаясь из «свободного плавания» в родную гавань. Июльское солнце заливало палубу, чайки орали так, будто делили рынок, а ветер с залива пах не угольной гарью и жареным мясом, как в Чикаго, а мокрым гранитом, водорослями, соленым ветром и немного – мазутом. Запах дома…

Опершись на леер, я скользил взглядом по приближающемуся лесу портовых кранов. За спиной остались два месяца бешеной гонки: океан, Америка, переговоры до хрипоты, интриги, «Лейки», вокзалы… Сейчас, глядя на шпиль Петропавловки, пронзающий бледное северное небо, удалось, наконец, почувствовать странную смесь облегчения и тревоги. Там, за кормой, остались блеск и нищета капитализма с их прямолинейной логикой: есть деньги – ты король, нет – спишь в парке, укрывшись газетой. Здесь же правила игры были иными, и ставки в них – куда выше долларов.

Трап с грохотом коснулся причала. Внизу, среди встречающих, не было ни цветов, ни оркестра – приезд не афишировался. Зато взгляд сразу выхватил крепкую, коренастую фигуру в сером плаще, стоявшую чуть поодаль от основной толпы. Смуглое лицо, цепкий взгляд черных глаз, спокойная уверенность хищника. Увидев меня, он слегка кивнул, и сразу отошел в сторону, к неброской черной машине.

Аккуратно миновав группы встречавших, я подошел к нему.

– Хаджи-Умар Мамсуров! – представился он. – Вам привет от Яна Карловича!

– Брежнев, Леонид Ильич! – назвался и я, хотя грушник, конечно, и так знал, кто я такой.

– С прибытием, товарищ Брежнев, – он пожал мне руку коротко и жестко, без лишних трясений. – Как добрались? Не укачало?

– Нормально, Хаджи. Балтика летом спокойная.

– Куда ваз отвезти?

– На Кировский завод. Дорогой и поговорим. Только подождите немного – мне надо уточнить в порту про один груз…

Оставив Мамсурова у служебной «Эмки», я направился в приземистое кирпичное здание портовой конторы. Внутри пахло пылью, сургучом и крепким чаем. За деревянной перегородкой, щелкая костяшками счетов, сидел пожилой диспетчер с обвислыми, как у Горького, усами.

– Товарищ начальник, – я положил перед ним на стойку папку с документами. – Груз с теплохода «Сибирь». Ящик с маркировкой «Амторга». Получатель – Управление Делами ЦК, Москва.

Диспетчер, который сначала хотел было буркнуть что-то про «обеденный перерыв», увидев «шапку» на бланке и мою красную книжицу, мгновенно подобрался.

– Вижу, товарищ Брежнев. Автомобиль?

– Опытный образец техники. Груз особой важности и хрупкости. Мне нужно, чтобы этот ящик сегодня же прицепили к вечернему товарному на Москву. Отдельная платформа или крытый вагон. Пломбы проверить лично. В Москве встретит гараж ЦК. Справитесь?

– Обижаете, – диспетчер уже размашисто писал что-то в журнале. – Пойдет «малой скоростью», но без сортировок, прямиком до Москвы-Товарной. Оформим как спецгруз.

– Спасибо. Головой за него отвечаете. Там внутри – будущее нашего автопрома.

Получив корешок квитанции, я вышел на улицу. Вопрос с доставкой был закрыт: «Студебеккер» с драгоценной начинкой внутри поедет в столицу под надежным присмотром железнодорожников.

Мамсуров ждал меня у машины, попыхивая папиросой.

– Решили? – коротко спросил он, выбрасывая окурок.

– Все в порядке. Едет в Москву.

Пока шли к служебной машине, я задал главный вопрос.

– Что в городе? Как Сергей Миронович?

– Киров? – Мамсуров чуть прищурился. – Жив-здоров. Энергии – через край. Готовится к пленуму, мотается по заводам. В общем, все спокойно. Пока.

Слово «пока» резануло слух.

– Понятно. Что в Москве?

Мамсуров остановился у черной «Эмки».

– В Москве перемены, Леонид Ильич. И не самые веселые. Пока вы океан покоряли, Менжинский умер.

– Когда?

– Десятого мая. Сердце, говорят.

В ответ я понимающе кивнул. Это было ожидаемо. Здоровье Вячеслава Рудольфовича давно не оставляло надежд на благополучный исход. Но следующая новость заставила меня напрячься.

– И главное, – Мамсуров остановил машину у проходной Кировского завода. Но выходить мы не спешили: разговор еще не был окончен. – Три дня назад, десятого июля, вышло постановление ЦИК. ОГПУ упразднено.

– И что теперь? – помедлив, спросил я.

– Создан НКВД СССР. Народный комиссариат внутренних дел. Подмяли под себя всё: госбезопасность, милицию, погранвойска, пожарных, ЗАГСы… Даже лагеря теперь под ними – ГУЛАГ. Монстр получился, каких свет не видывал.

– И кто нарком?

Мамсуров посмотрел на меня своим тяжелым, немигающим взглядом.

– Генрих Ягода.

Тут я почувствовал, как холодок пробежал по спине, несмотря на июльскую жару.

Ягода. Фармацевт, любитель ядов и интриган. Теперь он получил в руки абсолютную власть, стал хозяином жизни и смерти в стране. Если раньше он руководил спецслужбой, то теперь возглавил всесильное министерство. И этот человек, как я знал точно, не любил ни Кирова, ни тех, кто лезет в его дела.

– Весело… – произнес я, глядя, как за стеклом проплывают ленинградские улицы. – Значит, времени у нас совсем нет.

– Ладно, – я тряхнул головой, отгоняя мысли о московских неурядицах. – С Ягодой будем разбираться… потом. А что здесь, в Ленинграде? Что с Николаевым? Это тот самый «маленький человек», на которого я просил обратить внимание, потенциальный убийца Кирова. Как себя ведет? Чем дышит? Есть ли что-то подозрительное?

Мамсуров хмыкнул, доставая из внутреннего кармана сложенный листок с отчетом наружного наблюдения.

– Субъект неприятный, Леонид Ильич. Если одним словом – профессиональный склочник. Болезненное самолюбие, считает себя непризнанным гением партийной работы. Пишет бесконечные кляузы в райком, в Смольный, требует восстановить в правах, дать работу, паек… Ведет дневник, где сравнивает себя с революционерами-бомбистами. В общем, классический неудачник с манией величия. Идеальный материал для вербовки или провокации.

Разведчик сделал паузу, глядя на меня в зеркало заднего вида.

– Но в его поведении есть одно «но», которое ломает всю картину «одинокого психа».

– Какое?

– У него появились странные знакомства. Слишком высокого полета для безработного исключенного партийца.

Мамсуров протянул мне через плечо фотографию, сделанную, судя по ракурсу, из подворотни напротив. На зернистом снимке был виден подъезд дома и мужчина в добротном пальто, садящийся в черную «Эмку».

– Его регулярно посещает вот этот человек, – пояснил Мамсуров. – Заходит как старый друг, пьют чай, беседуют по часу. Мы пробили его по картотеке.

– И кто это?

– Яков Моисеевич Перельмутер. Заместитель начальника секретно-политического отдела Ленинградского управления НКВД. Правая рука Запорожца, а значит – человек, напрямую подчиненный Ягоде.

У меня перехватило дыхание. Замначальника секретного отдела ходит в гости к городскому сумасшедшему, который мечтает убить кого-то из вождей?

– Что он там делает? – тихо спросил я, сам уже понимая, что он мне ответит.

– Уж точно не политинформацию проводит, – жестко ответил Мамсуров. – Это кураторство, Леонид Ильич.

«Кураторство». Черт, если замначальника оперчасти лично ходит к безработному психически неуравновешенному истерику, – это точно неспроста.

– Это что же получается… С ним ведут «душеспасительные беседы»? Готовят к чему-то?

Мамсуров медленно кивнул, собирая снимки в стопку.

– Согласен. Но вот «к чему» – это догадки. И к делу их не подшить. Нам нужны факты.

– Первым делом нужно подслушать, о чем они там говорят. Нужны уши в его квартире, – настаивал я. – Прямо сейчас. Как Перельмутер его накачивает? На кого натравливает? Мы должны слышать каждый их вздох.

Разведчик поморщился, оценивая сложность задачи.

– Технически это непросто, Леонид Ильич. Дом старый, дореволюционный. Стены – в три кирпича, звукоизоляция как в бункере. Если ставить микрофон внутри – надо входить в квартиру. А Николаев почти всегда дома, он не работает, сидит, пишет свой дневник. К тому же, если его «пасет» НКВД, они могут в любой момент выставить свое наружное наблюдение. Полезем в лоб – засветимся. Начнется война ведомств, и Ягода нас сотрет.

– В лоб не надо, – к плану квартиры, разложенному на столе, подошел я. – Зайдем с фланга. Кто соседи?

Мамсуров сверился с блокнотом.

– Слева – глухая брандмауэрная стена. Справа, квартира номер четырнадцать – семья, двое детей, муж – инженер на «Электросиле». Обычные люди.

– Стена смежная?

– Да. Гостиная соседей граничит с кухней и прихожей Николаева. Слышимость там получше, но все равно…

– Значит, так, – решение предложил я. – Соседей убрать.

Мамсуров вскинул брови.

– Ликвидировать?

– Вы с ума сошли? Мы не бандиты. Нет, эвакуировать. Временно. Под благовидным предлогом. Он инженер, говорите? Отлично. Завтра же профком завода вручает ему горящую путевку в санаторий. В Крым или в Сочи. На всю семью. Бесплатно, за ударный труд. Чтобы через двадцать четыре часа их духу здесь не было. Ключи они сдадут в домоуправление, а там у вас должен быть свой человек.

– С домоуправом мы решим, – подтвердил Мамсуров, уловив идею. – Допустим, квартиру освободили. Что дальше?

– А дальше туда заходит ваша техническая группа. Под видом электриков или газовщиков. Официальная легенда – поиск утечки газа или замена прогнившей проводки в перекрытиях. Сверлите стену со стороны соседей.

Мамсуров понимающе кивнул.

– Сквозную дыру не делать! – предупредил я. – Оставляете слой штукатурки со стороны Николаева толщиной в папиросную бумагу. Туда – мембрану. К ней крепите пьезомикрофон или угольный датчик, что у вас там есть чувствительного. Провода выводите в другую комнату. Там сажаете слухача с аппаратурой.

– Аппаратура найдется, – усмехнулся Мамсуров.

– Вот и отлично. Пост должен работать круглосуточно. Любой контакт Николаева с кем-то из «органов», любой странный разговор – немедленно докладывать мне. Шифровкой в Москву.

Мамсуров помрачнел.

– Товарищ Брежнев, вы понимаете, что мы делаем? Мы лезем в огород Ягоды. Если его люди обнаружат «жучок» и поймут, что это армейцы… Нас обвинят в попытке переворота.

– Не думаю. Николаев – мелкая сошка.Но если он действительно убьет Кирова… тогда нам всем точно конец. И партии – тоже. Так что – действуй. Срок – двое суток. Инженера с семьей – в Крым, микрофон – в стену. И, ради бога, аккуратнее с дрелью. Николаев – человек неуравновешенный, но слух у параноиков обычно острый.

– Сделаем чисто, Леонид Ильич. Комар носа не подточит. Будем слушать, как он чай пьет.

– Ладно. Буду в Москве – переговорю с Яном Карловичем. Будем поддерживать связь.

Попрощавшись с Мамсуровым, я в задумчивости пошел в здание проходной. На душе было неспокойно. Ситуация вокруг Кирова и Николаева очень тревожная! Похоже, вся эта история с убийством – совсем не психоз одного-единственного параноика…

* * *

Завод № 185 имени Кирова, бывший «Большевик», встретил привычной симфонией крупного машиностроительного завода: грохотом пневматики, визгом токарных станков и густым, маслянистым запахом горячего металла. Пришлось идти по цеху быстрым шагом, предвкушая встречу с тем, о чем договаривались до отъезда – налаженным конвейерным производством нового, чисто гусеничного среднего танка с противоснарядным бронированием. Но вместо этого перед глазами предстал настоящий цирк!

В центре сборочного пролета, на стапелях, возвышалась туша, от вида которой у инженера немедленно заныли зубы. Трехбашенный монстр, близнец Т-28, но… поставленный на колесно-гусеничный ход.

Подойдя ближе, удалось рассмотреть это безумие во всех деталях: ходовая часть была распахнута. Внутри корпуса, съедая драгоценное пространство, змеились карданные валы, громоздились редукторы, тяги и муфты. Чтобы заставить эту тридцатитонную махину ехать на катках, конструкторам пришлось впихнуть внутрь механизм уровня сложности не самых дешевых швейцарских часов.

– Какого черта… – произнес я вполголоса. – Опять гусеничный движитель! Да еще и на Т-28… Что за бред?

– Леонид Ильич? – раздался за спиной усталый голос.

Резко обернувшись, увидел старого знакомого. Это был Семен Александрович Гинзбург, главный конструктор завода, и выглядел он… загнанным. Галстук сбит, под глазами черные круги, очки сползли на нос. Вытирая руки промасленной ветошью, инженер смотрел на меня, как на очередную беду, из ниоткуда явившуюся на завод.

– Семен Александрович, что это? – мой палец ткнул в трансмиссионные кишки Т-28.

– Это, Леонид Ильич, «Т-29». Вариант среднего танка с колесно-гусеничным движителем!

– Мы же, кажется, похоронили эту идею? Решили ведь: на наших танках – только гусеницы! Зачем тратить народные деньги на этот невменяемый гибрид?

Гинзбург тяжело вздохнул и бросил ветошь в ящик.

– А вы директиву УММ от пятнадцатого мая читали?

– Нет, не читал. Я в Америке был.

– Ну вот, там ответы на все ваши вопросы. «Возобновить», «ускорить»…

– Но почему? Кто продавил? Ворошилов?

– Да, Климент Ефимович, – кивнул конструктор. – И знаете, Леонид Ильич… у него были очень веские аргументы. Можно сказать – железные.

Гинзбург поманил меня рукой.

– Идемте. Кое-что покажу. А то вы там, в Америках, по небу летали, а мы тут по земле ползали. Причем – оченьнедалеко!

Мы прошли в угол цеха, к верстаку ОТК. Там, на листе железа, были разложены металлические цилиндры – пальцы траков. Десятка два. И каждый из них представлял собой жалкое зрелище. Одни были согнуты буквой «Г», другие – лопнувшие пополам, с рваными, зернистыми краями излома.

– Узнаете? – спросил Гинзбург. – Это пальцы гусеничных траков танка Т-28М, того самого, со снятыми пулеметными башнями и увеличенным лобовым бронированием. Вот такая картина!

С громким стуком он бросил один обломок обратно на лист.

– Вы подсказали идею лить траки из стали Гадфильда. Прекрасная сталь! Высокомарганцовистая, наклепывается при ударе, износа ей нет. Траки – вечные. Но в паре трения «трак-палец» кто-то же должен умирать!

Конструктор снял очки и начал протирать их, щурясь.

– Трак из стали Гадфильда твердый, как алмаз. Если ставим обычный палец из стали «45» – трак перепиливает его за сто километров. Гусеница рвется. Если пытаемся закалить палец в печи, чтобы он был твердым – он становится хрупким, как стекло.

Он указал на лопнувшие образцы.

– Вот, полюбуйтесь. Мы их калили, обеспечили твердость. Но ударных нагрузок среднего танка они не держат. Летят к чертовой матери на первом же камне.

Гинзбург с укором посмотрел на срез сломанных гусеничных пальцев.

– И вот картина маслом: новый опытный танк выходит на полигон. Проходит пятьдесят верст – и встает. Гусеница слетела. Экипаж в мыле, натягивает траки. Через десять верст – снова разрыв. Ворошилов посмотрел на это и сказал: «Вы что, хотите, чтобы в бою наши танки стояли мишенями? Если гусеница – дерьмо, дайте мне колеса! На колесах он хоть из-под огня уйдет!».

Вот оно что. Круг замкнулся. Военные требовали колесно-гусеничный ход не от хорошей жизни, а от отчаяния. Они просто не верили в надежность гусениц. И имели на то основания.

Взяв в руки обломок пальца, я вгляделся в скол. Виднелось крупное зерно. Классический сквозной перекал. Металл стал твердым, но потерял вязкость. А если оставить его мягким – его сожрет трак.

Тупик? Для тридцатых годов – да. Но не для меня.

Подумав об этом, я невольно улыбнулся. Гинзбург посмотрел с опаской, решив, видимо, что руководитель его тронулся умом.

– Семен Александрович, – тихо произнес я. – А если у нас будет «палец», твердый снаружи, как стекло, но мягкий и вязкий внутри, как сыромятина? Палец, который не сможет перепилить сталь Гадфильда, но который не лопнет даже под кувалдой?

– Сказки, – буркнул он. – Цементация? Долго и дорого. От долгого нагрева пальцы ведет, теряется геометрия. Азотирование? То же самое, да еще и слой тонкий. Мы всё пробовали!

– Нет, не сказки. Самая что ни на есть реальная реальность!

Достав из кармана блокнот, я вырвал листок и быстро набросал схему: кольцевой индуктор и деталь внутри.

– А я, знаете ли, привез из Америки новую технологию. «TOCCO» называется. Закалка токами высокой частоты. Мы нагреваем только поверхность, на глубину в полтора-два миллиметра. За три секунды. И тут же охлаждаем. Середина детали даже нагреться не умеет, она остается вязкой и прочной. А сверху образуется броня.

Глаза Гинзбурга расширились. Как инженер, он мгновенно оценил изящество решения.

– Поверхностная закалка током… – прошептал он. – Без печи?

– Без печи. Прямо в потоке конвейера!

Хлопнув изумленного Гинзбурга по плечу, я продолжил:

– Слушайте мой приказ, Семен Александрович. Прекращайте истерику с колесами. Продолжайте работу над чисто гусеничным танком. Т-29… ну, пусть дособирают этот экземляр для кунсткамеры, раз уж начали. Но серию я остановлю.

– А пальцы? – А пальцы беру на себя. Груз из Чикаго уже в пути. Перенаправлю эшелон лично. Комплекты генераторов ТВЧ, которые везли для автопрома, поедут к вам, в Ленинград. Первые установки смонтируем прямо здесь, в инструментальном цехе.

Взгляд мой снова упал на монструозную трансмиссию Т-29.

– Через две недели мы дадим Ворошилову и всем нашим танкистам такие пальцы, что они сами забудут про колеса, как страшный сон. Установки для закалки ТВЧ уже в порту. Надо найти их и привезти на завод. Придется адаптировать под нашу электросеть, но это, я думаю, пустяки.

Гинзбург заметно повеселел. Моя уверенность передалась и ему.

– Короче – монтируйте оборудование, готовьте оснастку, товарищ главный конструктор, и начинайте революцию в термообработке! А мне, если можно, выделите машину. Спешу на вокзал!

* * *

«Красная стрела» несла меня в Москву сквозь ночную мглу, отстукивая колесами ритм успокоения. Ленинград с его свинцовой Невой, интригами НКВД, прослушкой в стене и лопнувшими танковыми пальцами остался позади.

На накрахмаленной простыне в мягком вагоне лежал я, глядя в темное окно и чувствуя, как уходит напряжение, сковывавшее плечи еще с Чикаго. Дело сделано. Ловушка на Николаева поставлена. Завод № 185 получит технологию и больше не будет гнать брак. Наступила долгожданная тишина.

С вокзала первым делом отбил я телеграмму домой: «Встречай. Еду. Целую». А потом направился к служебной машине, которая уже ждала у перрона.

Москва встретила июльской жарой и запахом плавящегося асфальта. Город строился, шумел, жил взахлеб, и после чопорной Европы и хищной Америки он казался особенно родным.

Дверь квартиры открыла мама. Наталия Денисовна всплеснула руками, охая и причитая, а из глубины коридора уже бежала Лида.

– Лёня! – она бросилась мне на шею, принеся с собой аромат молока и домашнего уюта. – Живой! Вернулся!

Обнял ее, чувствуя, как она похудела за эти месяцы. В глазах жены стояли слезы, но это были счастливые слезы.

– Ну все, все, – шептал я, гладя ее по волосам. – Командировка кончилась. И других не будет!

Мы прошли в комнату. В кроватке возилась Галочка. Она выросла невероятно. Это был уже не тот крохотный сверток, который я оставил зимой, а настоящий человек с пухлыми щеками и серьезным взглядом.

– Зубки режутся, капризничает… – пожаловалась Лида, но тут же улыбнулась. – А ты… ты правда приехал навсегда?

– Правда. И не с пустыми руками.

Водрузил на стол пухлый чемодан, щелкнул замками.

– В Нью-Йорке, – начал я рассказывать, доставая шуршащие свертки, – набрел на один магазинчик. М вот, не удержался.

Первым делом я развернул бумагу. На свет появилось теплое кашемировое пальтишко и несколько нарядных платьев – таких ярких, какие у нас можно было найти только в закрытых распределителях, и то – не для всех.

– Какая прелесть… – ахнула мама, трогая мягкую ткань.

– А вот посмотрите-ка на это!

Затем я достал коробку с обувью. Маленькие, почти кукольные туфельки и ботиночки. Помнил я тот укол щемящей нежности, который испытал в магазине, выбирая их. Лида прижала туфельки к груди.

– Лёня… Они же чудесные. Только вот размер…

– Это ничего. Дорастет. – усмехнулся я. – Но это еще не всё. Главный сюрприз в чемодан не влез.

– Что? – загорелись глаза у жены.

– Коляска. Американская. Хромированная, на рессорах. Она едет в специальном вагоне. Через пару дней, наверно, прибудет. Будешь гулять по бульварам как королева. Ни у кого в Москве такой нет. Пока нет.

Дом наполнился радостным гомоном. Война, интриги, индустриализация – всё это отступило, растворилось в запахе борща. За столом сидел я, расстегнув воротник рубашки, смотрел на своих женщин и чувствовал редкий момент покоя. Ради этого стоило мотаться через океан, хитрить перед Кагановичем и рисковать в портах. Ради того, чтобы этот теплый мирок существовал.

Идиллию разорвал резкий, требовательный звонок. Телефон правительственной связи – черный эбонитовый аппарат в углу – молчал всё утро, словно давая передышку. Но теперь он ожил. Звук был таким пронзительным, что Лида вздрогнула и уронила ложку.

Медленно поднявшись, я отправился к аппарату, чувствуя, как внутри снова натягивается невидимая струна. Подошел к аппарату. Снял трубку.

– Слушаю.

– Товарищ Брежнев? – голос Поскребышева я бы узнал из тысячи. – С приездом.

– Спасибо, Александр Николаевич.

– Отдыхаете? – вопрос звучал, как формальность. – Придется прерваться. Товарищ Сталин хочет вас видеть.

Вот черт. Да как они узнали?

– Когда?

– Прямо сейчас. Машина за вами уже выехала. Ждем.

В трубке щелкнуло. Медленно я положил ее на рычаг. В комнате повисла тишина. Лида смотрела с тревогой. – Что случилось, Лёня? – тихо спросила она.

– Ничего, – ответил я с уверенной улыбкой. – Просто служба, Лидочка. За американские командировки надо отчитываться!

Быстро накинул пиджак, поправил галстук перед зеркалом. Из отражения смотрел уже не счастливый отец, а собранный, жесткий функционер. О чем пойдет разговор? О танках? Самолетах? Или о том, что я без спроса залез в дела ведомства Ягоды?

– Не ждите, – бросил я уже в дверях. – Буду поздно.

И, терзаемый самыми скверными предчувствиями, захлопнул дверь.