Текст книги "Леонид. Время решений (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 15

Две недели пролетели в бешеном ритме. Накопившиеся за время командировки дела обрушились на меня лавиной: совещания в Наркоматах, бесконечные согласования, записки в Политбюро, визиты на заводы. Бюрократическая машина страны перемалывала мое время, как жернова – зерно. Но оно того стоило. Орджоникидзе подписал распоряжение о приоритетном снабжении авиазаводов дюралем. Швецов получил директорские полномочия в Перми, Климов – в Рыбинске. Запорожские конструкторы поехали в Пермь, на усиление швецовского КБ, а Микулин, скрепя сердце, занялся высотной версией «Испано-Сюизы». В общем, все завертелось.

Но без одного звена вся конструкция оставалась хрупкой. Без живого доказательства того, что «американский путь» – не кабинетная фантазия, а работающая реальность.

Звонок внутреннего телефона вырвал меня из задумчивости. Оказалось, звонили с поста охраны.

– Леонид Ильич, к вам товарищ Яковлев. Прибыл из Ленинграда.

Сердце ёкнуло. Наконец-то!

– Выпишите пропуск. Пусть заходит. Немедленно!

Дверь распахнулась, и в кабинет вошёл Александр Яковлев. Загорелый, помолодевший, с блеском в глазах – он выглядел так, будто вернулся не из изматывающей командировки, а с курорта. Впрочем, для настоящего конструктора работа над любимым делом и есть лучший отдых.

– Здравия желаю, Леонид Ильич! – он широко улыбнулся, протягивая руку. – Привёз вам гостинцев из-за моря.

– Садись, Александр Сергеевич, докладывай.

Яковлев опустился на стул напротив, достал из портфеля пухлую папку.

– Всё по плану. Продувки в трубе НАКА полностью подтвердили наши расчёты. Выбранный профиль крыла и схема «обратная чайка» дают прекрасную аэродинамику. Отсутствие интерференции между крылом и фюзеляжем дает прибавку в двенадцать километров в час. Бесплатно! Просто за счёт аэродинамики. Работающая обшивка держит нагрузки, как мы и предполагали. Пришлось, конечно, кое-что подправить – законцовки крыла, форму воздухозаборника радиатора.

Он раскрыл папку, показывая графики и фотографии.

– Но главное – вот.

Следующая бумага оказалась коносаментом из ленинградского порта.

– Груз прибыл одним пароходом со мною. Самолёт Северского СЕВ-3. Двухместный истребитель. Разобран, упакован в ящики. Завтра будет в Москве. С ним же едут ящики с нашим макетом.

Последняя новость порадовала меня не меньше, чем прибытие самого Яковлева. Имея полноразмерный макет, мы можем начать изготовление опытного самолета. Силовая схема давно готова, агрегаты подобраны и ждут своего часа.

А самолет Северского – это вообще джекпот. Не чертежи, не теории – живой, осязаемый аргумент. Металлический хищник, который можно потрогать руками, поднять в воздух, сравнить с нашим деревянно-полотняным «ишачком».

– Отлично, Саша. Просто отлично.

Рука потянулась к телефону.

– Устинов? Срочно. Груз с маркировкой «Северский», прибывающий из Ленинграда, немедленно перебросить на Ходынку. На территорию Завода номер один. Вскрывать только в моём присутствии. Выполняй.

Положив трубку, повернулся к Яковлеву.

– Завтра едем на завод. Пора встряхнуть это сонное царство дерева и полотна.

* * *

На следующее утро мой вишнёвый «Студебеккер» притормозил у проходной Авиазавода № 1. Охрана, уже привыкшая к диковинной машине, козырнула без лишних вопросов.

Ходынка встретила привычной симфонией: гулом моторов на испытательном поле, визгом фрез в механическом цехе, густым запахом эмалита и авиационного лака. Здесь, на этих квадратных километрах, билось сердце советской истребительной авиации. Вот только билось оно вчерашним ритмом. Наш старейший авиазавод, устроенный еще до революции на базе велосипедной фабрики «Дукс», мог похвастаться самыми квалифицированными работниками в нашей авиационной отрасли, и… очень консервативными взглядами на авиапроизводство.

У сборочного цеха уже ждали. Директор Воронин – грузный, с настороженным взглядом человека, чувствующего ветер перемен. Рядом – главный инженер Дементьев и начальник производства Гудков – родной брат того самого Гудкова, что в известной мне истории участвовал в создании ЛаГГа. Инженерная верхушка завода, привыкшая к размеренному течению плановых показателей.

– Товарищ Брежнев, – Воронин первым шагнул навстречу, протягивая руку. – Рады видеть. Груз доставлен, ящики в третьем ангаре.

– Пойдёмте.

Ангар был залит солнечным светом, падавшим через высокие окна. В центре, на деревянных козлах, громоздились три огромных ящика из светлой американской сосны. Рядом, ожидая команды, топтались рабочие с ломами и гвоздодёрами.

– Вскрывайте, – кивнул старшему. – Аккуратно. Гвоздодёром, не ломами.

Доски затрещали. Посыпались опилки, пахнуло консервационной смазкой. Когда упала передняя стенка первого ящика, в ангаре повисла тишина.

Даже в разобранном виде самолёт Северского производил впечатление. Серебристый фюзеляж, отливающий холодным металлическим блеском. Крылья с характерным изломом, упакованные отдельно. И главное – обшивка. Идеально гладкая, словно отполированная, без единой выступающей заклёпки.

Подойдя вплотную, провёл ладонью по дюралевой поверхности. Холодная, как змеиная кожа. И такая же совершенная.

– Видите? – обернулся к заводским. – Потайная клёпка. Ни одна головка не торчит. Воздух обтекает эту машину, как вода – рыбу.

Воронин переглянулся с Дементьевым. Оба выглядели озадаченными.

– Разрешите взглянуть, товарищ Брежнев? – главный инженер шагнул ближе, профессионально ощупывая стыки панелей. – Хм. Зенкованные отверстия… Заклёпки с потайной головкой… Это же какая точность нужна!

– Именно. А теперь пойдёмте.

Мы прошли в соседний цех, где на стапелях стояли два полусобранных опытных И-16. Приземистые, лобастые машины с характерной «гофрой» на капотах. Рабочие, склонившись над фюзеляжами, деревянными киянками выколачивали какие-то детали.

– Смотрите внимательно.

Подведя инженеров к ближайшему «ишачку», указал на обшивку металлического капота двигателя.

– Вот ваша работа. Видите заклёпки? Торчат, как прыщи на подростковой физиономии. Каждая – это сопротивление воздуха, а значит – потерянные километры скорости. А здесь…

Моя рука скользнула по деревянному борту И-16

– Перкаль на эмалите. Ткань, пропитанная лаком. На скорости свыше четырёхсот она начинает «дышать», вибрировать. Теряем ещё десять-пятнадцать километров.

Воронин побагровел.

– Товарищ Брежнев, мы работаем по утверждённой технологии! Чертежи Поликарпова…

– Чертежи Поликарпова – это вчерашний день, – жёстко оборвал его. – Надо отходить от этого старья, переключаться на новые стандарты,культуру производства и правильное оборудование. Которое мы начинаем внедрять прямо сегодня.

Из портфеля появилась папка с технической документацией – та самая, что везли через океан.

– Гидравлические прессы для штамповки обшивки. Оснастка для потайной клёпки. Плазово-шаблонный метод раскроя. Всё это уже едет из Америки. Ваша задача – подготовить площади и людей.

Дементьев склонился над чертежами, жадно впитывая информацию. В его глазах загорелся профессиональный азарт.

– «Резиновый штамп»… – пробормотал он. – Очень интересно! Никакой ручной выколотки. Деталь за деталью, серийно…

– Именно. ЭНИМС получит задание на копирование прессов. Наркомтяжпром обеспечит металл. А вы, товарищ Воронин, – повернулся к директору, – обеспечите внедрение. Лично отвечаете.

Директор судорожно сглотнул, но кивнул.

– Сделаем, товарищ Брежнев.

– И вот ещё что.

Подойдя к разобранному «Северскому», похлопал ладонью по фюзеляжу.

– Через неделю эта машина должна летать. Соберёте, облетаете, доложите. А потом мы устроим показательный бой. Ваш деревянный «ишачок» против этого металлического американца. И посмотрим, чья школа права.

В ангаре повисла тишина. Заводские переглядывались, не решаясь возразить. Яковлев едва заметно улыбался, понимая мой замысел.

Через шесть дней самолет Северского был полностью собран и облетан. Александр Николаевич догадался положить в ящики инструкции на русском языке – правда, старорежимном, с «ятями» – но все равно, очень пригодившиеся нашим рабочим и техникам.

* * *

Совместные испытания были назначены на 22 июля. Центральный аэродром имени Фрунзе встретил нас предрассветной тишиной. Солнце едва показалось над горизонтом, заливая лётное поле косыми лучами. Аэродромные «колдуны» – конусообразные, похожие на большие «чулки» тканевые рукава, закреплённые на вертикальном стержне – едва-едва колыхались под утренним ветром. Идеальная погода для полетов: штиль, высокая, «сто на сто» видимость, и ни единого облачка.

На наблюдательной площадке у кромки поля собралась вся верхушка советской авиации. Яков Алкснис, командующий ВВС РККА, стоял чуть впереди, заложив руки за спину. Рядом – массивная фигура Туполева, прибывшего сейчас в статусе главы ГУАП. А чуть поодаль, нервно теребя кепку, топтался Николай Поликарпов.

«Король истребителей» выглядел будто бы постаревшим. Под глазами залегли тени, лицо осунулось. Видно было, как сильно переживал он за успех поединка. Зато Чкалов был в ударе. Комбриг стоял у своего И-16, похлопывая ладонью по голенищу сапога, и излучал такую уверенность, что она казалась почти осязаемой. На меня он смотрел с плохо скрытой насмешкой.

– Ну что, товарищ Брежнев, – Алкснис повернулся ко мне, – покажете свой американский цирк?

– Покажу, Яков Иванович. Только это не цирк. Это будущее.

Командующий скептически хмыкнул.

– Посмотрим. Валерий на «ишачке» любого в узлы завяжет. Даже вашу заморскую игрушку.

На другом конце поля, серебристый и хищный, застыл «Северский». Рядом с ним казался маленьким даже рослый Томас Сузи – эстонец, один из лучших испытателей НИИ ВВС. Спокойный, методичный профессионал с жестким лицом – именно такой мне и был нужен.

Наконец, все было готово. В кабину воздушного стрелка СЕВ-3 сел один из аэродромных техников. Пулемета, разумеется, не было, поэтому он под шутки и смех присутствующих прихватил с собой ручку от швабры – изображать ствол оборонительной пулеметной точки.

Взревели моторы. Оба самолёта начали разбег.

И-16 оторвался от земли первым – легко, почти игриво. Чкалов сразу заложил крутой вираж, демонстрируя возможности машины. «Ишачок» и впрямь казался невероятно маневренным: он буквально плясал в воздухе, словно привязанный к невидимой нитке.

«Северский» набирал высоту иначе – мощно, уверенно, без лишних движений. Свист воздуха об идеальные зализы крыла долетал даже до земли, сливаясь в ровный, плотный гул.

– Начали, – негромко произнёс Алкснис.

Чкалов атаковал первым. Он свалил машину в пике, стремительно сокращая дистанцию, и попытался зайти американцу в хвост. Классический манёвр, отработанный до автоматизма.

Вот только «Северский» не стал крутить виражи. Сузи плавно потянул ручку на себя, уходя вверх. Мотор взревел на форсаже, и тяжёлая машина свечой полезла в небо.

– Вертикальный маневр… – прошептал кто-то за спиной.

– Ничего-ничего! – успокоительно отвечал Алкснис. – Все равно дело закончится на виражах. Рано или поздно воздушный бой переходит в маневренную плоскость. Всегда так было и будет, что бы не думали себе некоторые товарищи!

Тем временем в воздухе Чкалов рванул следом. На секунду показалось, что он достанет – «ишачок» карабкался вверх с яростным упорством бульдога. Но «Северский» набирал высоту быстрее. Разрыв увеличивался с каждой секундой.

А потом Сузи перевернулся через крыло и спикировал прямо на Чкалова.

Теперь уже комбриг оказался в роли дичи. Он заложил немыслимый вираж, пытаясь уйти из-под удара, и на мгновение ему это удалось. Но в кабине «Северского» сидел не только пилот.

Задний стрелок. Вторая пара глаз, вторая пара рук на гашетке. Куда бы ни метнулся Чкалов, турель следовала за ним, держа «ишачка» на прицеле.

– Смотрите, Яков Иванович, – негромко произнёс я специально для Алксниса. – В реальном бою стрелок уже трижды расстрелял бы Валерия Павловича. На каждом заходе.

Командующий ВВС молчал, не отрывая взгляда от неба.

Бой продолжался ещё минут пятнадцать. Чкалов бился отчаянно, выжимая из своей машины всё, на что она была способна. Действительно, после нескольких «горок» и боевых разворотов истребители сцепились в «собачьей свалке» на виражах. Здесь, в горизонтальных маневрах, самолёты шли почти вровень – тут «ишачок» не уступал. Но стоило американцу уйти на вертикаль или просто разорвать дистанцию за счёт скорости, как преимущество И-16 испарялось.

Финальный проход Сузи сделал на бреющем, пронёсшись над самыми головами наблюдателей. Рёв мотора, плотный гул металлической обшивки – и серебристая машина ушла на второй круг, заходя на посадку.

И-16 сел следом. Рядом с блистающим некрашеным дюралем «Северским» он выглядел маленьким и каким-то… вчерашним.

Самолеты еще не успели приземлиться, а мы уже вовсю обсуждали результаты боя. Они были печальны.

Самолет Северского представлял из себя двухместный истребитель с задней оборонительной точкой. И на вертикальном маневре, и на виражах он примерно соответствовал И-16. Скорость машины Северского тоже оказалась примерно равна скорости И-16.

Но при этом «американец» имел дальность полета в 3000 километров, был в полтора раза тяжелее, и нес заднюю оборонительную точку! То есть во «вспомогательных» характеристиках СЕВ-3 превосходил И-16 на две головы.

В результате, даже если на виражах И-16 заходил ему в хвост, скорее всего, он был бы сбит стрелком задней огневой точки до того, как сам смог бы открыть огонь.

– А я говорил, что надо развивать тяжелые истребители! – наставительно втолковывал Алкснису Туполев. – Вы видите, каков результат?

Чкалов выпрыгнул из кабины ещё до полной остановки мотора. Лицо его пылало – то ли от перегрузок, то ли от злости, а комбинезон потемнел от пота. Судя по всему, он прекрасно понял расклад.

– Это не равный бой! – рявкнул он, срывая шлем. – С пулеметной точкой сзади любой бы справился! Дайте мне такую же машину – и посмотрим!

– Так что, товарищ Чкалов, СЕВ-3 – хороший самолет? – уточнил Алкснис. – Двухместные истребители лучше одономестных?

– Нет! – запальчиво выкрикнул он. – Это не самолёт, а утюг с мотором!

– Валерий Павлович, – сухо и ровно ответил я, – «утюг» только что дал вам сто очков вперед и не поперхнулся. В будущей войне крутить петли будет некогда. Нужно догнать и убить. А ваш «ишачок» толком не смог ни того, ни другого. Зато его самого могли расстрелять раз пять.

Чкалов шагнул ко мне, сжимая кулаки. На секунду показалось, что он сейчас ударит. Но комбриг сдержался, только желваки заходили под кожей.

Подошел Томас Сузи. Все набросились на него с расспросами. Судя по всему, истребитель Северского ему понравился.

– Самолет в управлении легок, предсказуем, чувствуется высокая культура производства. Приборы расположены удобно, больших замечаний к конструкции у меня нет! – резюмировал он.

Алкснис долго молчал, глядя на остывающий «Северский». Потом медленно повернулся к Поликарпову.

– Товарищ конструктор, – мрачно произнёс он, – И-16 в таком виде ВВС не нужен. Судя по всему, за границей уже умеют делать машины получше. Это тупик.

Поликарпов не ответил. Он стоял бледный, как будто постаревший разом лет на десять. Его детище, в которое было вложено столько сил и таланта, на которое он возлагал столько надежд, только что прямо у всех на глазах списали в утиль.

Не говоря ни слова, «король истребителей» развернулся и пошёл к ангарам. Сутулая спина, опущенные плечи – силуэт человека, потерявшего всё.

– Пусть остынет, – негромко сказал Яковлеву. – Завтра он придёт сам. Ему больше некуда идти.

Солнце поднялось выше, заливая Ходынку жарким июльским светом, но нам было невесело. Новая эра советской авиации началась с поражения. Но это было правильное поражение – то, которое учит будущим победам.

* * *

Утро следующего дня началось с сюрприза. Едва переступив порог приёмной, услышал от Устинова:

– Леонид Ильич, там товарищ Поликарпов. С самого открытия сидит. Уже третий час.

В углу приёмной, на жёстком казённом стуле, сгорбился «король истребителей». Он сжимал в руках старый портфель и смотрел в пол. При моём появлении вскинул голову – в глазах плескались усталость и затаённая злость.

– Николай Николаевич, – кивнул ему. – Прошу.

Кабинет встретил нас утренней прохладой. Поликарпов вошёл, но садиться не стал. Замер у порога, вцепившись в портфель, как в спасательный круг.

– Что же, товарищ Брежнев, – начал он резко, без предисловий, – будете добивать? Или сразу расстрельный приговор зачитаете?

– Присаживайтесь, Николай Николаевич. Разговор будет долгим.

Но конструктор, игнорируя стул, заходил по кабинету, выплёскивая накопившееся.

– До меня дошли слухи, что завод номер один вы хотите отдать Яковлеву, под его «американщину». А меня куда? На свалку истории?

– Кто вам это сказал?

– Неважно! – Поликарпов остановился, сверля меня взглядом. – Важно другое. Вы убиваете школу, товарищ Брежнев. Советскую школу! Дерево – это то, что мы можем строить тысячами. Сейчас, сегодня! А ваш хвалёный металл? Огромные средства. Годы освоения. Горы брака. Пустые цеха вместо готовых машин.

Голос его сорвался на хрип.

– Вы оставляете страну беззащитной ради красивой игрушки!

Слушал молча, давая ему выговориться. Мастер имел право выплеснуть свою боль. Его детище только что растоптали у него на глазах, и теперь он бился за остатки – за людей, за грядущие проекты, за саму возможность творить.

Когда Поликарпов замолчал, тяжело дыша, негромко произнёс:

– Присядьте всё-таки, Николай Николаевич. И послушайте.

Он опустился на стул – резко, будто ноги подломились.

В этот момент дверь открылась, и в кабинет вошёл Яковлев. Свежий, подтянутый, с блеском победителя в глазах. При виде Поликарпова он едва заметно усмехнулся.

– Доброе утро, Леонид Ильич. Николай Николаевич…

– Садись, Саша. Ты вовремя.

Яковлев устроился в кресле напротив Поликарпова, закинув ногу на ногу. Контраст между ними был разительный: молодой триумфатор и постаревший мастер.

– У меня есть предложение, – начал Яковлев, не дожидаясь приглашения. – Радикальное, но справедливое. Николай Николаевич, зачем вам Москва? В Горьком на заводе номер двадцать один уже налажена серия вашего И-15. Там ваша база, там ваши люди. Перевозите КБ туда, и работайте спокойно. Доводите машины до ума. А здесь, на Ходынке, мы развернём современное производство.

Поликарпов побелел.

– Горький? – переспросил он тихо, и в этой тишине было больше ярости, чем в любом крике. – Ты понимаешь, мальчишка, что ты предлагаешь? Переезд КБ – это смерть. Ведущие специалисты не поедут. Связи с ЦАГИ порвутся. Годы работы – псу под хвост.

Он повернулся ко мне.

– Вы понимаете, что у меня огромное КБ, десятки инженеров, сотни квалифицированных техников. Чем они будут заниматься? Это «почётная ссылка», товарищ Брежнев. Называйте вещи своими именами!

Яковлев открыл рот, чтобы возразить, но поднял руку, останавливая его.

– Хватит.

Оба замолчали.

Поднявшись из-за стола, подошёл к окну. За стеклом шумела Москва – гудки автомобилей, перезвон трамваев, людской гомон. Город, который строился на глазах. Страна, которой нужны были крылья.

– Николай Николаевич, – произнёс не оборачиваясь, – вы оба неправы. И вы, и Саша. Никакой ссылки не будет. Но и прежней вольницы – тоже.

Повернулся к ним.

– Я предлагаю такое решение: завод номер один перестаёт быть просто серийным заводом. На его базе мы сделаем ЦКБ – Центральное конструкторское бюро. Тут будет главная авиационная лаборатория страны, подкрепленная мощнейшей производственнйо базой.

Поликарпов нахмурился, не понимая.

– Объясню, – продолжил, расхаживая по кабинету. – Здесь, в Москве, под боком у ЦАГИ и ВИАМ, будут сидеть все ведущие конструкторы. Вы, Николай Николаевич. Товарищ Яковлев. Ильюшин, Кочеригин, может быть, даже Туполев – частично. Здесь вы строите опытные образцы. На лучшем оборудовании, которое только есть в стране. Испытываете на Ходынке. Доводите до звона.

Сделал паузу, давая им осмыслить.

– А когда машина готова – документация уходит на серийные заводы. В Горький, в Казань, в Воронеж, в Новосибирск. Там самолеты штампуют тысячами. А вы здесь уже работаете над следующим поколением.

Яковлев переглянулся с Поликарповым. Впервые за утро в их взглядах мелькнуло что-то общее – растерянность.

– Это будет централизация, сочетающаяся с конкуренцией, – добавил я жёстко. – Вы работаете бок о бок. На одних станках, в одних стенах. И пусть победит лучший проект. Не тот, у кого больше связей в наркомате, а тот, чья машина быстрее и надёжнее. Но когда проект определен – все силы кидаются на него – и скажем, ваши инженеры, товарищ Поликарпов, тут же начинают работать с проектом Яковлева. Ну, или наоборот. Нечто подобное мы уже делаем в проекте И-17. Теперь это будет на постоянной основе.

Поликарпов медленно поднялся.

– Это… – он запнулся, подбирая слова. – Это странная организация работы…

– Это необходимость, Николай Николаевич. Вы остаётесь в центре силы. Но играете по новым правилам.

Он долго молчал, глядя на меня. Потом кивнул – коротко, резко.

– Допустим. А кто будет арбитром? Кто решит, чей проект идёт в серию, а чей – в корзину?

– Небо решит. И государственные испытания. Но структуру эту я буду пробивать у Сталина лично.

Повернулся к Устинову, который всё это время молча сидел в углу, делая пометки в блокноте.

– Дима, на завтра вызови Туполева и Ильюшина. Будем делить сферы влияния.

Устинов кивнул.

Поликарпов и Яковлев переглянулись ещё раз – настороженно, оценивающе. Вчерашние противники, которым предстояло стать соседями по кабинету.

«Авиационный Генштаб», – невольно подумалось мне. – «Если они начнут работать вместе, а не жрать друг друга в коридорах, мы построим лучшие ВВС в мире».

А если не начнут – что ж, тогда придётся ломать через колено. Времени на уговоры больше не осталось.

Утром следующего дня мой кабинет на Старой площади превратился в штабной пункт. Вместе с Устиновым мы расстелили на столе огромную карту авиазаводов СССР, разложили графики выпуска моторов, сводки ГУАП. Дмитрий расставлял стулья, пока в голове у меня прокручивались сценарии предстоящего разговора.

Туполев и Ильюшин – два полюса советского авиастроения. Первый – тяжеловес, мастодонт, привыкший к монополии на всё металлическое. Второй – расчётливый прагматик, «тёмная лошадка» с огромным потенциалом. И еще куча авиаконструкторов – амбициозных, уверенных в себе, готовых идти по головам. Их нужно было не просто помирить, а жёстко специализировать, пока они не начали дублировать друг друга и грызться за ресурсы.

– Все подтвердили? – спросил у Устинова.

– Так точно. Туполев, Ильюшин, Поликарпов, Яковлев. Через полчаса будут.

– Добро.

Первым явился Туполев. Андрей Николаевич вошёл вальяжно, по-хозяйски оглядывая кабинет. Грузный, в дорогом костюме, с неизменной сигарой в углу рта – он излучал уверенность человека, привыкшего к тому, что последнее слово всегда за ним.

– Леонид Ильич, – пробасил он, пожимая мне руку. – Наслышан о ваших грандиозных планах. Решили все перекроить под себя?

– Присаживайтесь, Андрей Николаевич. Скоро всё узнаете.

За Туполевым появился Ильюшин – полная противоположность. Сухощавый, подтянутый, в скромном полувоенном френче. Глаза – как два буравчика. Коротко поздоровавшись, сел в угол и замер, внимательно фиксируя каждое движение в кабинете. Илюшин делал карьеру не по конструкторской линии, а, скорее, как функционер от авиации.

Поликарпов и Яковлев вошли почти одновременно, старательно избегая смотреть друг на друга. Вчерашние страсти ещё не улеглись.

Когда все расселись, поднялся из-за стола и встал у карты.

– Товарищи, повестка одна. Ресурсы страны ограничены. Мы больше не будем строить всё и везде. Каждый завод получает свою специализацию. Каждый конструктор – свой кусок неба.

Туполев хмыкнул, выпуская облако дыма.

– Любопытно. И кто же будет делить?

– Вот мы сейчас и разделим – отрезал я сухо. – Если не договоримся – значит это сделают товарищи из Политбюро по своему усмотрению. Так что, сами понимаете… А теперь – слушайте внимательно.

Указка скользнула по карте.

– Завод номер один, Ходынка. Статус – Центральное конструкторское бюро. Здесь проектируются и доводятся до серии все истребители и штурмовики. Николай Николаевич и Александр Сергеевич остаются здесь, работают в условиях конкуренции за производственные мощности.

Поликарпов чуть расправил плечи. Яковлев кивнул.

– Завод номер двадцать два, Фили, – указка переместилась западнее, – передаётся под управление Андрея Николаевича. Специализация – тяжёлые бомбардировщики и транспортная авиация. Включая лицензионные «Дугласы», когда наладим производство.

Туполев подался вперёд.

– Позвольте, – недоуменно произнес он. – А истребительная тематика? У меня в работе проект скоростного перехватчика…

– Истребители – не ваша епархия, Андрей Николаевич, – оборвал его жёстко. – Вы не бог. Объять необъятное не выйдет. Займитесь транспортниками и бомбардировщиками. Стране они крайне нужны.

Туполев побагровел, но смолчал. Сигара в его пальцах хрустнула.

– Воронежский завод, – продолжил невозмутимо, – специализация на конструировании средних и фронтовых бомбардировщиков. Там будет свой координатор. Сергей Владимирович…

Ильюшин поднял голову.

– … вам предстоит ключевая роль. Здесь, в Москве, на Заводе номер один вы возглавите направление конструирование истребителей и однодвигательных штурмовиков. Фактически ваша роль – арбитр между конструкторами по производственным вопросам. Чтобы ни одни конструктор не говорил: мою машину не изготавливают, она не успеет на конкурс, а машина конкурента делается в первую очередь.

В глазах Ильюшина мелькнул острый интерес. Он понял расклад мгновенно: из «тёмной лошадки» его выводили в ферзи.

– Благодарю за доверие, Леонид Ильич.

– Доверие нужно оправдать машинами, а не словами. Жду от вас беспристрастности и компетентности.

Теперь пришло время перейти к главному. То, ради чего всё и затевалось

– И последнее, товарищи. Предлагаю революцию в подчинении.

Все замерли. Вопрос дележки власти – всегда самый острый.

– Директора перечисленных мною заводов должны подчиняться главным конструкторам в вопросах опытных работ. Для них главным показателем будет не количество выпущенных машин, а скорость внедрения новых образцов техники. Все их производственные мощности будут подчинены задаче обновления наших ВВС!

Тишина в кабинете сгустилась до звона.

– Это как? – первым опомнился Туполев. – Директор – это план, это снабжение, это…

– Директор – это исполнитель, – отрезал жёстко. – Если Николай Николаевич говорит, что деталь должна быть из дюраля, директор Воронин расшибётся в лепёшку, но достанет дюраль нужных характеристик, и не будет объяснять, почему фанера лучше и дешевле. А если Александру Сергеевичу нужно выпустить прототип к первому числу, он будет сделан к первому числу. Я не желаю выслушивать жалобы от конструкторов на то, что директора «гонят вал», а их заказы не выполняются, как недавно нам с товарищем Сталиным рассказывал Микулин. Товарищ Сталин поддержал эту схему в моторостроении. Почему бы не сделать того же в авиаотрасли?

Поликарпов смотрел на меня во все глаза. Для него, годами бившегося лбом о стену директорского самодурства, эти слова звучали как музыка. Остальные тоже явно были впечатлены.

– Конструктор отвечает за машину, – продолжил чеканить. – Директор отвечает за производство. Но приоритеты расставляет тот, кто понимает, какой самолёт нужен стране. А не тот, кому удобнее гнать вал из подручного материала.

Яковлев едва заметно улыбался. Ильюшин кивал, делая пометки в блокноте. Даже Туполев, при всём недовольстве урезанной вотчиной, признавал мою логику: конструкторская власть над производством была его давней мечтой.

– Завтра везу эту схему Хозяину, – подвёл черту. – Если он подпишет – через два года у нас будет авиапром. А не мебельные фабрики с моторами.

Совещание закончилось в тяжёлой, но рабочей атмосфере. Конструкторы расходились, негромко переговариваясь. Туполев буркнул что-то Ильюшину, тот коротко ответил. Поликарпов задержался у двери, обернулся – и впервые за эти дни в его взгляде мелькнуло что-то похожее на надежду.

Когда кабинет опустел, подошёл к окну. Над Москвой догорал закат, окрашивая крыши в багровые тона. Устинов молча собирал бумаги.

– Дима, – позвал негромко, – как думаешь, получится?

– Должно получиться, Леонид Ильич, – ответил он серьёзно. – Иначе зачем мы всё это затеяли?

Усмехнулся. Мальчишка прав. Отступать некуда.

Там, за окном, засыпала страна, которая ещё не знала, что через шесть лет ей предстоит самая страшная война в истории. Но у меня было шесть с лишним лет форы. И теперь – структура, которая позволит выжать из этих лет максимум.

Если Сталин подпишет.