Текст книги "Леонид. Время решений (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 14

На следующий день, как и было запланировано, я отправился на Лубянку.

Несмотря на ранний час, июльский зной уже плавил асфальт Москвы. Впрочем, здесь, в тенях массивной громады дома номер два по Большой Лубянке, царила зябкая прохлада. Это здание давило. Даже я, человек двадцать первого века, знающий, что империя всесильного ведомства рухнет, ощущал дрожь при виде этих дверей и коридоров. Для моих современников это был просто адрес. Для людей тридцать четвертого года это место значило много больше. Иногда – разницу между жизнью и смертью.

Приемная Наркома внутренних дел встретила стерильной, почти больничной чистотой и ватной тишиной, сквозь которую пробивался отдаленный стрекот пишущих машинок.

– Товарищ Брежнев? – дежурный секретарь, бросив на меня беглый взгляд, даже не сверился со списком – возможно, ему позвонили снизу, где я, как положено, предъявлял документы на входе. – Ожидайте. Генрих Григорьевич сейчас вас примет.

Опустившись на жесткий стул, бросил взгляд на часы. Девять ноль-ноль. Назначено точно. Пять минут. Десять. Ну, начинается! Классика аппаратной игры: «замаринуй посетителя». Маленькая демонстрация того, чье время дороже.

Ладно, пофиг. Норильский никель того стоит.

Двери кабинета распахнулись ровно в девять пятнадцать.

Генрих Ягода встретил меня, сидя за столом. На фоне массивной мебели он показался мне почти ребенком. Надо сказать, что здесь, в своем ведомстве, нарком выглядел совсем по-другому, чем на даче у Сталина. Там он был гостем. Здесь он был богом.

– Проходите, Леонид Ильич, – мягким, вкрадчивым голосом пригласил он меня.

Взгляд его темных, слегка выпуклых глаз ощупывал меня, как луч рентгена. У меня вдруг возникло ощущение, что нарком знал обо мне всё – и даже то, о чем я сам давно забыл.

– Присаживайтесь. С чем пожаловали? Слушаю вас! Орджоникидзе вчера звонил, предупредил, что у вас ко мне дело государственной важности.

Вздохнув, я тут же переключился в рабочий режим.

– Дело не просто важное, а, я бы сказал, критически необходимое. Стране нужен никель. Много и срочно. Без него наша броня слаба. Есть месторождение на Таймыре, но освоение его – крайне широкомасштабная задача….

Пока я говорил, Ягода достал из стола широкоформатный атлас СССР. Его палец с ухоженным ногтем скользнул по белой пустоте Заполярья.

– Далеко. И холодно.

– Именно, – подхватил я. – Наркомтяжпром эту стройку не потянет. У Серго нет лишних людей. Вольнонаемные туда не поедут, а если поедут – сбегут. Поэтому…

Глядя ему в переносицу, я выдержал многозначительную паузу.

– Поэтому нужны ваши ресурсы. Прежде всего – спецконтингент.

Ягода откинулся в кресле. В его глазах мелькнул ехидный огонёк.

– Значит, Серго расписался в бессилии? – с ноткой торжества в голосе спросил он.

– Григорий Константинович – реалист. Он понимает, что гигантские объемы работ в сложном климате покоряются только вашей… организации.

Нарком побарабанил пальцами по столу.

– Резонно. У нас как раз заканчиваются работы на Беломорканале. Можно бросить рабочих туда.

Пододвинув к себе блокнот, он сделал пометку дорогим пером.

– Я подготовлю записку в Политбюро. Мы готовы взять этот объект под свое крыло. Будет там новый комбинат. Можете готовить свою записку – я поддержу.

Внутри разлилось облегчение. Но когда я уже собирался откланяться, голос наркома остановил меня у двери:

– Не торопитесь, Леонид Ильич. Раз уж мы заговорили о ресурсах…

Остановившись, я впился взглядом в лицо наркома, пытаясь понять, куда он клонит.

– К сожалению, – продолжал он, – есть ресурс, который расходуется у нас слишком быстро. Кадры.

Он открыл папку, лежавшую на краю стола, но доставать ничего не стал.

– Что вы можете сказать о неприятности, случившейся с Михаилом Моисеевичем Кагановичем?

Вопрос был задан ровным, скучным тоном, но я почувствовал, как остро и жадно Ягода ожидает моего ответа.

– А что тут скажешь? – пожал я плечами, стараясь выглядеть равнодушным. – Неприятность он устроил себе сам. Мое мнение про этот случай самое что ни на есть простое: находясь в ответственной командировке, не надо шляться по сомнительным местам.

Ягода усмехнулся. Улыбка у него была странная – губы растянулись, а глаза остались неподвижными.

– «Не надо шляться»… Золотые слова. Однако Михаил Моисеевич в своей объяснительной утверждает, что вы начали вечер вместе. Что вы тоже были с ним, но потом… куда-то технично пропали. Оставив товарища, так сказать, на растерзание буржуазным соблазнам.

Так-так… Похоже, налицо попытка связать меня с той попойкой.

– Михаил Моисеевич говорит так от расстройства памяти или от излишков алкоголя, – резко ответил я. – Я и не думал про «Парадиз». Пока товарищ нарком разбирался с анатомией нью-йоркских танцовщиц, я был на встрече с Альбертом Эйнштейном. Обсуждал проблемы современной физики.

– Мы проверим, – тут же ответил Ягода, и его улыбка стала еще ядовитее. – Эйнштейн… Наука… Это похвально. Но вот скажите, Леонид Ильич. Говорят, вы привезли из Америки не только патенты и лицензии, а еще и роскошный лимузин. «Студебеккер», кажется? Вишневый лак, хром, кожаный салон…

Он наклонился вперед, опираясь локтями на столешницу. Взгляд его вдруг стал откровенно-циничным, как у торгующейся с клиентом шлюхи.

– А не является ли это таким же элементом буржуазного разложения, как и походы по бурлеск-клубам? Не слишком ли это вызывающе для скромного партийного работника?

Тут только я понял, что за папка лежит у него на столе. Это мое досье. И этот сукин сын только что его просматривал.

Ну, ничего. Если импортное авто – это все, что у него есть, беспокоится пока не о чем.

– Товарищ Сталин тоже не на кляче ездит, Генрих Григорьевич, – спокойно ответил я. – И товарища Калинина, несмотря на его посконную внешность, никто еще не видел в телеге. Машину мне подарили, стране она ничего не стоила. Зато – это образец для нашей автомобильной промышленности.

Ягода смотрел на меня еще несколько секунд, сверля зрачками. Потом вдруг расслабился, откинулся в кресле, сцепив пальцы в замке. Напряжение исчезло, как будто он выключил рубильник.

– Ну что вы. Не кипятитесь. Я ведь не прокурор, я просто спрашиваю.

Он посмотрел на потолок, и в его голосе прозвучали неожиданные философские нотки.

– А если честно и между нами… Вот я, хоть убей, не вижу ничего плохого в том, что человек на высокой должности, при такой ответственности, имеет хорошую машину. Да и вообще, в том, чтобы люди стали жить лучше. Мы требуем от сограждан, чтобы они сгорали на работе, ворочали миллионы тонн руды и бетона, делали невозможное. И что взамен? Пайка в столовой?

Он перевел взгляд с высокого потолка на меня.

– Служба на таких серьезных постах должна хорошо вознаграждаться. Вы не находите?

– В этом есть смысл, – осторожно согласился я, пытаясь понять, куда он клонит. – Комфорт, сам по себе – это не разложение.

– Несомненно… – Ягода встал и прошелся по кабинету, заложив руки за спину. – В Америке, которую вы видели, миллионы автомобилей. У каждого клерка свой дом, свой «Форд». Говорят, и рабочие ездят на машинах и строят себе дома. А у нас? Мы строим гиганты, перекрываем реки, а люди живут в бараках и ходят в лаптях.

Он остановился у окна, глядя на площадь Дзержинского.

– Уровень жизни наших людей недопустимо низок, Леонид Ильич. Мы затянули пояса так, что дышать нечем. Аскетизм хорош в гражданскую, но сейчас… Сейчас людям нужно дать пожить. И начинать надо с тех, кто эту жизнь строит. С элиты.

– Жить надо лучше, спору нет, – ответил я нейтрально. – Для того и заводы строим. Как по мне, революцию мы делали не для того, чтобы не было богатых, а чтобы не было бедных!

На последней фразе Ягода посмотрел на меня с каким-то совсем особенным выражением лица, которое я не смог расшифровать.

– Жаль, очень жаль, что у нас господствует совершенно иная точка зрения, – нарком поморщился, словно от зубной боли. – Будто в жизни советского человека всё должно быть по-спартански скудным. Словно нищета – это доблесть, а хорошая одежда – плевок в лицо мировому пролетариату. Помните, как еще недавно запрещали и высмеивали галстуки?

– Это временно, Генрих Григорьевич, – возразил я. – Возможно, через несколько лет ситуация изменится. Индустриализация в конечном итоге завершится, заводы заработают, и товаров для народа наконец-то будут производить больше. Это закон экономики.

Ягода внезапно замер посреди кабинета.

– Вы так считаете? – спросил он, резко обернувшись.

Взгляд его, только что вальяжный и философский, стал тонким, как скальпель. Он словно просветил меня насквозь, ища второе дно.

– Надеюсь, всё будет именно так! – твердо ответил я, не отводя глаз. – Иначе зачем мы строим социализм?

Нарком помолчал секунду, изучая мое лицо, а затем медленно отвернулся. Опасный огонек в его глазах погас, сменившись привычной равнодушной прохладой.

– Что ж… Если будут от вас предложения в Политбюро по облегчению положения трудящихся – я готов их поддержать. Имейте это в виду. И вот еще что: советую вам сосредоточиться на никеле, моторах и прочих железках. А вот в наши… особые вопросы лезть не надо. Не ваше это поле. Можно ноги переломать.

В голосе наркома прозвучала прямая и недвусмысленная угроза. Он явно знал больше, чем хотел показать. Может, не всё, но достаточно, чтобы показать зубы. Мне ясно очертили границы: ты – технократ, вот и сиди в своем цеху. Шаг влево – и эта папка ляжет на стол Сталину с соответствующими выводами.

– Хорошо, Генрих Григорьевич, – мой голос прозвучал ровно, хотя внутри всё клокотало. – Интересы дела превыше всего.

– Вот и славно, – Ягода снова улыбнулся своей тонкой, «фармацевтической» улыбкой. – Надеюсь, мы поняли друг друга.

Выходя из массивных дверей на Лубянскую площадь, почувствовал странное недоумение. Что это было? Проверка на «правый уклон»? Попытка вербовки в какую-то свою политическую игру? Или главный чекист страны действительно устал от советского аскетизма и хочет легализовать красивую жизнь, ища единомышленников? С этими людьми никогда не знаешь, где заканчивается философия и начинается оперативная игра.

Размышляя, подошел к своей машине. Вишневый лак «Студебеккера» сиял на солнце, притягивая взгляды прохожих. Ягода прав в одном: эта машина очень сильно бросается в глаза. Так что с этим «зверем» надо что-то решать, и срочно.

Во-первых, бензин. Мотор мощный, капризный, жрет много. Утренняя история с пустым баком не должна повториться. На обычной заправке нальют какой-нибудь лигроин пополам с ослиной мочой, и я угроблю двигатель. Нужно идти в Управление делами ЦК, вставать на спецдовольствие. Получать талоны на качественное топливо из гаража особого назначения. А во-вторых… В памяти всплыла ядовитая улыбка наркома. «Элемент буржуазного разложения». Сегодня он «просто спросил», а завтра кто-нибудь напишет донос или выступит на партсобрании. Как бы действительно не схлопотать строгача с занесением за «отрыв от масс» и «барские замашки». Машину надо легализовать окончательно. Сделать так, чтобы она воспринималась не как роскошь, а как «производственная необходимость» или «лаборатория на колесах».

Опустившись в раскаленный салон, повернул ключ. Пока ехал до Старой площади, рассеянно замечая, как рабочие разбирают последние участки древней китайгородской стены, продолжал размышлять. В воздух взмывали столбы известковой пыли, солнце слепило глаза, но меня бил озноб. Похоже, Ягода ужеочень плотно меня пасет. И может разнюхать о моих контактах с Берзиным. А это уже смертельно опасно.

«Оптика у них хорошая, значит? – зло думал я, осторожно объезжая нагруженный известковыми глыбами, покрытый белесой пылью ЗИС-5. – Ну ничего. Посмотрим, чья оптика лучше. И чья пленка длиннее».

Надо было торопить Берзина. Шоринофон должен заработать в квартире Николаева немедленно. Мне нужен был компромат на Ягоду раньше, чем он докопается до моего исподнего.

* * *

Явившись в кабинет, я увидел, чтопомощник уже вовсю трудится. Дмитрий Устинов сидел за приставным столом, обложенный кипами папок, – точь-в-точь барсук в норе. Он выглядел измотанным – мешки под глазами стали темнее, – но чем-то очень довольным.

– Ну что, Леонид Ильич? – спросил он, не поднимая головы от сводок. – Сговорились с чекистами?

– Сговорились. Ягода берет Норильск. Готовь большую записку в ЦК и проект постановления Совнаркома. Орджоникидзе визу поставит, я с ним согласовал. Будет там лагерь, будет комбинат, будет никель.

Устинов шумно выдохнул, выпуская в воздух целый поток сизого табачного дыма.

– Гора с плеч. Хотя людей жалко…

– Танкистов тебе не жалко, которые в картонных коробках гореть будут? – жестко оборвал я. – Всё, Дима. Проехали. Эмоции в сторону. Что по другим легирующим металлам? Ты готовил баланс? Дай мне честную картину. Прежде всего – по вольфраму.

Устинов протянул мне тонкую серую папку.

– Все подготовил. Картина печальная, Леонид Ильич.

Раскрыв документ, пробежал глазами цифры.

– Собственного производства, считай, нет, – комментировал Дмитрий, пока я бегал глазами по строчкам. – Джидинское месторождение в Бурятии только начали разрабатывать, там бездорожье. Хорошо, если комбинат в следующей пятилетке поставят. Остальное – импорт. Везем из Китая, немного из Испании и Португалии.

– Испания… – пробормотал я. – Там, чувствую, скоро краник перекроют. Португалия под англичанами. В случае большой войны нам устроят блокаду, и мы останемся без резцов.

– Именно, – подтвердил Устинов. – «Победит» делать не из чего. Заводы уже воют – инструментальные цеха на голодном пайке. А без твердосплавного инструмента мы не сможем точить ни танковые погоны, ни коленвалы. Да ничего мы не сможем делать! Просто встанем!

Просмотрев справку Устинова, я задумчиво поднял глаза к карте Советского Союза, висевшей на стене. Вольфрам. Тугоплавкий, твердый, незаменимый для изготовления твердого сплава «победит» – смеси карбида вольфрама с кобальтом – а также быстрорежущих сталей. Нельзя сказать, что без него уж совсем ничего невозможно сделать в машиностроении. Работали же как-то до его изобретения! Но скорость резания, а значит – производительность станков– резко упадет.

А еще из вольфрама делают подкалиберные снаряды для противотанковых орудий. А вот это уже – прям очень нужная вещь. И понадобится она в товарных количествах буквально через пять-шесть лет!

Подойдя к карте, я ткнул карандашом в Северный Кавказ, в районе Баксанского ущелья. – Тырныауз. Дима, что слышно про это месторождение?

Устинов подошел поближе, щурясь на карту.

– Кабардино-Балкария? Там геологическая партия работала в прошлом году. Орлов и Флерков. Нашли какие-то проявления, но… не уверены в наличии промышленно значимых запасов. Нужна доразведка, говорят.

– К черту доразведку, – отрезал я. – Дима, пиши в план: подать записку в Политбюро о необходимости резкого роста выплавки вольфрама и карбида вольфрама. Для этого необходимо немедленное проектирование горно-обогатительного комбината в Тырныаузе. Дорогу тянуть, электростанцию, ЛЭП. Считать это месторождение стратегическим резервом номер один. Знаю, что руда там есть.

Устинов посмотрел на меня с сомнением.

– Если вы говорите… Я впишу.

– Теперь по импорту, – вернувшись к столу, продолжил я. – Пока мы строим Тырныауз, нам нужно чем-то резать металл. Китай. Синьцзян. – Подготовить аналитическую записку для Наркомвнешторга и товарища Микояна. Синьцзян – наш «черный ход».

– И последнее, – сказал я, глядя в потолок. – Даже если мы начнем рыть Тырныауз завтра, первый концентрат пойдет через два года. И, боюсь, и его не хватит.

– И что делать? – тихо спросил Устинов.

– Искать эрзацы. Титан. Что у нас с титаном?

Устинов моргнул. Ход моих мыслей его явно озадачил.

– Леонид Ильич, металлический титан в промышленных масштабах нигде в мире не производится.

– Это понятно! – нетерпеливо перебил я. – Что у нас с титановыми рудами?

Устинов пожал плечами, даже не заглядывая в справочник.

– С рудой-то как раз проблем нет. Геологи докладывают: запасы колоссальные. На Урале – Кусинское месторождение, титаномагнетиты. В Коми – Ярегское, там вообще нефтетитановая руда. На Украине, под Днепропетровском – Самотканское, там циркон-рутил-ильменитовые пески.

Он пренебрежительно махнул рукой.

– Руды больше, чем вольфрама и молибдена вместе взятых. Только толку-то? Металл из нее получить невозможно – горит, вступает в реакцию со всем подряд. Титан у нас идет только на диоксид. Белила делать. Заборы красить.

– Заборы, говоришь? – я прищурился. – А если я скажу тебе, что этими «белилами» можно резать сталь?

Дмитрий посмотрел на меня как на умалишенного.

Взяв карандаш, я быстро написал на листе формулу: TiC.

– Карбид титана. Он по твердости почти не уступает карбиду вольфрама. Но зато он легче и дешевле. Если мы научимся спекать его в порошок, – получим резцы нового поколения. Ничуть не хуже чем из «победита».

– Откуда вы это знаете? – тихо спросил Устинов. – В наших институтах об этом ничего не говорят!

– Шепнул кое-кто в Америке, – уклончиво ответил я. – У них там, в лабораториях «Дженерал Электрик», уже пробуют.

Конечно, я не мог сказать ему правду. В моей истории массовое применение титановых сплавов в металлообработке началось только в шестидесятых. Тридцать лет инженеры бились лбом о стену, не в силах подобрать правильную «приправу», чтобы сплав не крошился. Но я помнил рецепт. В 21 веке эти сплавы уже очень популярны, и их марки я помнил наизусть.

– Записывай, Дима. Это сэкономит нам годы экспериментов.

Устинов придвинул блокнот.

– Марка первая. Назовем ее Т15К6. Состав: пятнадцать процентов карбида титана, шесть процентов кобальта. Остальное – карбид вольфрама.

– Это же… – Устинов быстро прикинул в уме, – экономия вольфрама почти на двадцать процентов!

– Именно. Для получистовой обработки – идеально. Но можно пойти дальше. Есть надежда получить полностью безвольфрамовые твердые сплавы. Керметы.

И я продиктовал вторую формулу, которую помнил еще со студенческих времен.

– Марка Т50Н40. Пятьдесят процентов карбида титана. Сорок процентов никеля. Десять – молибдена или железа. Ни грамма вольфрама! Режет чисто, держит удар, не боится нагрева.

– Никель… – Устинов вздохнул. – Опять никель.

– Никель мы добудем в Норильске. Тут, считай, вопрос решен. А вот вольфрам нам в нужных объемах взять негде. Так что титан – это наш спасательный круг.

Устинов яростно строчил в блокноте, ломая грифель.

– Титановый эрзац… Это может сработать. Разгрузит баланс процентов на сорок.

– Вот и займись. К утру мне нужен список лабораторий и людей, способных этим заняться.

Откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза. Голова гудела, но оставался еще один вопрос.

– И последнее, – я посмотрел в свои записи, где стояло слово «Уран». – Что у нас по урану, Дима?

Устинов даже в справочник не полез.

– Фергана, Тюя-Муюн. Добываем радий для медицины, а урановая руда – это фактически пустая порода. Отход. В отвалы идет.

– Пиши: подготовить распоряжение по Наркомтяжпрому. Категорически запретить выбрасывать отвалы. Весь этот «шлак» – фильтровать, паковать в бочки, строить бетонные спецхранилища. И организовать строгий учет!

Дмитрий оторвал взгляд от блокнота. В его глазах читалось неподдельное недоумение.

– Леонид Ильич, вы серьезно? Это же колоссальные расходы. Капитальное строительство, охрана… Ради чего? Ради радиоактивного мусора? Наркомфин меня с такой запиской пошлет куда подальше. Какое обоснование? Зачем он нужен?

Я уж готов был открыть рот, чтобы рассказать про «энергию будущего», и… промолчал. Не поверит Устинов, и вообще – никто не поверит. Теории цепной реакции нет, испытаний нет, циклотронов нет. Требовать миллионы рублей на хранение грязи под честное слово «товарища из ЦК» – это авантюра. В тридцать четвертом году за такое расточительство можно и под статью о вредительстве попасть. Аргумент должен быть железобетонным, а у меня пока только интуиция и послезнание, которые к делу не подошьешь. Надо что-то придумать. Что-то очень весомое и убедительное!

– Да, ты прав, – я с досадой захлопнул папку. – Обосновать пока не сможем. Съедят нас бухгалтеры. Ладно, черт с ним. Отбой по урану. Пусть пока лежит, где лежит. Вернемся к этому разговору позже, когда у меня на руках будут козыри.

Взгляд упал на часы. Поздний вечер. День казался просто бесконечным, голова гудела.

– Всё, Дима. Иди спать. Ты сегодня за троих отработал.

Устинов с облегчением собрал бумаги, кивнул и вышел. Щелкнул выключатель, и я вышел в коридор.

Вскоре вишневый «Студебеккер» мягко ткнулся колесом в бордюр у подъезда Дома на набережной. В свете тусклых дворовых фонарей мой «американец» смотрел вызывающе. Рядом с черными, казенными «эмками», похожими на насупленных жуков, и красными угловатыми «Фордами», этот аэродинамический лимузин казался пришельцем из другого мира. Или, скорее, из другого времени.

Ладонь погладила руль. Красивая машина, но, боюсь, придется мне ее, как минимум, перекрасить в черный цвет. Слишком уж вызывающе выглядит.

Ключ мягко повернулся в замке. Квартира встретила запахом домашнего уюта – жареной картошки, сдобы и детского мыла. Лида накрывала на стол, тихо напевая что-то себе под нос. В комнате, в кроватке, возилась Галочка, пытаясь дотянуться до подвешенной погремушки. На секунду замер в прихожей, прислонившись спиной к двери.

Взгляд упал на вешалку. Рядом с моим плащом висела чужая кепка – простая, рабочая, с засаленным козырьком. И пиджак, видавший виды. Что это? Кто-то приехал?

– Леня, наконец-то! – Лида выглянула из комнаты, сияя улыбкой. – А у нас гости. Сюрприз!

Из комнаты, вытирая руки полотенцем, вышел крепкий, коренастый парень с открытым лицом.

– Здорово, Леонид! – прогудел он басом. – Или теперь надо говорить «товарищ начальник»?

– Игнат? Новиков? – не веря глазам, произнес я. – Какими судьбами⁈.

– Да вот, перебросили, – улыбнулся он. – С ДнепроГЭСа прямиком на Метрострой. Копаем тоннели, грязь месим. Коська твой адрес дал, я. вишь, и заехал. Лида вот приютила, накормила.

Мы сели за стол. Лида хлопотала вокруг, подкладывая картошку, а мы говорили.

Разговор потек сам собой, как Днепр весной. Игнат, налегая на еду с аппетитом рабочего человека, отношением к своему одиссею. Как месил бетон на плотине ДнепроГЭСа, как ночами, слипается от усталости глаз, грызть гранит науки – учился заочно в Днепропетровском металлургическом. Диплом защитил, но получил направление не по специальности – в Москву, на Метрострой…

– Диплом-то заочный, да еще рабфак. Сказали – «Езжай на Метрострой. Сейчас это важнее» – пояснил Игнат.

В ответ, опустив секретные подробности, поведал о своем заокеанском путешествии. О небоскребах Нью-Йорка, о Чикаго и Калифорнии. Игнат послушал, забыв про вилку, как будто я пересказывал ему роман Уэллса.

– Леня, правда… – он вдруг понизил голос, – что ты и Сталина видел?

– Видел, – я заметил, подливая ему чаю. – Да как ты сейчас. Вчера только на даче у него сидели, ужинали.

Новиков покачал головой, не в состоянии уместить это в удобное положение. Однокурсник, с которым они пили дешевое пиво, теперь ужинает с вождями.

– И как он? – шепотом спросил Новиков.

– Нормально, Игнат. Он человек, в общем-то, простой. Хоть временами и суровый. Власть – ноша тяжелая, ломает людей похлеще прокатного стана.

Пока мы так болтали о том о сем, я размышлял, как бы пристроить приятеля к нужному делу. Все-таки Устинов – штабист, аналитик. А мне нужен полевой командир. Человек, которого я могу бросить на прорыв, и он не подведет, не продаст, не усомнится и не начнет играть в свою игру.

– Значит, тоннели роешь? – спросил я, отодвигая пустую тарелку.

– Рою, Леня. Дело нужное. Метро – это витрина социализма. Но Игнат, – ты металлург. Ты учился варить сталь, а не землю копать и не бетон месить. Бросай свой Метрострой.

Новиков поперхнулся чаем.

– Как «бросай»? Я же по распределению, по путевке…

– Да переоформлю я твою путевку. Мне нужны люди. Не те, кто умеет лопатой махать, а те, кто не боится нового. У меня есть задача государственного масштаба. И, честно говоря, мирового уровня.

Отодвинув чашки, я разложил прямо на скатерти салфетку и достал ручку.

– Смотри сюда. У нас в стране нет вольфрама. «Победит» делать не из чего. Резцов нет… Игнат нахмурился, вникая.

– Импорт?

– Перекроют. Но у нас есть титан. На Урале – горы.

– Титан? – удивился он. – Он же хрупкий, горит…

– В чистом виде – да. А если спечь его с кобальтом? Порошковая металлургия. Карбид титана. Получим сплав, который режет сталь как масло, и при этом легче вольфрама.

Вкратце пересказав Новикову ту же легенду, что за пару часов до этого втирал Устинову, я продолжал:

– Мне нужен человек, который поедет в Ленинград. Там, на заводе «Баррикады» и в НИИ Стали, монтируют новые вакуумные печи. Нужно возглавить группу. Не просто сидеть в лаборатории, а выбить из них технологию. Сделать промышленные резцы. Внедрить на заводах.

– Леня, я же производственник, не ученый…

– Вот именно! Ученые будут диссертации писать до сорокового года. А мне нужны резцы через…. Ну, скажем, через два-три года. Ты парень башковитый, сумеешь организовать процесс.

Игнат молчал, глядя на салфетку. В его глазах страх неудачи бодался с жаждой успеха. Метро – это, конечно, хорошо и почетно. Но создать новый металл, спасти оборонку – это высшая лига.

– А если не потяну? – уже деловито спросил он.

– Потянешь. Я обеспечу тебе поддержку ЦК. Орджоникидзе подпишет любой приказ. С жильем, с пайками – решу. Подскажу кое-что. А твоя задача – дать сплав.

– Титано-кобальт… – пробормотал он. – Мощно звучит!

– Соглашайся, Игнат. Мне нужны свои люди!

Он поднял на меня взгляд и широко улыбнулся.

– А черт с тобой, Брежнев. Умеешь ты уговаривать. Где наша не пропадала. Еду в Питер.

Усмехнувшись, я похлопал его по плечу. «Первый пошел». Бочаров и Грушевой в Москве, Новиков поедет в Ленинград, на технологии. Начинали расставляться фигуры. Мой собственный «клан». Моя, если угодно, «днепропетровская мафия», но не для воровства, а для дела. Мне нужна была сетка, жесткая структура из верных людей, на которую я смогу опереться, когда кто-то там, наверху, решит, что я стал слишком самостоятельным, и начнет затягивать петлю.

– Лида! – крикнул я. – Где там у нас коньяк? Надо обмыть назначение!

Мы долго сидели за столом, обсуждая детали. В этой московской квартире, под уютным абажуром, рождалась новая советская металлургия твердых сплавов.