Текст книги "Леонид. Время решений (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 9

Кремлевский кабинет встретил меня тишиной, густой, как патока, и запахом трубочного табака «Герцеговина Флор». Сталин по своей привычке не сидел за столом – он медленно ходил вдоль стены, заложив одну руку за борт френча. У огромной карты СССР, карты мрачный и сосредоточенный стоял Клим Ворошилов.

Войдя в кабинет, я сразу почувствовал, что Сталин чем-то сильно недоволен. Но деваться было некуда.

– Здравия желаю, товарищ Сталин.

Вождь остановился и всем корпусом обернулся. Его желтоватые глаза тяжело, без знакомого прищура уставились на меня.

– С приездом, таварищ Брэжнев. Проходите, садитесь. Бумаги оставьте, потом почитаем. Рассказывайте. С чем вернулись? Только коротко, по существу. Что у нас в активе?

Сев на краешек стула я, стараясь не сбиваться, вкратце доложил о результатах двухмесячной гонки. Отчет получился сжатым, как пружина, и емким, будто водохранилище Днепрогэса: технологии полного привода от «Мармона» для переделки наших грузовиков; заказ нового грузовика «Студебеккеру»; станки и техпроцессы для топливной аппаратуры дизелей; секрет «твердого катализатора» от Ипатьева для стооктанового бензина; радиолампы «желуди» для будущих радаров; электропечи для тугоплавких металлов; метод закалки ТВЧ, который спасет наши гусеничные пальцы; авиаприборы «Фейрчальд» и «Сперроу», и уйма разных авиационных материалов.

Ворошилов слушал мой доклад, скептически хмурясь.

– Прямо не делегация, а волхвы с дарами, – хмыкнул он сдержанно, но с явной иронией. – И сталь закалят, и бензин наварят, и моторы дизельные запустят. Гладко стелете, Леонид Ильич. Поглядим, как это «американское чудо» в нашей грязи работать будет.

Сталин поднял руку, останавливая наркома.

– Станки, химия, технологии… Это ви правильно сделали. Это нам нужно. Если хоть половина заработает – уже хлеб. Но вот с авиацией…

Он выразительно посмотрел на Ворошилова, затянулся трубкой.

– Ви говорите, что договорились с Дугласом. Новый транспортный самолет. Разработка, лицензия, валюта. Красиво. А скажите мнэ, таварищ Брэжнев, нужен ли нам вообще этот ваш Дуглас? И нужен ли нам еще один транспортный самолет?

Вопрос не застал меня врасплох.

– Как не нужен, Иосиф Виссарионович? Страна у нас огромная. Дорог нет. В транспортной, а особенно – в гражданской авиации – шаром покати. Конечно, мы наладили выпуск ТС-22, но самолет Дугласа – огромный шаг вперед в сравнении с Юнкерсом. У него гладкая обшивка, скорость почти в два раза выше, два двигателя вместо трех, расход топлива на километр в два раза ниже, плюс убирающиеся шасси, комфорт в пассажирском варианте. Но даже без учета потребностей Аэрофлота, задач перед транспортниками – пруд пруди. Снабжение армии, десант… Мы же утвердили доктрину.

– Доктрину ми утвердили, – кивнул Сталин. – А вот с реальностью у нас… разногласия. Клим, покажи ему сводку по двадцать второму заводу.

Ворошилов молча бросил передо мной лист бумаги. Пробежав глазами по строчкам, я ощутил, как леденеют пальцы. Речь шла про завод № 22 в Филях – тот самый, который я уговорил перевести на выпуск лицензионных машин Юнкерса, чтобы не гнать устаревшие ТБ-3. Цифры буквально кричали. План по планерам выполнен: на заводском аэродроме под дождем и солнцем стоят 127 готовых фюзеляжей. Целая воздушная армия. Количество установленных моторов: ноль. Соответственно, и поступивших в войска самолетов – та же цифра. Круглый ноль.

– Видите? – тихо спросил Сталин, подходя вплотную. – Завод создает авиационное кладбище. Алюминий, дюраль, труд рабочих – всё гниет в поле. Потому что моторов нэт.

Вот это меня крайне не порадовало.

– Завод Швецова уже должен был дать М-25…

– Должен был, – сухо отозвался Ворошилов. – Но не дал. Швецов срывает план. А те крохи, что удается собрать – по пять-десять штук в месяц – военпреды забирают с боем. – Куда?

– На истребители! – повысил голос нарком. – На И-15 и И-16! Поликарпову нужны моторы. Армии нужны истребители, чтобы прикрыть небо. А твои «воздушные вагоны» могут и подождать.

Сталин поднял руку, останавливая спор.

– Ситуация критическая, таварищ Брэжнев. Завод-гигант стоит. Рабочие без зарплаты, инженеры пишут письма в ЦК. Директор завода бьет тревогу. Мы не можем позволить себе роскошь строить самолеты, которые не летают.

Он прошелся по ковру, скрипя мягкими сапогами.

– Поэтому Политбюро приняло решение. Программу ТС-22 – заморозить. Планеры – законсервировать, может, когда-нибудь моторы появятся. А завод… завод мы переводим обратно. На выпуск ТБ-3.

У меня от возмущения перехватило дыхание.

– Товарищ Сталин! Да это вредительство какое-то! ТБ-3 – это вчерашний день, и все это знают! Гофрированная обшивка, скорость сто восемьдесят километров, притом – горит как спичка! Баки непротектированные, двигатели – уязвимые! Зачем выпускать дорогостоящую летающую мишень⁈

– Зато для него есть моторы! – жестко отрезал Сталин. – Старые, рядные М-17. И микулинские М-34. Их на складах – горы. И завод в Филях может начать выпуск ТБ-3 завтра же!

– Но это тупик… – настаивал я. – Мы потратим ресурсы на устаревший хлам.

– Лучше плохо лэтающий бомбардировщик сегодня, чем прэкрасный лайнер в ваших мечтах, – Сталин посмотрел на меня тяжелым, не терпящим возражений взглядом. – Армии нужны самолеты. Здесь и сейчас. Ви, таварищ Брэжнев, слишком увлеклись американским будущим и забыли про советское настоящее. А оно таково: у нас нет мощных моторов воздушного охлаждения в серии. А значит, нет и ваших транспортников.

Вернувшись к столу, он набил трубку табаком, давая понять, что тема закрыта.

– Так что Дуглас ваш… пусть пока полежит в папке. До лучших времен.

Вот черт! Вся стратегия рушилась. Привез им технологии, договорился о правах на лучший транспортник мира, а в ответ слышу: будем клепать гофрированные гробы, потому что для них есть старые моторы. Замкнутый круг.

Подхватив указку, я подошел к карте и провел линию от западной границы вглубь территории вероятного противника.

– Товарищ Сталин, вы ведь читали труды Тухачевского и Триандафиллова? Теорию глубокой операции?

Сталин медленно кивнул, не вынимая трубки изо рта.

– Читал. Быстрый прорыв, танковые клинья в тылу врага. Красиво на бумаге.

– Именно. Танки рвутся вперед на сто, двести километров. А тылы отстают. Снаряды кончаются, солярка выгорает, гусеницы рвутся. Кто будет снабжать эти клинья? Лошади? Полуторки по разбомбленным дорогам?

Тут я резко повернулся к присутствующим.

– В современной войне побеждает не тот, у кого летчики храбрее, а тот, у кого логистика лучше. Американцы это поняли. У них есть поговорка: «Любители говорят о тактике, профессионалы говорят о логистике».

– К чему вы клоните? – нахмурился Ворошилов.

– К тому, Климент Ефимович, что решение о возобновлении производства ТБ-3 – это стратегическая ошибка. ТБ-3 – это вчерашний день. Гигантская, тихоходная, гофрированная мишень. Днем его собьют любые истребители, даже бипланы. Он не довезет грузы до передовой, он сгорит вместе с экипажем.

– Но он берет две, а то и три тонны бомб! – возразил нарком.

– Чтобы сбросить эти бомбы, ему нужно сначала долететь. А он ползет со скоростью сто восемьдесят километров в час. Это самоубийство.

Вернувшись к столу, я положил руку на папку с документами по «Дугласу» и «Юнкерсу». – А теперь посмотрите на то, от чего мы отказываемся. ТС-22, наш «Юнкерс», и будущий ДС-3. Вы называете их «пассажирскими лайнерами». Это неверно. Перед нами универсальная боевая платформа.

В глазах Сталина загорелся огонек. Приободрившись, я продолжал:

– Первое. ВДВ. Мы создаем воздушно-десантные корпуса. Прыгать с крыла ТБ-3, вылезая на ветру из люков, – это акробатика, доступная единицам. А у ДС-3 широкая боковая дверь. Десантник просто делает шаг в пустоту. Быстрая высадка, организованный сбор на земле. Второе – скорость. Триста километров в час. Это значит, что транспортник может проскочить зону ПВО, сбросить боеприпасы окруженным частям или топливо танкистам и уйти. ТБ-3 этого не сможет. И третье. Самое важное. Это ночной бомбардировщик.

Сталин поднял бровь.

– Бомбардировщик? Из пассажирского самолета?

– Так точно. Мы привезли из Америки новейшее оборудование: радиокомпасы, гироскопы. Эти самолеты могут летать вслепую, ночью, в облаках. ТБ-3 слеп, он привязан к ориентирам. А ДС-3 выйдет на цель по приборам, сбросит полторы тонны бомб и вернется. Немцы, кстати, именно так и планируют использовать свои «Юнкерсы». Ну а, отбомбившись ночью, днем этот самолет может осуществлять транспортные перевозки в тылу. Это совершенно необходимая работа: подвезти на аэродром подскока патроны и бензин, доставить новый мотор взамен пробитого. Ведь самый лучший истребитель живет в небе, лишь пока на земле работает тыл.

Похоже. мои слова произвели впечатление. Заметив это, я продолжал наседать:

– И последнее. Экономика. Боевой самолет – истребитель или бомбардировщик – морально устаревает за три-четыре года. Гонка скоростей беспощадна. ТБ-3 устарел уже сегодня. А хороший, цельнометаллический транспортный самолет с большим ресурсом служит пятнадцать-двадцать лет. Даже после войны он будет возить почту, геологов, пассажиров. Перед нами «вечная» машина. Вкладываясь в ТБ-3, мы сжигаем ресурсы. Вкладываясь в ТС-22 и ДС-3, мы строим инфраструктуру страны.

В кабинете повисла тишина. Сталин прошелся вдоль стола, попыхивая трубкой. Аргумент про двойное назначение и экономию средств всегда действовал на него безотказно.

– Ночной бомбардировщик и грузовик в одном лице… – задумчиво произнес он. – Это по-хозяйски. Это мудро. Бомбить ночью, когда враг спит, а днем возить грузы… В этом есть смысл.

Он посмотрел на Ворошилова.

– Клим, может, не стоит так рубить с плеча? Тэм более если ТС-22 может быть ночным бомбардировщиком…

– Может, да еще как! При этом он вдвое дешевле ТБ-3, а по остальным характеристикам вполне сопоставим с ним.

– А моторы? – буркнул Ворошилов. – Планеры есть, моторов нет.

– Что касается тех планеров, что стоят сейчас без моторов – они не пропадут. Алюминий – не дерево, не сгниет и не рассохнется. Спокойно дождутся своих моторов. А моторы будут. Нет ни одной причины считать, что Швецов не справится.

– Моторы нужны на истребители! – мрачно напомнил Ворошилов.

– Только на И-15. Но их выпуск вряд ли продлится долго – время бипланов уходит. Еще год, полтора – и мы подготовим серийное производство И-17. У них другой мотор, Испано-Сюиза. И проблема решится сама.

Сталин с Ворошиловом обменялись быстрыми взглядами.

– А вот тут есть мнение, – вдруг хитро прищурился Климент Ефремович – что ваш И-17 нам тоже не очень-то нужен.

– Как не нужен? – изумился я, чувствуя что земля уходит из-под ног. – И чье это мнение?

– А так. У нас уже есть отличный истребитель. И-16. Маленький, верткий, «король воздуха». И товарищи летчики считают, что гнаться за вашими американскими скоростями в ущерб маневренности – это ошибка. А мнение это… достаточно авторитетное!

Тут у Сталина зазвонил внутренний телефон. Подойдя к столу, он поднял трубку.

– Он пришел? Очэнь вовремя. Пусть заходит!

Дверь приемной распахнулась широко и резко. В кабинет стремительно вошел человек, чье присутствие мгновенно изменило атмосферу. На пороге кабинета стоял Валерий Чкалов. Комбриг, шеф-пилот Поликарпова. Будущая икона советской авиации и яростный поклонник поликарповских самолетов.

Видел я его раньше только на фотографиях, (и то – в 21 веке), но они явно не передавал и энергетики этого человека. В жизни он производил впечатление стихии. Мощная шея, волевой подбородок, френч, сидящий на широких плечах с легкой небрежностью, и глаза – шальные, горящие, глаза человека, привыкшего ежедневно рисковать. К столу он шагнул с пружинистой грацией борца.

– Здравия желаю, товарищ Сталин! – его голос, хрипловатый от ветра, заполнил кабинет.

– Здравствуй, Валэрий, – Сталин улыбнулся в усы, и это была редкая, почти отецкая улыбка. – Проходи. Вот, познакомься. Товарищ Брэжнев. Наш «американец». Вернулся из-за океана, привез нам идеи. Говорит, наши самолеты никуда не годятся.

Чкалов резко развернулся ко мне. Его взгляд был оценивающим и насмешливым – так смотрят на тех, кто слишком много времени проводит в кабинетах. – Наслышан, – бросил он коротко. – Говорят, вы там «Дугласами» восхищались? Комфортом?

Сталин взял со стола небольшую деревянную модель истребителя – кургузого, лобастого, похожего на летающий бочонок. Это был ЦКБ-12, будущий И-16.

– Товарищ Брэжнев утверждает, что нам нужны тяжелые, скоростные машины. Устойчивые. Как утюги. А вот про этого «малыша» товарища Поликарпова он говорит – «ни то ни сё». Что скажешь, Валэрий Павлович? Ты на нем летал. Как машина?

Глаза Чкалова вспыхнули огнем.

– Как машина? – переспросил он, и руки его взлетели вверх, описывая в воздухе фигуры пилотажа. – Товарищ Сталин, это не машина. Это зверь! Тигр!

Он подошел вплотную к столу, нависая над картой.

– Да, он строгий. Да, он норовистый. Но как он ходит за ручкой! Малейшее движение – и он уже в вираже. Кручу «бочки» на нем быстрее, чем успеваю моргнуть. Четырнадцать секунд на вираж! Ни один западный моноплан так не сможет. Мы ввяжемся в драку, навяжем им «собачью свалку», и там, в карусели, порвем их!

Слушая этот страстный монолог, я ощущал, как внутри нарастает холодное ощущение полной катастрофы. Пока в Чикаго мы выбивали станки, здесь, в Москве, победила «историческая» линия.

Самое хреновое здесь, что Чкалов, общем-то, говорил дело. И-16 по состоянию на 1934 год действительно имел очень хорошие скоростные характеристики. При этом он был очень маневренным: ведь его специально проектировали с задней центровкой. Он был аэродинамически неустойчив, что и давало ему феноменальную верткость – самолет сам стремился свалиться в маневр. Но, чтобы удержать его в горизонтальном полете, летчик должен был работать ручкой каждую секунду, не расслабляясь ни на миг.

Так что Чкалов не врал – самолет бы хорош. Проблема в том, что он понятия не имел о том, что потенциал развития этой модели совершенно недостаточен, и к началу войны он безнадежно устареет. А И-17, над которым мы работали такой большой группой конструкторов, должен был сохранять актуальность и в первой половине 40-х годов. Но как это объяснить?

– Валерий Павлович, – вклинился я, когда он на секунду замолчал, набирая воздух. – Никто не спорит, что в ваших руках это грозное оружие. Но вы – ас. Штучный экземпляр. А нам воевать огромной, многомиллионной армией. В кабины сядут мальчишки-комсомольцы с налетом в двадцать часов. А эта машина ошибок не прощает. Чуть перетянул ручку – штопор. Отвлекся – сваливание. Мы погубим больше курсантов на взлете, чем уничтожит противник в бою.

Чкалов посмотрел на меня с нескрываемым презрением.

– А мы научим! – отрезал он. – Советский человек преодолеет все преграды! Советский летчик освоит любую технику! Нам не нужны летающие трамваи, которые сами по рельсам едут. Нам нужны острые клинки! Да, о них можно порезаться, если руки кривые. Но зато – как режет!

Он снова повернулся к Сталину.

– И потом, Иосиф Виссарионович. Этот самолет мы можем делать везде. Он деревянный! Береза, сосна, шпон, стальная труба, перкаль. Любая мебельная фабрика с этим справится. А товарищ Брежнев предлагает нам ждать, пока мы построим алюминиевые заводы, завезем американское оборудование? А воевать когда будем? В сороковом году? А если завтра?

«Именно, в сороковом. А то и в 41-м.» – хотел ответить я… и не мог.

– И еще, – Чкалов продолжал атаку. – Закрытая кабина… Фонарь этот, который Брежнев хочет. Зачем? Чтобы летчик уснул? Летчик-истребитель должен чувствовать поток, слышать свист ветра, видеть врага своими глазами! Скорость? Да моноплан Поликарпова уже сейчас дает четыреста тридцать семь километров в час! А там, глядишь, «Райт» товарищ Швецов модернизирует, и он все пятьсот пойдет! Куда больше?

Сталин слушал, попыхивая трубкой. По выражению лица вождя я видел, что чаша весов склоняется не в мою пользу. Сталин ценил простых, дерзких и понятных людей. Чкалов предлагал героизм, дешевизну и немедленный результат. Мои же предложения сулили сложные технологии, колоссальные затраты и долгую учебу.– Убедительно, – произнес он. – Вот видите, товарищ Брэжнев. Практика говорит другое. Народные герои выбирают Поликарпова. Они хотят драться, а не летать в комфорте.

Подойдя к столу, Иосиф Виссарионович взял модельку И-16 и ласково погладил ее по деревянному крылу.

– Ми не можем игнорировать мнение лучших пилотов. И-16 пойдет в серию. Массовую. Завод номер двадцать один в Горьком уже готовится. А ваши И-17… неизвестно еще, что из них получится. Лучше синица в руке, чем журавль в небе.

Чкалов победно выпрямился, оправив френч. Он выиграл этот бой на вираже. Но за этим выигрышем скрывалась цена в тысячи жизней в сорок первом году, когда деревянные «ишачки» встретятся с немецкими «мессерами», бьющими не в маневренном бою, а сверху, на вертикалях.

В отчаянии я переводил взгляд с волевого лица комбрига Чкалова на мягкий, лоснящийся профиль Ворошилова, от него – на окутанного дымом Сталина. Никто из них не понимал того, что сейчас происходит. Поступление И-16 на вооружение наших ВВС – это катастрофа. Кроме перечисленных проблем с летными качествами, он порождал сразу несколько проблем. Во-первых, советские летчики, получив недостаточно скоростной, но маневренный моноплан, приобретут крайне вредную привычку сражаться не на вертикалях, а на виражах. Во-вторых, в руководстве ВВС появится опасная самоуспокоенность – формально, у нас будет на вооружении скоростной истребитель, а значит, на несколько лет все проекты аналогичных машин будут идти крайне вяло. Ну а самое хреновое – этот самолет, рассчитанный на архаичную технологию, законсервирует технологическое перевооружение наших авиазаводов.

И Сталин, и Ворошилов, и скорее всего, даже Чкалов рассуждают одинаково: нельзя допускать простоя предприятий авиапромышленности. Но на самом деле для переоснащения заводов новым оборудованием их надо именно остановить! На сегодняшний момент у нас есть всего лишь 2 авиазавода, способных производить цельнометаллические самолеты – заводы в Филях и в Воронеже. И все. Остальные при всем желании не могут делать цельнометаллический полумонокок, и если не сделать что-то прямо сейчас – такая ситуация продлится вплоть до войны.

Стало ясно: настал решающий момент. Сейчас или никогда. Спорить с Чкаловым напрямую сложно. Он летчик, находится в «своей стихии». Но у меня тоже есть свои козыри.

– Хорошо, товарищи. Вы все считаете, что И-16 – хороший самолет. А если я докажу, что это не так?

Глава 10

Тишина в кабинете сгустилась до такой степени, что стало слышно, как тикают часы. Не опуская глаз, я стоял навытяжку, хотя инстинкт самосохранения – тот самый, доставшийся в наследство от настоящего Леонида Ильича, – отчаянно вопил, требуя втянуть голову в плечи и срочно начинать каяться.

По сути, только что я бросил вызов любимцу ВВС, да еще и заявил Хозяину, что «ишачок» И-16, который так понравился и Алкснису и Чкалову, – машина опасная, строгая, да еще и не лучшая по ТТХ.

Сталин медленно прошелся вдоль длинного стола. Мягкие сапоги почти беззвучно ступали по ковровой дорожке. Остановившись у карты спиной ко мне, в раздумье он выпустил из трубки в высокий потолок сизую струю дыма.

– Значит, плохой истребитель? – не глядя на меня, повторил он. – Нэудачный, говорите? Неустойчивый?

– Аэродинамически неустойчивый, товарищ Сталин, – с предельной твердостью повторил я. – Для аса вроде Валерия Павловича это плюс – маневренность. Для сержанта, которого мы выпустим из училища с налетом в тридцать часов, – это верная смерть. Он сорвется в штопор на первом же вираже. И при этом, все эти жертвы напрасны. На Западе уже есть машины сопоставимого класса, а завтра у них появятся самолеты на голову лучше.

Вождь резко обернулся. Желтоватые тигриные глаза впились мне в лицо.

– Смелое заявление, товарищ Брэжнев. Очень смелое. Товарищ Алкснис считает иначе.

Он вернулся к столу и придавил тяжелой трубкой какой-то документ.

– Ладно. Доказывайте. Действуйте!

Но стоило мне вздохнуть с облегчением, как, тут же прилетел следующий удар.

– Но учтите: если вы охаяли хорошую машину, а свой проект – этот ваш И-17 – провалите… или если он окажется не готов к сроку… – Сталин сделал паузу, весомую, как гранитная могильная плита. – Спрос будет двойной. И за срыв сроков, и за вредительство. Идите.

Мы вышли из кабинета вместе с Валерием Чкаловым. Климент Ефремович остался у Сталина.

Комбриг был мрачнее тучи. Желваки на широких скулах ходили ходуном. Только что на его глазах я раскритиковал его любимую игрушку, «ишачка», на котором он крутил такие петли, что у зрителей останавливалось сердце.

– Валерий Павлович, – я придержал его за локоть. – Не спешите с выводами. Вот увидите наши машины…

Чкалов резко развернулся, сбросив мою руку.

– О чем речь, товарищ Брежнев? – процедил он сквозь зубы. – Вы красиво поете. Только я летаю на реальных самолетах, а не на американских картинках. Поликарповская машина – это птица. Живая, верткая. И вот она – есть, бери и ставь на поток! А вы хотите нас в тяжелые утюги пересадить?

– Я хочу, чтобы вы попробовали, – спокойно объяснил я, выдерживая его взгляд. – Когда будет готова наша опытная машина. И-17.

– Вот когда будет машина – тогда и будет разговор, – отрезал Чкалов. – А пока я вижу только болтовню да бахвальство!

Он с силой нахлобучил фуражку, коротко кивнул Поскребышеву и широким, упругим шагом вышел в коридор, хлопнув дверью так, что в графине на столе дзынькнула пробка.

Поскребышев поднял на меня воспаленные от бессонницы глаза. В его взгляде мелькнуло что-то вроде мимолетного сочувствия – так смотрят на сапера, который вернулся с поля, еще не подозревая, что это была лишь разминка.

– Послезавтра, Леонид Ильич, – негромко произнес он, – назначено расширенное совещание по результатам поездки в Америку. Будут Микоян и Михаил Каганович.

– Каганович? – я напрягся, чувствуя, как в крови снова закипает адреналин.

– Михаил Моисеевич вернулся из инспекции злой. Ходит петухом. Говорят, готовит разгромный доклад о вашей поездке. – Поскребышев чуть понизил голос. – Настроен воинственно. Собирается поставить вопрос о нецелевом расходовании валюты. Мол, турист Брежнев просто катался туда-сюда по всей Америке, а самолетов так и не купил.

Нда. «Балласт» решил обернуться торпедой. Ну, посмотрим, посмотрим…

– Спасибо, Александр Николаевич, – коротко кивнул я. – А сейчас мне нужна связь.

– С кем?

– С Нью-Йорком. Генконсульство. Срочно.

Поскребышев бросил взгляд на настенные часы.

– Леонид Ильич, голубчик, побойтесь бога! В Нью-Йорке сейчас шесть утра. Люди спят.

– Будите, – коротко отрезал я. – Дело государственной важности.

Связь дали только через сорок минут.

В трубке трещало и выло, словно океан пытался перегрызть медный кабель. Сквозь электрический шторм пробился голос Яковлева – сонный, хриплый, но настороженный. – Алло! Москва? Слышу вас!

– Александр Сергеевич! – чтобы что-то расслышать, я с такой силой прижимал трубку к уху, что стало больно. – Докладывай! Что с продувками?

– … дули! – прорвалось сквозь треск. – Слышите меня, Леонид Ильич⁈ Только вчера закончили! Результаты… черт, результаты отличные! Дуглас выбил-таки «наковскую» трубу…

– Цифры! Давай цифры!

– Аэродинамика чистая! Есть что поправить, но это ерунда. Если поставим «Испано», выдающий на взлете восемьсот шестьдесят сил… Расчетная скорость – пятьсот сорок! Пятьсот сорок километров в час, Леонид Ильич!

Пятьсот сорок. Это был козырной туз. И-16 выдавал чуть больше четырехсот тридцати. Разница в сто километров – это пропасть. Конечно, мы рассчитывали на большее, но ведь и климовский мотор будет прогрессировать. При мощности в 1000–1100 лошадей вполне можно рассчитывать и на плановые 600 километров в час!

– Отлично! Теперь слушай внимательно. Времени нет. Свяжись с Северским.

– С белоэмигрантом? Зачем?

– У него в ангаре стоит прототип. Сухопутная версия его амфибии, двухместная машина. Помнишь, он показывал?

– Помню. «SEV-3XAR». Но он же сырой…

– Забираем! – яростно рявкнул я. – Пока без покупки. Оформи как образец для изучения. Мне нужна эта машина в Москве. Живьем и как можно быстрее!

– Но зачем нам двухместный истребител? – Яковлев явно окончательно проснулся и «включил конструктора». – Мы же с вами разговаривали и дружно пришли к выводу что это – бесперспективная схема!

– Для спарринга, Александр Сергеевич. Мы устроим собачью свалку. Металлический «американец» против деревянного «ишачка». Нам нужно наглядно показать, что такое устойчивость и обзор. Северский банкрот, он продаст мать родную за наличные. Грузи самолет на ближайший пароход.

– Понял, – в голосе Яковлева прорезались жесткие нотки. – Сделаем. Северский будет счастлив.

– Конец связи.

И я бережно положил тяжелую эбонитовую трубку на рычаг.

– Все в порядке? Удалось обо всем поговорить? – Поскребышев посмотрел на меня сочувственно.

– Более чем, Александр Николаевич, – усмехнулся я, чувствуя, напряжение окончательно отступает, сменяясь холодной злостью. – Передайте Михаилу Моисеевичу привет. Мы готовы к совещанию.

* * *

Следующее утро началось с резкого, требовательного звонка. Не успел я сделать первый глоток чая, как телефон на тумбочке зашелся особым, никогда не сулящим добрых вестей казенным дребезгом.

– Слушаю.

– Товарищ Брежнев? – голос в трубке был сухим, механическим, будто вещал не человек, а телеграфный аппарат. – Это Берзин. Есть разговор.

От этих слов я невольно подобрался. Ян Карлович Берзин, – не тот человек, что звонит по пустякам. Если «Старик» выходит на связь лично, значит, время начало обратный отсчет. Новости из Ленинграда? Уже?

– Доброе утро, Ян Карлович. Где?

– На Знаменке. Через час. Пропуск в бюро пропусков.

– Буду!

* * *

Здание Наркомата обороны встретило меня гулкой тишиной коридоров. Часовой на входе долго сверял мое лицо с фотографией, после чего скупо кивнул в сторону лестницы.

Кабинет Берзина был под стать владельцу: аскетичный, чисто рабочий, лишенный малейших признаков уюта. Лишь карта мира, сейф и заваленный папками стол. Сам «Старик» выглядел пугающе измотанным: под глазами залегли иссиня-черные тени, а серое лицо с глубокими бороздами морщин казалось изваянным из гранита. Он работал на износ, лихорадочно плетя паутину агентурной сети в Европе перед большой войной, которая ощущалась буквально кожей.

Мы пожали руки. Не говоря ни слова, Берзин прошел в угол к умывальнику и до упора вывернул кран. Тяжелая струя воды с гулом ударила в фаянс. Шум воды оставался лучшим щитом от чутких ушей за дверью или «жучков» Ягоды, если у того хватило дерзости сунуться в армейскую святая святых.

– Садитесь, Леонид Ильич, – Берзин вернулся к столу и пододвинул ко мне тонкую серую папку. – Ваша просьба выполнена. Ленинградцы сработали чисто. Вот расшифровка.

Осторожно развернув папку, я вчитался в машинопись на ломкой папиросной бумаге. Стенограмма. Участники: Объект «Л. Н.» и Объект «Я. П.». Николаев и Перельмутер. Будущий убийца Кирова и его странный визитер из оперативного отдела Ленинградского УНКВД.

Медленно читал я сухие строки расшифровки беседы будущего убийцы Кирова и товарища из НКВД, и холод пробегал по коже. С виду – пустой кухонный треп. Николаев, озлобленный ничтожный человечек, буквально захлебывался обидой на весь мир.

«…затирают везде. Партия меня забыла. Денег нет… Я для революции кровь проливал, а они… бюрократы проклятые…»

А следом – вкрадчивый яд Перельмутера:

«Тяжело тебе, Леня. Вижу. Но ты человек исторического масштаба. Просто стена перед тобой глухая. А стены лбом не прошибешь. Тут жест нужен. Громкий жест. Чтобы все содрогнулись».

Дальше – пауза. И снова Перельмутер: «Кстати, Мироныч-то наш, Киров, говорят, совсем без охраны ходит. Демократизм показывает. А ведь один выстрел может всё перевернуть, изменить ход истории…»

– Видите? – Берзин закурил папиросу, глядя на меня сквозь дым. – Пустота. Ни приказов, ни планов, ни передачи оружия. Пьяный треп обиженного жизнью психопата и сочувствующего чекиста. Любой следователь скажет, что состава преступления нет.

– Не скажет он так, Ян Карлович, если не идиот.

В задумчивости я побарабанил пальцами по тексту стенограммы.

– Посмотрите на структуру диалога. Перельмутер не приказывает. Он делает нечто куда более страшное – он формирует доминанту.

Берзин вопросительно поднял брови.

– Это чистая психология, – заметил я, стараясь подбирать термины, понятные человеку тридцатых. – Знаете работы академика Бехтерева по рефлексологии? Или методы иезуитов?

– Допустим…

– Перельмутер работает как опытный кукловод. Он берет фрустрацию Николаева – его злость, обиду – и канализирует ее в одну точку. Внушает мысль, что единственный выход из тупика – это выстрел. Он не говорит прямо: «убей». Зато елейно намекает про «зажравшиеся верха» и «исторический жест». И умело снимает моральный запрет. Это называется «суггестия». Внушение! Николаев верит, что это его собственное решение, но на самом деле ему вложили в голову готовую программу действий, как патрон в барабан.

Берзин долго молчал, слушая шум воды в умывальнике.

– Красиво, – наконец произнес он. – И страшно. Но, вы же понимаете, Леонид Ильич, что к делу это не подшить. Если мы пойдем с этой бумажкой к Хозяину, Ягода нас сожрет. Заявит, что военная разведка лезет в политический сыск, сочиняет небылицы и клевещет на честных сотрудников органов. Доказательств злого умысла нет. Слова к делу не пришьешь.

– А если записать? – спросил я, невольно глядя на телефонный аппарат. – Не на бумагу, а живой голос? Чтобы Сталин услышал этот вкрадчивый тенорок? Интонации тут важнее слов.

Берзин криво усмехнулся и покачал головой.

– Чем, Леонид Ильич? У нас нет вашей… фантастической техники. Мы можем поставить микрофон, вывести провод в соседнюю квартиру. Но писать на что? На восковые валики? На «мягкие» диски для граммофона?

Он постучал костяшкой пальца по столу.

– Один диск – это минута, от силы полторы качественной записи. Потом оператору надо менять пластинку. Будут провалы, шум, треск. Мы получим нарезку из кусков.

Я с досадой прикусил губу. Черт, вот где мое «послезнание» дало сбой. Я гнался за радарами, за моторами, за антибиотиками, а простую вещь – магнитную запись – упустил. Немцы из AEG уже, небось, крутят свои первые «Магнитофоны» с лентой, а мы все еще царапаем иголкой по воску.

Поразмыслив, я тут же понял: граммафон не прокатит. Для фиксации такого диалога важна непрерывность. Поток. Показать, как Перельмутер плетет паутину, как влезает в голову жертвы. Если нарезать это ломтиками по минуте, вся эта магия иезуитства исчезнет. Останутся просто бессвязные фразы, от которых Ягода легко отбрехется. Скажет: «Монтаж, провокация».