Текст книги "Леонид. Время решений (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Лазарь кивнул. Уже уходя, он на секунду задержался возле меня. Короткий, тяжелый кивок – как печать на договоре о ненападении.

Дверь за ним закрылась.

Сталин прошелся по кабинету, явно довольный тем, как разрешился кризис.

– Ловко вы, товарищ Брежнев, – усмехнулся он. – И волки сыты, и овцы… в Сибири.

Он подошел ко мне вплотную, и его лицо вдруг стало по-домашнему мирным.

– Вы сегодня хорошо поработали. И с моторами разобрались, и кадры расставили. Голова у вас ясная.

– Служу трудовому народу.

– Это понятно… Вот что. Приезжайте сегодня вечером ко мне на Ближнюю дачу. Часикам к десяти. Поужинаем, поговорим спокойно. Микоян ужэ согласился, будет. Приходите и вы.

Разумеется, я тут же кивнул. Отказ не принимался.

– И не опазды

вайте, – добавил Сталин, и в глазах его снова заплясали хитрые искорки. – Там вас будет ждать сюрприз.

Глава 12

Ровно в десять вечера к подъезду Дома на набережной беззвучно подкатил черный длинный «Паккард». Водитель – сотрудник гаража ЦК, человек-функция в сером френче, – лишних вопросов не задавал. Ему было достаточно моей фамилии в путевом листе.

Мы скользнули по ночным улицам Москвы, миновали Арбат и вырвались на Можайское шоссе. Город быстро отступил, сменившись темной стеной леса.

Кунцево. Ближняя дача.

Когда я осознавал, куда еду, невольно охватывало волнение. Это был не просто визит к начальству, нет! Это пропуск в «святая святых», в тот мир «ближнего круга», где, собственно, и ковалась история одной шестой части суши. И если в кремлевской квартире Сталина мне уже довелось побывать, то на дачу я ехал впервые.

Машина сбавила ход, сворачивая с шоссе на неприметную асфальтированную дорогу, петляющую среди вековых сосен. Свет фар выхватывал из темноты только рыжие стволы и густой кустарник. Район в это время был довольно малонаселен.

Вскоре показался высокий зеленый забор. Ворота распахнулись мгновенно, стоило «Паккарду» лишь приблизиться – нас ждали.

У крыльца меня встретил Николай Власик. Начальник охраны Сталина был в штатском, но военную косточку не спрячешь ни под каким пиджаком.

– Добрый вечер, товарищ Брежнев, – кивнул он, не протягивая руки. – Проходите. Иосиф Виссарионович в саду.

Выйдя из машины, я с интересом огляделся по сторонам.

Дом меня сразу удивил скромным размером и стилем. Никаких «дворцов диктатора»: передо мной предстало приземистое, выкрашенное в темно-зеленый цвет одноэтажное здание без каких-либо архитектурных украшений. Казалось, архитектор ставил одну цель: сделать так, чтобы дом растворился в лесу, стал невидимкой. Вокруг виднелись следы недавней стройки – чуть поодаль, в темноте, угадывались штабеля досок и кучи песка. Дальше виднелось недостроенное здание в деревянных лесах: кажется, это достраивали служебный корпус.

Сталин встретил меня на боковой веранде. Вождь стоял у перил, одетый по-домашнему просто: легкий полотняный китель без погон, мягкие шевровые сапоги. В руке дымилась неизменная трубка.

– Добрались? – спросил он вместо приветствия. Голос звучал мирно, совсем не так, как днем в Кремле. – Не заблудились?

– Водитель опытный, товарищ Сталин. Довез с ветерком.

– Ну и добро. Пойдемте, покажу хозяйство, пока наши товарищи к столу собираются.

Мы неспешно двинулись по хрустящей гравийной дорожке. Стоял чудесный летний вечер. Несмотря на поздний час, в напоенном запахом хвоей и ночной маттиолы воздухе еще стояли густые синие сумерки. Птицы уже смолкли, зато стрекотание кузнечиков, перемежаемое зудом пролетающего комара, поневоле настраивало на самый умиротворяющий лад. Сталин хозяйским жестом махнул мундштуком трубки в сторону темнеющей прогалины между соснами.

– Здесь, – произнес он с расстановкой, – хочу пруд вырыть. Небольшой. Чтобы вода была, зеркало… Успокаивает. А вон там, на пригорке, беседка встанет. Тэплица тоже будет. Лимоны там разведем, чай будем пить.

Свет фонаря выхватил из темноты забытый на дорожке предмет – детский трехколесный велосипед. Выглядел он трогательно и немного нелепо рядом с суровой фигурой вождя.

Сталин проследил за моим взглядом и едва заметно улыбнулся в усы.

– Светланки транспорт. Не убрала, постреленок…

Носком сапога он аккуратно отодвинул велосипед с прохода.

– Стройка, как видите, еще идет. Шумно, местами мусор еще. Строители, конечно, ворчат, но я решил не ждать. Переехали.

Вождь глубоко, с наслаждением вдохнул густой хвойный воздух.

– В Кремле, сами знаете, камни и пыль вековая. Тяжело там дышать, бэгать ребенку негде. А дочке воздух нужен. Лес нужен. Вот и поторопились.

– Да уж, – поддержал я. – Здоровье детей, это не та вещь, с которой можно ждать конца пятилетки.

– Ну, пойдемте. Гости съезжаются! – произнес Сталин, и мы вошли внутрь дачи.

Обстановка была спартанской, если не сказать казенной. Никакой лепнины, золота или картин в тяжелых рамах. В комнатах стояла добротная, но однообразная мебель – диваны и кресла в белых полотняных чехлах. Словно я попал не в резиденцию вождя, а в очень дорогой, но строгий санаторий ЦК. Под ногами пружинили толстые красные ковры, гасящие звук шагов. Тишина в доме стояла абсолютная, ватная

Первое, что бросилось в глаза – дерево. Много дерева. Стены были обшиты панелями красивого медового оттенка из карельской березы. Присмотревшись, я понял: лака на них нет. Дерево было матовым, бархатистым.

– Не люблю полировку, – заметил Сталин, перехватив мой взгляд. – Блестит, в глаза бьет. Мешает думать. А так – и дэрево чувствуется, и глаз отдыхает…

Мы прошли через Большой зал. В углу чернел концертный рояль, крышка которого, казалось, не поднималась годами. Посредине стоял длинный обеденный стол.

Привыкший подмечать детали глаз автоматически зацепился за кресло во главе стола. Оно ничем не отличалось от остальных по форме, но ножки явно были кустарно надставлены сантиметра на три-четыре. Тот, кто сидел в этом кресле, неизбежно оказывался чуть выше собеседников. Мелочь, но очень красноречивая…. Психология власти, так сказать, в столярном исполнении.

– А здесь я, можно сказать, живу, – Сталин открыл дверь в комнату поменьше.

Это была малая столовая – она же, судя по всему, кабинет и спальня. У стены – диван, застеленный простым пледом.

Рядом на столике – батарея телефонов правительственной связи, черные эбонитовые корпуса которых поблескивали в свете люстры. В буфете за стеклом виднелась простая посуда и, неожиданно, какие-то коробочки с лекарствами.

В углу, у камина, стояла стойка с оружием. Несколько двустволок и хищный, вороненый ствол, который я узнал бы из тысячи: американский винчестер с характерной скобой рычажной перезарядкой.

– Нравится? – усмехнулся Сталин, заметив мой интерес. – Хорошая машинка. Иногда стреляю. Вороны здесь, знаете ли, наглые. Спать мешают.

Он хлопнул себя по карманам, проверяя спички, и кивнул на широкие застекленные двери в глубине комнаты.

– Ну, идемте. Товарищи уже, наверное, заждались. Ужин стынет.

Мы вышли на большую открытую веранду, где уже был накрыт длинный стол.

Июльская ночь окончательно вступила в свои права, накрыв подмосковный лес бархатным куполом. Где-то в кустах самозабвенно стрекотали цикады, но их концерт не мог заглушить напряжения, висевшего над скатертью. Это был не просто ужин. Это был совет богов, спустившихся с кремлевского Олимпа на землю.

Я огляделся. Компания подобралась – впору учебник истории писать.

Вячеслав Молотов в своем неизменном пенсне, с каменным лицом, на котором не дрогнул бы и мускул при виде конца света. Климент Ворошилов, раскрасневшийся, шумный, в расстегнутом кителе. Лазарь Каганович, все еще возбужденный после битвы за брата. Один за другим прибыли Андрей Жданов, Николай Шверник, и Александр Косарев.

Суету вокруг стола прервало появление Анастаса Микояна. Нарком пищепрома, сияя улыбкой, выкатил из темноты сада блестящий, пахнущий свежей резиной двухколесный велосипед.

– Коба, смотри! – громко объявил он. – Светланке привез. Хватит ей на трех колесах позориться, пора на два переходить. Взрослая барышня. Хотел вручить лично, да где она? Бегает?

Сталин, наблюдавший за сервировкой, тяжело вздохнул и махнул трубкой в сторону темных окон детской.

– Спит уже. Отправлена в постель по распорядку. Это нам, старикам, можно полуночничать, а дэтям спать надо.

– Эх, жаль, – Анастас с сожалением прислонил подарок к перилам. – Ну, утром обрадуешь.

– Давай, вручу. Только… посмотрэть надо на поведение, – вождь нахмурился, глядя на никелированный руль. – Непослушный ребенок растет, Анастас. Характер… сложный. Бэз присмотра она. Мне некогда ею заниматься, сам видишь, какая обстановка. А без материнского глаза, сам знаешь… Сорная трава растет.

В его голосе прозвучала такая глухая, стариковская тоска, что за столом на мгновение стало тихо. Тень Надежды Аллилуевой, покончившей с собой два года назад, все еще витала над этим зеленым домом, и даже всесильный хозяин страны был перед ней бессилен.

Последним появился Генрих Ягода. Нарком внутренних дел, в форме генерального комиссара госбезопасности, сидел чуть в стороне. Его тонкие губы кривила вежливая полуулыбка, но глаза, скрытые за стеклами очков, оставались мертвыми. От него веяло холодом, как от открытой двери морозильника.

Сталин сел не во главе стола, как можно было ожидать, а сбоку – на стул, который ничем не отличался от остальных, кроме того, что стоял чуть ближе к графинам. Мне указали на место почти напротив, рядом с Микояном.

– А что-то Николая Ивановича не видно, – вдруг негромко, словно между прочим, спросил Ягода, пока официанты в белых кителях бесшумно расставляли закуски. – Опаздывает товарищ Ежов?

Вопрос был брошен вскользь, но за столом на секунду стало тише. Ягода нервничал. Ежов, секретарь ЦК и куратор органов, был той самой гончей, которую Сталин спустил ему на пятки.

– Приболел Николай, – ответил Сталин, неторопливо накладывая себе пучок свежей зелени. – Легкие шалят, нервы… Мы решили его поберечь. Отправили в Европу, в Вену. Пусть подлечится, наберется сил. Валюту выделили – не жалко. Нам нужны здоровые работники на ответственных постах.

Ягода медленно кивнул, но я заметил, как напряглись желваки на его скулах. Ежова лечат за границей, за казенный счет – значит, берегут. Значит, готовят к чему-то товарища, давно уже курирующего спецслужбы со стороны ЦК…

– Ну, что пить будем, товарищи? – Лазарь Каганович потянулся к бутылке с красочной грузинской этикеткой «Киндзмараули».

Сталин поморщился, словно у него заболел зуб.

– Брось, Лазарь. Поставь это на мэсто!

– Хорошее же вино, Иосиф Виссарионович…

– Ну что ты мнэ говоришь? Это не вино, а компот для гимназисток. Сахар один. Нельзя портить вкус.

– Может, «Мукузани»? – с надеждой спросил Ворошилов, указывая на темную бутылку.

– Тяжелое, – отрезал Вождь. – После еды, с фруктами можно. А за обэдом надо легкое сухое вино.

Он протянул руку и взял неприметную бутылку без всякой этикетки, заткнутую простой корковой пробкой.

– Пейте вот это. Домашнее. «Атенское зеленое». Мне прямо из Гори спецрейсом привозят. Легкое, как утренняя роса, и чистое, как слеза.

Сталин наполнил свой бокал светло-соломенным вином ровно наполовину. Затем взял запотевший хрустальный графин и долил бокал до краев прозрачной жидкостью.

Я перехватил удивленный взгляд Косарева. Комсомольский вожак явно решил, что Вождь «крепит» вино водкой. Но я сразу догадался, что это. Вода. Ледяная ключевая вода. Сталин пил разбавленное вино, как древний грек, чтобы сохранять ясность ума, пока остальные пьянеют и развязывают языки.

Последовав его примеру, я плеснув себе немного «Атенского».

Подали первое. Огненное, густое харчо, от которого поднимался пряный, острый дух.

Сталин взял кусок хлеба, разломил его своими сильными, неторопливыми пальцами и накрошил прямо в тарелку. Затем накрыл её сверху другой тарелкой, как крышкой.

– Пусть постоит минуту, – пояснил он, заметив мой взгляд. – Хлеб дух должен набрать, распариться. По-крестьянски.

В этом простом, грубоватом жесте было что-то завораживающее. Жест человека, который знает цену хлебу и теплу. Я, не мудрствуя лукаво, повторил за ним – благо, крестьянское детство было и у меня. Сталин одобрительно хмыкнул в усы.

– А теперь – главное, – торжественно объявил Вождь, когда с супом было покончено.

Двое дюжих парней внесли огромный дымящийся котел и водрузили его в центр стола. Сталин лично снял тяжелую крышку.

Аромат тушеной баранины, баклажанов, помидоров и чеснока накрыл веранду плотным облаком.

– Мое изобретение, – с гордостью произнес он. – Называется «Арагви». Налетай, пока горячее.

Анастас Микоян, сидевший рядом со мной, чуть прищурился. Он, выросший на Кавказе, прекрасно видел, что в котле – классический, всем известный «чанахи». Никакого изобретения тут не было и в помине. Но Анастас был мудр и знал, когда надо помолчать.

– Замечательно, Иосиф Виссарионович! – воскликнул он, вдыхая аромат. – Какой запах! Настоящий шедевр, язык проглотишь!

– Пробуйте, пробуйте, – довольно кивал Сталин, накладывая себе дымящуюся массу.

Ужин перетек в фазу тостов и разговоров. Звон вилок, бульканье вина, гул голосов. Напряжение немного отпустило, размытое вином и сытостью.

В какой-то момент Ягода поднял свою рюмку, глядя на меня поверх стола. Стекла его очков блеснули, отражая свет лампы.

– Предлагаю выпить за успех нашей миссии в Америке, – произнес он своим тихим, вкрадчивым голосом. – И лично за товарища Брежнева. За то, что он там… увидел. И что привез. Надеюсь, не только фотографии?

В его тоне прозвучал едва уловимый, но отчетливый намек. Похоже, он уже слышал про историю с Михаилом Моисеевичем, и догадался, откуда ветер дует.

Ну и хорошо. Пусть знает – у меня тоже есть возможности «опрокинуть» неудобную мне фигуру.

Слегка улыбнувшись этой мысли, я спокойно поднял свой бокал с разбавленным вином.

– За технологии, Генрих Григорьевич. За то, что делает нас сильнее.

Мы чокнулись, и звон хрусталя прозвучал как скрещение клинков.

Вскоре вино и сытость сделали свое дело – напряжение за столом начало таять, уступая место той особой атмосфере «мужского клуба», когда серьезные люди позволяют себе расстегнуть верхнюю пуговицу френча.

Беседа за столом текла прихотливо, не признавая ни рангов, ни географических границ, перескакивая с континента на континент, как камушек, пущенный умелой рукой по воде. Обсуждали Горького, Мандельштама, Вертинского.Только что Ворошилов с жаром расспрашивал меня о калифорнийских садах – правда ли, что там ставят под апельсиновыми деревьями нефтяные печки, чтобы спасать урожай от заморозков? – и тут же, не меняя интонации, разговор переметнулся к нефтяным вышкам Баку и проблемам глубокого бурения на Каспии. Вспомнив про Голливуд, Косарев шутил по поводу длины юбки Мэри Пикфорд а на другом конце стола этот легкий треп тонул в обсуждении последних новостей из Синьцзяна, где наши «алтайские добровольцы», натянув белогвардейские погоны прямо сейчас рубили в капусту отряды мятежных дунган.

Тени литературы тоже витали над верандой, причудливо смешиваясь с табачным дымом. Анастас Микоян был в ударе.

– Нет, вы послушайте! – он размахивал вилкой, рисуя в воздухе невидимые конструкции. – Это же фантастика! Кафетерий-автомат «Хорн энд Хардарт». Заходишь – ни души. Вдоль стен – ячейки под стеклом, как в камере хранения. Бросаешь никель в щель, поворачиваешь ручку – щелк! Окошко открывается, а там – вишневый пирог. Горячий! Или сэндвич.

– И что, совсем без официантов? – недоверчиво переспросил Ворошилов, отправляя в рот кусок баранины. – А кто подает?

– Никто! Сам берешь. Ни хамства, ни чаевых, ни ожидания. Коммунизм за пять центов! – рассмеялся Микоян. – Я когда увидел, сразу подумал: вот бы нам такие на заводах поставить. Рабочий сунул монету – получил обед. Экономия времени колоссальная.

– Бездушный конвейер, – скептически буркнул Молотов, поправляя пенсне. – Человеку общение нужно.

– Человеку, Вячеслав, нужно, чтобы в суп не плевали и сдачу не обсчитывали, – заметил Сталин, внимательно слушавший рассказ. – Автомат не ворует и не хамит. Это нам подходит. Изучи вопрос, Анастас. Может, купим пару таких машин для Москвы.

Вождь отложил трубку и перевел взгляд на меня.

– Анастас все про пироги рассказывает. А вы, товарищ Брежнев? Что вам запомнилось, кроме заводов? Как там… быт? Нравы?

Я понял, к чему он клонит. Сталин уже знал про ту историю с «подсадной уткой». А вот остальных товарищей стоило проинформировать.

– Быт разный, товарищ Сталин. Но расслабляться там нельзя. Даже в отеле.– Был случай в Чикаго. Захожу в номер, а там – горничная. Красивая, молодая. Дверь за собой на ключ запирает, духи дорогие, «Шанель». Глазами стреляет, намекает на «дополнительный сервис».

Ягода, до этого молча ковырявший вилкой в тарелке, поднял голову. На его тонких губах заиграла едва заметная, понимающая улыбка. Он знал. Наверняка читал донесения наружного наблюдения – своих агентов или людей Берзина. Его взгляд говорил: «Ну-ну, излагай свою версию. Посмотрим, как выкрутишься».

– И что же вы? – с интересом спросил Ворошилов.

– Выгнал, – просто ответил я. – Проверил на вшивость. Слишком гладко все было: духи не по зарплате, поведение наглое. Явная провокация. Либо шантаж, либо попытка вербовки.

Сталин медленно кивнул. Лицо его стало серьезным.

– Вот, – он поднял палец. – Это называется бдительность. Враг ищет слабину. Щель в броне. Михаил Моисеевич расслабился, решил, что он турист на отдыхе. И попал в капкан. А товарищ Брежнев понял, что он на фронте. Даже в спальне.

Лазарь Каганович, сидевший напротив, мрачно уткнулся в тарелку, принимая упрек в адрес брата, но промолчал.

От шпионажа разговор постепенно перетек в геополитику.

– А что на Востоке? – сменил тему Молотов. – Как там наш «китайский друг» Шэн Шицай?

Западный Китай в 1934 году был пороховой бочкой, на которой сидел наш ставленник – губернатор Шэн Шицай. Советский Союз фактически прибрал этот огромный регион к рукам: наши «алтайские добровольцы» (кадровые части РККА, переодетые в белогвардейскую форму) громили противников дубаня, а взамен мы получали сырье.

– Синьцзян наш, – веско сказал Сталин. – Шэн держится. Мы ему помогаем, он нам платит. Шерсть, хлопок, скот. Геологи нефть ищут.

– Шерсть – это хорошо, – вклинился я, чувствуя момент. – Но, товарищ Сталин, в горах Синьцзяна лежит кое-что поважнее овечьей шкуры.

– Золото? – спросил Ворошилов.

– Вольфрам.

За столом стало тихо.

– Насколько я знаю, там богатейшие месторождения, – продолжил я. – А у нас дефицит. Без вольфрама мы не сделаем ни твердых резцов для танковых заводов, ни сердечников для бронебойных снарядов. Сейчас, пока Шэн Шицай нам друг, надо вывозить руду подчистую. Создавать стратегический запас.

– Это дело, – одобрил Сталин. – Снаряды нужны. Если там есть металл – заберем.

– И еще… – я сделал паузу, рискуя показаться фантазером. – Там есть уран. Тяжелый и очень ценный металл.

– Уран? – удивился Молотов. – Это же отходы. Мусор радиевый. Зачем нам возить породу через горы?

– Для энергетики, – осторожно сказал я. – В будущем. Наука не стоит на месте, Вячеслав Михайлович.

Сталин скептически хмыкнул.

– Не время фантазировать, товарищ Брежнев. Будущее – это хорошо, но нам сегодня воевать надо. Вольфрам берите. А «камни будущего» пусть пока полежат.

Не став спорить, я уткнулся в тарелку. Похоже, тяжело будет пробить урановый проект.

Для них, людей тридцатых, уран был просто тяжелым, пожароопасным и бесполезным шлаком. Потом, лет через шесть-семь, физики придут к Вождю с безумными глазами и формулой цепной реакции, и этот «отход» будут искать днем с огнем. Запастись бы этой штукой заранее! Только – как убедить развивать урановую промышленность заранее? Так, чтобы к нужному моменту у нас урана были полные амбары…

Разговор еще долго витал туда-сюда, перескакивая с темы на тему, как это часто бывает в подвыпивших компаниях. С интересом я наблюдал за происходящим за столом.

Формально Сталин был здесь лишь «первым среди равных». Рядовой член Политбюро, секретарь ЦК. Он не сидел во главе стола, – его кресло на наставленных ножках стояло сбоку – не носил маршальских звезд, сам наливал вино соседям и шутил, подкладывая себе харчо. Но эта демократичность была лишь иллюзией.

Его слово, даже сказанное шепотом, обладало весом уранового стержня. Стоило ему вынуть трубку изо рта и начать говорить – негромко, с сильным акцентом, подбирая простые русские слова, – как многоголосый гул за столом обрывался мгновенно. Генералы, наркомы, идеологи замолкали на полуслове, поворачивая головы к своему магнитному полюсу. Никто не перебивал его, никто не осмеливался настаивать на своей правоте. Если Вождь начинал о чем-то упорно спорить, с ним в конце концов обязательно соглашались. Возражения умирали в зародыше, растворяясь в воздухе вместе с дымом его «Герцеговины Флор».

Здесь, на этой зеленой веранде, под стрекот кунцевских цикад, я физически ощущал, как кристаллизуется абсолютная власть. Власть, которая не нуждается в антураже. Ей достаточно просто… быть.

Наконец, вино было выпито, желудки набиты, разговор постепенно иссяк.

– Ну, будет о делах, – Сталин отложил салфетку и грузно поднялся из-за стола. – Голова должна отдыхать. А лучший отдых – это искусство. Пойдемте, отвлечемся.

Он махнул рукой в сторону застекленной веранды.

– У меня для вас сюрприз – советская комедия. Товарищ Шумяцкий прислал копию. Говорят, очень смешное кино.

Мы перешли на другую веранду – закрытую, превращенную в импровизированный кинозал. Вдоль стены стояли ряды мягких, глубоких кресел, а в углу, на специальном возвышении, уже стрекотал холостым ходом передвижной кинопроектор, заряженный огромной бобиной. На противоположной стене белел туго натянутый экран.

Жданов, отвечавший в партии за культуру, шел рядом с Вождем и с важным видом пояснял:

– Советский кинематограф, Иосиф Виссарионович, делает качественный скачок. Мы уходим от немой пантомимы. Теперь слово становится оружием агитации.

– Посмотрим, какое там слово, – буркнул Сталин, усаживаясь в первом ряду. – Садитесь, товарищи. Механик, давай!

Свет погас. Луч проектора, прорезав сизый табачный дым, ударил в экран.

Пошли титры: «Веселые ребята». Джаз-комедия.

С первых же кадров стало ясно: это бомба. После тяжеловесных, идеологически перегруженных драм, к которым привык советский зритель, с экрана хлынула безудержная, хулиганская энергия. Леонид Утесов, Любовь Орлова, джаз, драки, погони…

Зал оживился. Немудреные шутки находили самую благодарную аудиторию. Сцена с извлечением живой рыбы из плавок вызвала гомерический хохот. Даже каменный Молотов заулыбался, поправляя пенсне. Ворошилов хохотал в голос, хлопая себя по коленям, когда на экране стадо коров и коз под звуки марша вламывалось в банкетный зал, круша столы и поедая цветы.

Сталин тоже смеялся. Ему явно нравилась эта сцена – погром чванливого буржуазно-нэпманского быта, устроенный простыми животными. Он вытирал выступившие от смеха слезы и довольно кивал.

Только Ягода сидел неподвижно, вежливо кривя губы в нужных местах, но его глаза оставались холодными стекляшками. Ему этот балаган был чужд.

Мне, видевшему это фильм несколько раз, интересно было не происходящее на экране, а, скорее, реакция зрителей. Картина, определенно, нравилась, и одной из главных причин был звук. Это был не тапер, бренчащий на пианино в углу! Полноценная, синхронная звуковая дорожка резко меняла восприятие происходящего на экране. Голоса актеров, музыка Дунаевского, мычание коров, звон битой посуды – всё сливалось в единый, непрерывный поток.

Сама история и актерский состав тоже были хороши. Столбовая дворянка Орлова прекрасно играла простушку–домработницу, еврей Утесов – блондина-пастуха. Все снято, в общем-то, по голливудским лекалам. Товарища Александрова можно поздравить. Только вот нет голливудского темпа: в американской Фабрике Грез каждая студия такого рода картины клепает по одной в месяц. Надо будет это как-то изменить…

Фильм закончился под бравурный марш. Вспыхнул свет.

– Хорошо! – вынес вердикт Сталин, раскуривая потухшую трубку. – Весело. Будто месяц в отпуске побывал. Полезное кино, жизнеутверждающее. Орлова – молодец, наш человек. И Утесов… хоть и одэссит, а поет душевно.

– Звук меняет всё, товарищи, – глубокомысленно заметил Жданов. – Великий Немой умер. Да здравствует звуковое кино!

– Да, слышно каждую ноту, – поддержал Микоян. – Америка отдыхает! Наш джаз лучше!

Пока вожди обсуждали достоинства советской комедии, я подошел к проектору, с интересом наблюдая, как механик, – молодой парень из охраны, – сноровисто сматывал пленку обратно на бобину.

И тут меня словно током ударило.