Текст книги "Леонид. Время решений (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

– Второе. «Зеленая улица». Ресурсы. Моторы М-25 в первую очередь. И авиапушки нужны. ГУАП будет сопротивляться, Туполев скажет – нецелесообразно, тяжело…

– А ты Туполева ко мне отправляй, – хищно усмехнулся Ворошилов, поправляя портупею. – Я ему объясню про целесообразность. Если этот «танк» полетит и будет держать пулю – я тебе, Брежнев, лично орден на грудь повешу. И Поликарпову тоже, хоть он мужик и вредный.

– Полетит, – твердо сказал я. – Уверен, к следующей весне опытный образец будет на Ходынке.

– Добро. – Маршал протянул руку. Рукопожатие у него было железное. – Действуй. Я прикрою. А танки… танки тоже давай подтягивай. Одной авиацией сыт не будешь.

Он развернулся и зашагал по коридору – уже не как человек, бегущий от проблем, а как командир, увидевший направление для атаки. Ну а я перевел дух.

Самый опасный враг моей реформы только что стал ее главным лоббистом. Теперь у «штурмовика» была «крыша» на самом верху. Осталось всего ничего – построить самолет, который еще никто в мире не строил. Ну а мне предстояло выбить жилплощадь у Енукидзе.

* * *

На следующий день я был в его приемной. Если кабинет Сталина напоминал келью аскета, а Самсонова – бухгалтерию, то владения Авеля Енукидзе больше всего походили на приемную восточного падишаха, невесть как затесавшуюся в пролетарский Кремль.

Едва переступив порог, я утонул в персидском ковре. Ворс был таким густым, что шаги глохли, словно в вате. В воздухе висел не запах казенной мастики и дешевого табака, а густой, бархатный аромат свежемолотого кофе и благородных гаванских сигар. На стенах вместо графиков выплавки чугуна висели пейзажи в золоченых рамах – явно из тех, что конфисковали у «бывших», но не успели продать за границу.

Авель Софронович Енукидзе, секретарь ЦИК и крестный отец кремлевского быта, поднялся мне навстречу. Благообразный, с пышными седыми усами и мягкими, по-отечески добрыми глазами, он совершенно не вязался с образом партийного функционера. Скорее – добрый дядюшка, приехавший из Тифлиса с гостинцами.

– Дорогой Леонид Ильич! – он раскинул руки, словно хотел меня обнять. – Наслышан, наслышан о ваших подвигах. И в Америке, и здесь. Проходите, садитесь. Кофе? Настоящий, бразильский.

– Не откажусь, Авель Софронович.

Пока секретарша в накрахмаленном передничке (тоже деталь, немыслимая у Сталина) расставляла фарфор, Енукидзе рассматривал меня с благожелательной улыбкой.

– Самсонов звонил, – начал он, когда дверь за девушкой закрылась. – Говорит, вы к нам с просьбой. Квартирный вопрос?

– Так точно. Мой помощник, Дмитрий Устинов. Талантливейший инженер, начальник штаба по металлургии. А живет у меня в кабинете на диване. Семья в Ленинграде. Не по-людски это.

Енукидзе покачал головой, пригубив кофе.

– Не по-людски. Золотые слова. Мы требуем от людей титанического труда, а спать укладываем на гвозди.

Он придвинул к себе бланк ордера, который я принес, и, даже не читая, размашисто расписался.

– Дом на набережной. Третий подъезд. Две комнаты. Хватит ему?

Тут я, мягко говоря, удивился. Вообще-то у меня самого двухкомнатная квартира на набережной! Самсонов за эти метры удавился бы, а Авель раздавал их как конфеты.

– Более чем. Спасибо, Авель Софронович.

– Не за что. – Он небрежно отодвинул бумагу. – Для хорошего человека не жалко. У нас, Леонид Ильич, не так много талантов, чтобы гноить их в бытовой неустроенности. Кадры нужно беречь. Их нужно… баловать.

Он откинулся в глубоком кресле, раскуривая сигару. Дым поплыл к потолку сизыми кольцами.

– Кстати, о талантах. Самсонов мне еще кое-что рассказал. Про «Студебеккер».

– Машина передана в гараж ЦК. Все оформлено! – стараясь не выдать охватившего напряжения произнес я.

– Знаю, знаю, – Енукидзе помахал сигарой. – Широкий жест. Красивый. Самсонов в восторге, говорит – настоящий коммунист. Отдал, мол, свою игрушку народу…

Авель Софронович наклонился вперед, и его добрые глаза вдруг стали пронзительно-умными.

– Но мы-то с вами понимаем, Леонид Ильич… Что вас просто вынудили к этому.

– Не то чтобы вынудили… – начал я осторожно. – Просто без бензина она бесполезна.

– Вот именно! – подхватил Енукидзе. – Система. Она устроена так, что не терпит ничего личного. Она хочет, чтобы все ходили в одном строю, носили одинаковые шинели и ели из одной миски. Даже такие люди, как вы. Люди, которые двигают прогресс.

Он вздохнул, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу.

– Мы превращаем страну в казарму, Леонид Ильич. Вечная мобилизация, вечный бой, аскетизм… А люди хотят просто жить. Вы же видели Америку. Видели Европу. Там – цивилизация. Комфорт. Уважение к личности. А мы? Мы скатываемся в какое-то мрачное средневековье, только с тракторами.

Я молчал, делая вид, что увлечен кофе. Разговор принимал опасный оборот. Такие речи в тридцать четвертом тянули на 58-ю статью. Но Енукидзе говорил спокойно, уверенно, словно проверяя меня на прочность.

– Есть мнение… – он понизил голос, – и его разделяют очень серьезные товарищи, и в Политбюро, и среди военных… что гайки перекручены. Нельзя вечно держать народ в страхе и нищете. Пора возвращаться в семью цивилизованных народов. Менять курс. Становиться нормальной страной, а не осажденной крепостью.

«Странный разговор, – подумалось мне. – Классический „правый уклон“. Похоже, этот тип видит во мне технократа-западника, любителя красивой жизни, которого обидела система, отобрав машину. И думает, что я стану союзником».

– Я инженер, Авель Софронович, – сказал я, стараясь звучать нейтрально. – Мое дело – самолеты строить, а не политику обсуждать.

Енукидзе мягко улыбнулся, но в этой улыбке проступил холод.

– В наше время, дорогой мой, нельзя быть «просто инженером». Особенно вам.

Он встал, прошелся по мягкому ковру к окну, за которым виднелись кремлевские ели.

– Я получил верные сведения… Ваша бурная деятельность нажила вам много врагов. Ваша карьера, а возможно и голова, сейчас висит на очень тонком волоске. И нож над ним уже занесен!