Текст книги "Леонид. Время решений (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16

Прошло несколько дней, а жилищный вопрос моего помощника все еще оставался в подвешенном состоянии. Дмитрий Устинов так и спал на моем кожаном диване, свернувшись калачиком и укрывшись собственным пиджаком. И это было не дело.

Как бы не был увлечен человек работой, но бытовая неустроенность может вымотать кого угодно.

Вот и сегодня. войдя в свой кабинет пораньше, я застал все ту же картину. Работавший до глубокой ночи Дмитрий Федорович еще спал. Я замер в дверях, глядя на будущего сталинского наркома вооружений и министра обороны СССР. Сейчас он напоминал не грозного технократа, а студента перед сессией, которого сморило прямо в библиотеке. Одна нога в ботинке свесилась с валика, рука под щекой, очки аккуратно сложены на тумбочке рядом с телефоном ВЧ.

«Черт знает что. Главный технолог страны, человек, который ворочает миллионами рублей и судьбами заводов, спит как вокзальный бродяга. Это не аскетизм, это бесхозяйственность. Невыспавшийся работник – это брак, ошибки и заторможенная реакция. А у нас цейтнот».

Я громко хлопнул дверью. Устинов вздрогнул, дернулся и едва не скатился на пол.

– Доброе утро, Дмитрий Федорович! – бодро поприветствовал я его, проходя к столу. – Подъем! Труба зовет, пора нам снова в забой. В наши любимые урановые рудники.

Устинов поспешно натянул пиджак, приглаживая вставшие дыбом вихры. Вид у него был виноватый.

– Простите, Леонид Ильич… Заработался с таблицами по легирующим. Проспал…

– Не извиняйся. Это я перед тобой виноват. Не смог добыть квартиру.

– Да у вас тут удобно. Грех жаловаться… – он потер затекшую шею.

– Грех, Дима, это когда у человека, отвечающего за обороноспособность державы, своего угла нет. Ладно, умывайся, приводи себя в порядок. Сегодня мы этот вопрос закроем.

Пока Устинов плескался у рукомойника в углу, я подошел к окну. Внизу, во внутреннем дворе ЦК, сиял вишневым лаком мой «Студебеккер». Красивая машина. Мощная.

И абсолютно бесполезная.

Спустившись во двор минут через двадцать, я убедился в этом лично. Щелкнув ногтем по стеклу приборной панели, я с тоской посмотрел на стрелку уровня топлива. Она лежала на ограничителе, мертвая, как надежды троцкистов.

– Что, Леонид Ильич, не заводится? – участливо спросил подошедший Устинов.

– Заводится-то она с полпинка, – мрачно буркнул я. – Только ехать ей не на чем. Бак сухой.

Я оглядел пустой двор. В 2024 году я бы просто заехал на заправку, купил кофе и залил полный бак 95-го. В 1934 году в Москве коммерческих АЗС не существовало как класса. Бензин был кровью государства, и распределялся он строго по лимитным книжкам.

«Вот она, гримаса социализма. У меня в собственности – роскошный лимузин, подарок американских капиталистов. Но я не могу его заправить. Не могу купить масло. Если лопнет шина – я не смогу купить новую. Частная собственность здесь – это не привилегия, это обуза. Система отторгает единоличника, как инородное тело».

– И что делать будем? – спросил Дима. – Пешком?

– Зачем уж прямо «пешком»? – я захлопнул тяжелую дверь «американца». – На казенной «Эмке». Поехали в Кремль, к Самсонову. Будем сдаваться Советской власти.

* * *

Тимофей Петрович Самсонов, Управляющий делами ЦК партии, иногда казался мне настоящим человеком-функцией.

Казалось, он родился сразу в нарукавниках и с инвентарным номером на лбу. Его кабинет был стерилен: ни пылинки на зеленом сукне, карандаши в стакане заточены так, что ими можно колоть лед, а взгляд водянистых глаз выражал вечную озабоченность сохранностью социалистического имущества.

Мы вошли без стука. Самсонов, не вставая, кивнул на стулья.

– Слушаю вас, товарищ Брежнев. У меня пять минут. Потом у меня инвентаризация в Совнаркоме.

– Дело государственной важности, Тимофей Петрович. Моему заместителю негде жить. Ночует в кабинете. Это подрывает работоспособность ключевого сотрудника. Я писал вам заявление полторы недели назад, но не получил так сказать, обратной связи.

Подняв очки на лоб, Трофим Петрович сосредоточенно уставился в высокий кремлевский потолок.

– Помню, было заявление. Где оно у меня… таак…

Покопавшись в кипе бумаг на столе, упраделами вскоре нашел искомый документ. Самсонов брезгливо взял листок двумя пальцами, словно тот был заразным, бегло окинул его взглядом.

– Жилплощадь… – он скривился, будто у него заболел зуб. – Леонид Ильич, вы же знаете ситуацию. Аппарат разбухает, фонд переполнен. Делегаты съездов, коминтерновцы, старые большевики, специалисты… У меня иной раз люди в коридорах спят. Свободных метров нет.

Он вернул бумагу мне.

– Но это ценный специалист! – нажал я. – Я лично ходатайствую.

– Ходатайствуйте хоть перед Господом Богом, – сухо отрезал управделами. – Квартир от этого не прибавится. Я не строитель, я распределитель. А распределять нечего.

Он помолчал, видимо, оценивая мой статус «вхожего к Хозяину», и смягчил тон:

– Хотите совет? Идите к Енукидзе. Авель Софронович курирует ЦИК и правительственные дома. Дом на набережной, новые дома СНК – это его епархия. Если он визу поставит – я найду ордер. Без его подписи – извините.

– К Енукидзе, значит… – я прищурился. – Добро. Зайду. Но есть второй вопрос.

– Слушаю.

– Автомобиль.

Лицо Самсонова закаменело еще больше.

– Я слышал, – проскрипел он. – Ваш «Студебеккер». Личный подарок. Поздравляю. Только причем тут Управление делами?

– Машина стоит. Бензина нет. Мне нужны талоны, бокс в гараже ЦК и прикрепленный механик. Я не могу заниматься государственными делами, бегая по Москве с канистрой.

Самсонов аж подпрыгнул в кресле.

– Вы в своем уме, товарищ Брежнев? – его голос сорвался на фальцет. – Вы хотите поставить частную машину на государственное довольствие? Это растрата! Нецелевое использование фондов! Прокурор меня посадит, а вас из партии исключат. Леонид Ильич, голубчик, простите великодушно, но – нет. Ни литра казенного бензина частнику не дам. И не просите.

И, совершенно уверенный в своей правоте, он победно скрестил руки на груди, превратившись в само воплощение непробиваемой бюрократической стены.

Я выдержал паузу, разглядывая его побагровевшее лицо.

«Ну что ж, Тимофей Петрович. Шах и мат».

– Вы меня не поняли, – мягко, почти ласково произнес я. – Я не прошу обслуживать мою машину. Я хочу от нее избавиться.

Самсонов моргнул.

– Как избавиться?

– Передать в дар. Безвозмездно. Государству. В лице Управления Делами ЦК ВКП (б).

И достал из папки заранее заготовленную дарственную.

– Машина переходит на баланс вашего гаража. Становится государственной собственностью. А вы, как рачительный хозяин, принимаете ценный актив. И тут же, приказом по гаражу, закрепляете этот автомобиль за заведующим сектором Брежневым Л. И. в качестве персонального служебного транспорта.

В кабинете повисла тишина. Было слышно, как тикают большие напольные часы в углу.

Самсонов медленно взял дарственную. Его глаза забегали по строчкам.

– Безвозмездно? – переспросил он, и в его голосе сквозь чиновничье рвение прорезалась алчность завхоза.

– Абсолютно. Новейшая модель. Восьмицилиндровый двигатель. Салон – кожа. Пробег – плевый, всего тысяча миль.

Лицо бюрократа разгладилось. Принять на баланс роскошную иномарку, не потратив ни копейки валюты – это было не просто законно. Это было по-хозяйски. А при известнйо ловкости, можно было поставить себе в заслугу.

– Ну… это совсем другое дело, – он достал ручку и, уже не морщась, придвинул к себе бланк приказа. – Совсем другое! Это поступок сознательного коммуниста, Леонид Ильич. Одобряю.

Он размашисто черкнул резолюцию на дарственной.

– Оформляйте сдачу-приемку в гараже. Талоны на бензин получите сегодня же. Номерной знак… дадим из серии «ЦК». Механика выделим. Водитель нужен?

Я уж было хотел отказаться, но затем подумал и решил – не стоит выделяться.

– Да, давайте. И, пожалуй, перекрасить бы ее, а то как-то вызывающе – у всех черные машины, а у меня красная.

– Хорошо, изыщем возможность. Все, считайте дело в шляпе. Пользуйтесь, товарищ Брежнев. На здоровье!

– Служу трудовому народу, – полушутя, полусерьезно ответил я и встал, пряча копию приказа в карман.

Мы вышли в гулкий кремлевский коридор. Устинов посмотрел на меня с восхищением пополам с ужасом.

– Леонид Ильич… Вы же только что… отдали машину! Свою!

– Да хрен с ней. Зато приобрел бензин, Дима, – жестко ответил я, шагая к выходу. – И спокойствие.

«И потерял независимость, – подумалось мне. – Теперь я езжу не на своей машине, а на казенной. И отобрать ее могут в любой момент одним росчерком пера того же Самсонова. Система прожевала мою собственность и отдарилась талонами на бензин. Добро пожаловать в реальность. Да и наплевать. Главное – к войне подготовиться. А уж в чей собственности американский драндулет – не так важно. В крайнем случае, на Эмке поезжу. Десятки миллионов людей в нашей стране лишены и этого».

– А теперь, – я посмотрел на часы, – идем искать товарища Енукидзе. Квартиру тебе все-таки надо выбивать, пока ты на диване горб не заработал.

* * *

Вернувшись на Старую площадь, я первым делом снял трубку вертушки и набрал приемную ЦИК.

Голос секретаря Авеля Енукидзе оказался масляным, обволакивающим, под стать самому хозяину кабинета.

– Товарищ Брежнев? Ну как же, как же! Товарищ Енукидзе непременно вас примет. Завтра в десять утра. Вас устроит?

– Вполне, – ответил я, делая пометку в календаре.

Положив трубку, я откинулся в кресле. Первый раунд с бюрократией выигран – бензин будет. Второй раунд – за квартиру для Устинова – назначен на завтра. Авель – фигура сложная, «крестный отец» кремлевского быта, либерал и сибарит. С ним кавалерийский наскок, как с Самсоновым, не пройдет. Там нужен буде политес…

– Ладно, Дима, надеюсь, я с Авелем договорюсь. А сейчас давай сделаем докладную по поводу Норильского никеля!

Но поработать с документами мне не дали.

– Леонид Ильич, к вам товарищ Поликарпов, – доложил заглянувший референт. – Говорит, срочно.

Я вздохнул.

– Зови.

Николай Николаевич Поликарпов, «король истребителей», выглядел, мягко говоря, не по-королевски. Он был похож на человека, которого выставили за дверь собственного дома. За прошедшие дни он здорово осунулся, а под глазами залегли темные круги.

– Проходите, Николай Николаевич. Чай будете?

– Спасибо, не до чая, – буркнул он, устало садясь на стул напротив. – Леонид Ильич, я все по тому же вопросу. Ваша реформа! «ЦКБ», «экспериментальный завод»… Это все здорово. Но разрешите напомнить – мое КБ до сих пор сидит без работы!

Он ударил кепкой по колену.

– И-16 вы затормозили. И-15 в Горьком, там серия идет. Р-5 усовершенствован до версии ССС. Все, темы у меня кончились! Что мне делать сейчас, пока ваша новая оргструктура не принята? Конструктор, который не строит – умирает, Леонид Ильич. Люди начинают разбегаться. Вы обещали работу, а дали простой. Если я вам не нужен – так и скажите, уеду в глушь, буду кукурузники строить!

Слушал я его и понимал: он прав.

Реформа – дело инерционное. Пока мы перестроим завод № 1 под опытные работы, пройдет полгода. А творческий коллектив Поликарпова нужно занять сейчас. Причем занять так, чтобы он не клепал «ишачков», а сделал то, что нам действительно понадобится в сорок первом.

– Успокойтесь, Николай Николаевич. Никто вас списывать не собирается. Наоборот.

Затушив папиросу, я придвинул к себе чистый лист ватмана.

– Я ждал, пока вы придете. Потому что задача, которая у меня есть, по зубам только вам. Яковлев – он по «гончим псам» специалист, по скорости. А тут нужен… бульдог.

Поликарпов перестал теребить кепку. Профессиональное любопытство пробилось сквозь обиду.

– Бульдог?

– Именно. На время забудьте про рекорды скорости и высотные бои. Нам нужен самолет для другой войны.

Разговаривая, я одновременно делал набросок того штурмовика, что мы с Яковлевым обсуждали по по пути в Америку.

– Штурмовик. Но не такой, как Р-5, который можно сбить из берданки, а натуральный летающий танк. Смотрите. Концепция следующая. Два мотора.

– Зачем два? – тут же встрепенулся Поликарпов. – Военные требуют одномоторный! К тому же это вес, лоб, сопротивление… Стоимость, наконец!

– А также грузоподъемность, отличный обзор вперед и отменная живучесть, – отрезал я. – Мы ставим два М-25. «Райт-Циклон». В отличие от Р-5 с одним мотором Микулина, тут будет два двигателя воздушного охлаждения. Одно это увеличит живучесть в несколько раз. Пробило цилиндр – он чихает, но тянет. А водяной мотор с одной дыркой в радиаторе вытекает и клинит через две минуты. Над полем боя это смерть.

Карандаш нарисовал два круга на крыльях.

– Дальше. Пилот. Он у нас самое дорогое. Мы сажаем его не в фанерную кабину, а в ванну.

– В какую ванну?

– В бронированную. Бронекапсула. Николай Николаевич, это главное! Броня должна быть не навесной, как сейчас делают, а силовой, являться частью фюзеляжа. Снизу, с боков, сзади. Толщина – чтобы держала бронебойную пулю винтовочного калибра с любой дистанции. И осколки зенитных снарядов.

Поликарпов подался вперед, щурясь на рисунок.

– Силовая броня… – пробормотал он. – Тяжело будет. Центровка поплывет.

– С моторами на крыльях – не поплывет. Нос-то пустой! И вот в этот пустой нос мы ставим батарею. Две пушки и два пулемета. Или даже четыре пушки. Чтобы, когда он на бреющем заходит на колонну, от тягачей только щепки летели.

– Это будет утюг, – вынес вердикт «король истребителей». – С таким весом и броней… Дай бог, триста пятьдесят выжмем. И маневр – как у баржи.

– А нам не нужны петли Нестерова! – я нажал карандашом так, что грифель хрустнул. – Нам нужно, чтобы эта машина шла над окопами на высоте десять метров. Чтобы пехота по ней из всех стволов лупила, а ей было плевать. Дзынь-дзынь – и полетела дальше. Скорость – триста шестьдесят-четыреста. Хватит за глаза. Зато вес боеприпасов дайте 800, а лучше – 1000 килограмм. В перегрузку – полторы тонны. И не забывайте про обзор.

Объясняя, я одновременно дорисовал кабину, сильно сдвинутую вперед, перед крылом.

– Видите? Летчик сидит впереди, нос короткий, скошенный. Он видит поле боя, видит танк, в который целится.

Поликарпов взял карандаш из моей руки. Задача начала его захватывать.

– Если два мотора… – он быстро провел линии хвоста. – То киль надо разносить. Делать двухкилевое оперение.

– Не совсем. Самолет должен быть не просто двухкилевой, а балочной схемы, – пояснил я, снова отобрав у него карандаш и торопливо набрасывая проекции «сверху». – И знаете зачем?

– Чтобы выйти из спутной струи винтов…

– И чтобы дать сектор обстрела заднему стрелку! – я ткнул в заднюю оконечность фюзеляжа. – Истребители его сожрут, если он будет медленным и неповоротливым. Поэтому сзади сажаем стрелка. Тоже в броню. И даем ему пулемет, а лучше – крупный калибр. С двухкилевым хвостом он сможет лупить строго назад, не боясь отстрелить себе рули, причем сможет держать под огнем и верхнюю, и нижнюю полусферу.

Поликарпов замолчал, разглядывая эскиз. В его голове уже крутились шестеренки, складывая килограммы веса, лошадиные силы и миллиметры брони. Для 1934 года это был тот еще вызов: сделать бронированный самолет, который при этом будет летать. Совсем недавно из этой идеи ничего не получилось – ТШ-1 показал крайне низкие летные качества.

– Далее, нудно принять меры к усилению живучести. Бензобаки – протектированные. Плюс – система наддува отработанными газами.

– Это как? – не понял Николай Николаевич.

– Берем выхлоп от мотора, охлаждаем и подаем в бак по мере выработки бензина. Паров нет – взрыва нет. Даже если зажигательной пулей прошьют.

Конструктор поднял на меня взгляд. В глазах уже не было обиды.

– Это… интересный вариант, Леонид Ильич. Штурмовик поля боя – тяжелый, злой. Признаться, я не сторонник нетрадиционных схем, но это выглядит многообещающе!

– Именно. И такой машины нет ни у кого в мире. Немцы вроде пытаются сделать что-то похожее… а мы сделаем лучше. Это будет воздушный танк.

Поликарпов аккуратно свернул ватман в трубку.

– Если вы дадите мне «Райты»… и если металлурги сварят броню, которую можно гнуть в двойной кривизне…

– Броню я вам дам, – кивнул я на Устинова. – Дмитрий Федорович как раз этим занимается.

– Тогда я берусь, – твердо сказал Поликарпов. Встал, поправил пиджак и, уже у двери, обернулся. Кепку он надел лихо, по-боевому. – Спасибо за бульдога, товарищ Брежнев. Будет вам бульдог. С железной хваткой.

Дверь за ним закрылась.

Я выдохнул. Одной проблемой меньше. Поликарпов – толковый конструктор, и если его аккуратно направлять в правильную сторону, сделает отличный самолет. Ну а страна получит аналог Ил-2, только на 5 лет раньше, да еще и двухмоторный, живучий и с задним стрелком, отсутствие которого стоило нам в известной мне истории тысяч сбитых машин.

– Ты записал? – спросил я Устинова. – Броневая сталь. Двойной кривизны.

– Записал, – отозвался Дима. – Только где ж мы ее возьмем?

– Найдем, Дима. Или сварим сами. У нас нет слова «нет». Есть слово «надо»! Ладно, давай доделывать Норильск.

Но и в этот раз подготовить докладнуюпо никелю не получилось. Не прошло и получаса, как мне позвонил Поскребышев.

– Товарищ Брежнев, у Товарища Сталина совещание. Срочно требуют вас!

Впрочем, вызов меня скорее порадовал, чем огорчил. Кажется, Хозяин решил переговорить о моей реформе авиапрома. Отлично! И, поручив Устинову добивать докладную, я поспешил в Кремль.

В кабинет Сталина я входил с папкой, полной обоснований и схем нового устройства авиапромышленности. Я был уверен, что Хозяин наконец-то прочитал мою записку о реформе авиапрома, и сейчас начнется тот самый «разбор полетов», которого так ждали Поликарпов и все авиаконструкторы. Я был готов биться за каждый завод, за каждый станок. В голове крутились аргументы о преимуществах ЦКБ и специализации производств.

Но стоило мне переступить порог, как все заготовки рассыпались в прах.

Атмосфера в кабинете оказалась накаленной, прям как перед грозой. Сталин не ходил по ковру, как обычно. Он стоял у окна, сгорбившись, и нервно ломал папиросу «Герцеговина Флор», роняя крошки табака на подоконник.

Вокруг стола сидели Молотов, Каганович и Ворошилов. Лица у всех были серые, каменные. Но самым удивительным было присутствие человека, который обычно в хозяйственных спорах не участвовал.

Максим Максимович Литвинов, нарком иностранных дел. Интеллигентный, всегда безупречно одетый, сейчас он выглядел так, словно его только что вынули из петли. Галстук сбит, очки запотели, руки дрожат.

– Садитесь, товарищ Брежнев, – глухо бросил Сталин, не оборачиваясь. – Вы не слышали, что произошло?

– Никак нет, товарищ Сталин.

Вождь резко повернулся. Его желтые глаза были сухими и жесткими.

– В Вене попытка переворота. Нацистский путч.

У меня холодок по спине пробежал. Вена. Июль тридцать четвертого. Вроде бы аншлюс был в 38-м… Как-то странно. Неужели моя активность привела к изменению внешнеполитической ситуации?

– Час назад пришла шифровка от полпреда, – продолжил Сталин. – Сто пятьдесят боевиков СС, переодетых в форму австрийской армии, ворвались в федеральную канцелярию. Канцлер Дольфус убит.

Глава 17

– Как убит? – вырвалось у меня.

– Как собака, – зло выплюнул Литвинов. – Ему выстрелили в горло с полуметра. И оставили истекать кровью на диване. К нему не пустили врача, – стояли над ним и смотрели, как он умирает, требуя передать власть нацисту Ринтелену.

Сталин наконец справился с трубкой. Отойдя от окна, он прошелся к столу, хлопнул ладонью по зеленому сукну.

– Это не просто убийство. Это проба пэра. Гитлер проверяет Европу на прочность. Если он проглотит Австрию сэгодня, завтра он будет в Праге, послезавтра в Мемеле, а там, пожалуй, и до нас дело дойдет…

Он обвел присутствующих тяжелым взглядом.

– Это война, товарищи? Мы готовы, если Германия вновь двинет дивизии на восток?

Вопрос повис в воздухе дамокловым мечом.

Первым не выдержал Ворошилов. Климент Ефремович вскочил, лицо его пошло красными пятнами.

– Армия не готова, Коба! – выкрикнул он, и в голосе его паника перемежалась с яростью. – У нас танков современных – кот наплакал! Т-28 – сложный, дорогой, завод «Красное Сормово» так производство и не наладил, Харьков – гонит брак! А Т-26 – картонка, горит от крупнокалиберного пулемета!

Он резко повернулся ко мне, выставив указательный палец, как пистолет.

– И всё благодаря таким вот деятелям! Товарищ Брежнев нам тут сказки рассказывает про технологии, про качество, про закалку ТВЧ… А пока мы ждем его чудо-заводы, армия голая! Где массовый танк? Где новые самолеты? И-15 устареют через год, а штурмовики Р-5 – уже устарели! Если немцы попрут завтра – чем я их останавливать буду, реформатор? Пальцами твоими закаленными?

Это был удар под дых. Ворошилов, напуганный призраком большой войны, нашел идеального козла отпущения. Мои паузы на переоснащение заводов сейчас, в момент кризиса, выглядели как преступное разоружение.

– Успокойся, Клим, – осадил его Молотов, поправляя пенсне. – Не истери.

– А как тут быть спокойным⁈ – бушевал нарком обороны. – Литвинов вон говорит, что Гитлер может с Пилсудским сговориться! Представь: Германия и Польша бьют вместе. Две самые сильные армии Европы против нас. Да нас сомнут!

Литвинов кивнул, протирая очки платком.

– Угроза реальна, Иосиф Виссарионович. Польша давно заигрывает с Берлином. Если Вена падет, Варшава поймет, где сила. После этого Гитлеру уже не составит труда подмять Прибалтику и Румынию. И мы можем получить единый фронт от Балтики до Черного моря.

Сталин молчал, раскуривая трубку. Руки у него не дрожали, но я видел, как он напряжен.

– И тут еще вопрос, что случится у нас, когда всэ… заполыхает! – наконец вымолвил он. – Нэ придут ли за нами, товарищи, как за этим Дольфусом! его спина

Все помрачнели еще более. Действительно, опасаться надо было не только внешней агрессии. Пример венского путча – когда группа фанатиков захватывает правительство и убивает лидера – был слишком наглядным.

Ситуация накалялась. Если сейчас возобладает паника, мои реформы свернут, заводы переведут на круглосуточный выпуск устаревшего хлама, а меня, чего доброго, сделают крайним за «подрыв обороноспособности».

Надо было действовать. Я встал.

– Разрешите, товарищ Сталин?

Вождь посмотрел на меня исподлобья.

– Есть что сказать по существу, товарищ Брежнев? Или опять будете про станки рассказывать?

– По существу. Во-первых, войны сейчас не будет.

В кабинете стало так тихо, что было слышно, как жужжит муха, бьющаяся о стекло. Ворошилов застыл с открытым ртом.

– Откуда такая уверенность? – прищурился Сталин. – Вы что, мысли Гитлера читаете?

– Нет. Я читаю карту.

Подойдя к висевшей на стене карте Европы, я начал объяснять.

– Гитлер, конечно, авантюрист. Но он не идиот. И он боится не нас. И не Францию с Англией, которые сейчас будут выражать «глубокую озабоченность» и палец о палец не ударят.

И я выразительно ткнул указкой в «сапог» Апеннинского полуострова.

– А вот тут сидит серьезный парень – Бенито Муссолини.

– Фашист? – удивился Каганович. – Так они же с Гитлером – два сапога пара.

– В том-то и дело, Лазарь Моисеевич, что в одной берлоге двум медведям тесно. Муссолини считает Австрию своей вотчиной. Это его буфер, его «подушка безопасности».

Кажется, Литвинов сразу понял, о чем речь, и покосился на меня с некоторым уважением, а вот остальные явно недоумевали. Пришлось развить свою мысль.

– Дуче спит и видит себя наследником Римской Империи. Ему не нужны немецкие танки на его северной границе. Сейчас у него прекрасная северная граница с нейтральной Швейцарией и слабой Австрией. Если путчисты победят, но получит общую границу с Германией, а это – совсем другое дело! Тироль – это больное место. Дуче понимает, что с Гитлером возможны очень большие проблемы на почве территориальных споров. Так что, как только он узнает о смерти Дольфуса – а они, говорят, были дружны семьями, – он здорово взбесится.

Члены Политбюро многозначительно переглянулись.

– Мой прогноз: Муссолини окажет давление на Германию. Прямо сейчас. Он покажет зубы. И Гитлер, у которого вермахт еще в пеленках, испугается войны на два фронта, и сдаст назад. Отречется от путчистов, назовет их бандитами и умоет руки. Путч провалится через два дня. Аншлюса не будет.

Сталин слушал внимательно, не перебивая. Логика «пауков в банке» была ему близка и понятна.

– Итальянский противовес… – пробормотал он, пуская дым. – В этом есть смысл. Муссолини амбициозен. Он покажет этому ефрейтору!

– Именно. Поэтому нам не надо гнать лошадей и в панике штамповать плохие танки, – я бросил взгляд на остывающего Ворошилова. – Нам надо воспользоваться моментом.

– Как? – спросил Литвинов.

– Сейчас Европа напугана. В Париже и Лондоне видят, что Гитлер – бешеная собака. Они боятся. И это наш шанс выйти из изоляции и заработать внешнеполитические очки.

Я подошел к столу и оперся руками о сукно, глядя в глаза Литвинову.

– Максим Максимович, надо ковать железо, пока горячо. Предложите французам систему «Коллективной безопасности». Восточный пакт. Скажите им: «Ребята, поодиночке он нас передушит. Давайте дружить домами».

– Они нас ненавидят, – возразил Молотов. – Для них мы – красная зараза.

– Гитлера они теперь боятся больше. Используйте этот страх. Нам нужно официальное приглашение в Лигу Наций.

– В Лигу Наций? – хмыкнул Молотов. – В эту говорильню империалистов? Мы же всегда ее клеймили.

– Времена меняются, Вячеслав Михайлович. Членство в Лиге даст нам легитимность. Это развяжет руки для торговли военными технологиями. Французы сговорчивее станут по моторам, по оптике, по станкам. Если мы станем «уважаемым партнером», нам будет легче вооружаться.

Сталин медленно прошелся по кабинету. Скрип его мягких сапог действовал гипнотически.

– «Уважаемый партнер»… – усмехнулся он в усы. – Звучит красиво. И полезно. Если итальянец действительно остановит немца… это будэт здорово!

Он остановился напротив Литвинова.

– Максим, прощупай каналы. Через посольство в Риме… намекни, что мы поддержим жесткую позицию Дуче. И с французами начинай работать плотнее. Брежнев дело говорит. Если Европа расколется, нам это на руку. Пусть буржуи грызутся, а мы тем временем… будем строить заводы.

Он повернулся ко мне. В его взгляде уже не было той тяжести, что в начале разговора. Скорее – удивление. Инженер, который рассуждает о геополитике лучше наркома, – это было что-то новенькое.

– А вы, товарищ Брежнев, оказывается, не только в железках разбираетесь. Глубоко копаете.

– Жизнь заставляет, товарищ Сталин. Оборона – это не только броня, это и политика.

– Верно. Ну хорошо. Ми вас нэ задерживаем.

Совещание закончилось, но напряжение в воздухе никуда не делось. Сталин остался обсуждать с Литвиновым дипломатические депеши, а военные потянулись к выходу.

Климент Ефремович Ворошилов вылетел в коридор первым. Он шел тяжело, вколачивая сапоги в паркет, и с такой силой нахлобучивал фуражку, словно хотел проломить ею пол. Лицо наркома обороны было пунцовым, шея вздулась от гнева.

Я понимал: отпускать его в таком состоянии нельзя. Сейчас он сядет в машину, примчится в Наркомат и начнет «рубить шашкой». А заодно и мне припомнит «технологические паузы» при первой же возможности.

Поэтому я ускорил шаг.

– Климент Ефремович! На два слова.

Ворошилов резко затормозил у высокого стрельчатого окна. Обернулся. В его глазах все еще стоял тот страх перед войной, который он так неудачно выплеснул в кабинете Вождя.

– Чего тебе, стратег? – зло бросил он. – Доволен? Успокоил Кобу Италией? А мне чем прикажешь границу закрывать? Твоими прогнозами? Если немцы попрут, я им твои чертежи в морду тыкать буду?

– Вы правы, Климент Ефремович, – тихо, но твердо сказал я. – У нас много еще не сделанного.

Ворошилов поперхнулся воздухом, не ожидая согласия.

– Что?

– Я говорю: вы абсолютно правы. Т-26 горят как свечки. Т-28 пока еще мало. Если война завтра – нашу пехоту выкосят пулеметами, потому что прикрыть ее нечем.

Нарком немного остыл. Пар из ноздрей идти перестал, осталась только горечь.

– Ну хоть один честный нашелся, – буркнул он, доставая папиросу. – А то Литвинов все дипломатию разводит, а Орджоникидзе процентами хвастается. А у меня в округах – голо!

– Ну, с танками мы решим – пообещал я. – Правда, дело небыстрое. Пока «Красное Сормово» и Харьков наладят новую серию, пройдет как минимум год. Но я могу дать вам «кавалерию» быстрее. Уже к весне.

Ворошилов прикурил, выпустил струю дыма в форточку и скептически сощурился.

– Какую еще кавалерию? На ишаках?

– Воздушную. Но не такую, как сейчас. Вы ведь давно хотели хороший штурмовик? Так вот, забудьте про Р-5, Климент Ефремович. Это фанера и тряпки. Одна зажигательная пуля в бак – и летчик сгорает заживо. Винтовочный выстрел снизу – и мотор встал. Это не штурмовик, это мишень.

– Других нет, – огрызнулся нарком.

– Будут. Я только что отдал Поликарпову техзадание на новую машину. Это будет невиданная машина. Летающий танк!

Ворошилов хмыкнул, но уходить перестал. Слово «танк» действовало на него магически.

– Представьте картину, – продолжил я, рисуя руками в воздухе силуэт. – Высота – десять-пятнадцать метров. Машина идет над самыми головами интервентов. Пехота лупит по ней из винтовок, строчат пулеметы – а ей плевать. Пули отскакивают.

– Броня? – недоверчиво спросил Ворошилов. – Так не взлетит же. Тяжело.

– Взлетит. Мы сажаем летчика в стальную ванну. Не накладные листы, а цельнолитая бронекапсула. Снизу, с боков, сзади. Моторы – два «Райта», воздушные. Им вода не нужна, радиаторов нет. Пробило цилиндр – он чихает, но тянет. Баки протектированные – их прострелили – он сам затягивается. А внутри инертный газ, взрыва не будет.

Рассказывая, я видел, как меняется лицо наркома. Он живо, в красках представлял себе эту неуязвимую машину, утюжащую вражеские окопы.

– А вооружение? – деловито спросил он.

– Батарея пушек в носу. И бомбы. Она выкашивает все живое перед собой. А сзади – стрелок с пулеметом, прикрывает хвост. Это не истребитель, ему не надо крутить петли. Ему надо прийти, ударить и уйти, даже если на плоскостях живого места нет.

– Летающий танк… – с удовольствием повторил Ворошилов. – И пилот живой и здоровый…

– Именно. Поднялись с грунта, ударили, вернулись.

Ворошилов затушил папиросу и вдруг хлопнул меня по плечу тяжелой ладонью – так, что зубы клацнули.

– А ведь дело говоришь, Брежнев! Дело! Если такая машина будет… нам плевать на их доты. Мы их сверху вскроем!

– Будет, – пообещал я. – Поликарпов уже взялся за дело. Но мне нужна ваша помощь, Климент Ефремович.

– Какая?

– Прежде всего, прошу поддержать мою реформу авиапрома – вам копию документов должны были отправить.

– Ознакомлюсь непременно! – пообещал Климент Еремович.