Текст книги "Дело Кольцова"

Автор книги: Виктор Фрадкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 29 страниц)

НОВЫЕ ГОРИЗОНТЫ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Гражданская война закончилась. Но вот, в начале марта 1921 года на весь мир прогремело известие о восстании против советской власти в Кронштадте. Военный гарнизон крепости и моряки броненосцев «Петропавловск», «Севастополь» и «Республика», те самые, которые в октябре 1917-го активно способствовали приходу большевиков к власти, теперь выступили под лозунгами: «Советы без большевиков!», «Свободу слова и печати для левых партий!» и др. В Кронштадте создается «Временный революционный комитет». Причиной восстания, несомненно, стало недовольство ухудшением продовольственного положения рабочих, тяжелой для крестьян продразверсткой, жестокостями ВЧК. Ленин и Троцкий подписали приказ, объявляющий кронштадтское движение мятежом, организованным руками французской и английской контрразведок и бывшим генералом Козловским. В связи с этим «бывший генерал Козловский и его сподвижники» объявлены вне закона, город Петроград – на осадном положении. А. Н. Козловский, командующий артиллерией Кронштадта, был одним из десятков тысяч военспецев, служивших в Красной армии. Никакого отношения к восстанию он не имел, но он был единственным бывшим генералом в крепости, что дало основание советской пропаганде объявить мятеж делом рук белогвардейцев. 5 марта в Петроград прибыл наркомвоенмор Троцкий, который в 1917 году называл кронштадтских моряков «красой и гордостью русской революции», а теперь объявил их «контрреволюционерами» и приступил к подготовке штурма Кронштадта. В эти же дни, на собравшемся съезде партии, Ленин заявил, что восстание в Кронштадте опаснее для большевистской власти, чем Деникин, Юденич и Колчак, вместе взятые. Не трудно понять, что фельетонист петроградской «Красной газеты» Михаил Кольцов выступал в печати в соответствии с этими установками, а также принимал непосредственное участие в штурме Кронштадта, когда шел по льду Финского залива вместе с делегатами X партийного съезда. (Среди них, между прочим, был и писатель Александр Фадеев.) Впоследствии Кольцов вспоминал:

«…В морозной мгле, при свечке, колеблемой ледяным вихрем, в ораниенбаумском домишке без крыши, сорванной снарядом, под гром десятидюймовых чудовищ верстал номер „Красного Кронштадта“, чтобы через два часа выбросить с первыми ротами в захваченную крепость».

«Утро в Кронштадте» – так назывался фельетон, написанный Кольцовым «при свечке, колеблемой ледяным вихрем» и напечатанный в первом номере газеты «Красный Кронштадт». Фельетон этот заканчивался следующими строчками:

«На днях, когда Кронштадтом еще владели белогвардейцы и их господа из английской разведки, я напечатал в „Красной газете“ открытое письмо генералу Козловскому, назначая ему скорое свидание в освобожденном Кронштадте. Мы прибыли на место встречи, но его превосходительства, увы, здесь не оказалось. Куда вы скрылись, почтенный генерал?»

Мне рассказывал дед, что в 1921 году он по приглашению Кольцова побывал в Петрограде:

«– Хочешь съездить в Кронштадт? – спросил меня брат. – Покажу тебе, как было дело.

И вот утро в Кронштадте. Ясное голубое небо. Совсем по-летнему светит солнце. Мы прибыли сюда на катере по еще неспокойным балтийским волнам. Мы ходим с Кольцовым по улицам Кронштадта мимо массивных, еще покрытых пороховой копотью крепостных сооружений, фортов, казематов. Брат рассказывает, показывает, вспоминает:

– Вот здесь мы поднялись на борт восставшего против Советской власти и сдавшегося дредноута. Корабль был весь в снегу. Люди на нем окоченели. Не от мороза – от страха. Они смотрели на нас исподлобья, ждали своей участи… Оказалось, между прочим, что главные орудия, направленные на Петроград, были заряжены двенадцатидюймовыми снарядами и приготовлены к обстрелу города. Решили снаряды не вынимать, а разрядить орудия залпом в море. Это был какой-то чудовищный гром – своего рода салют в честь победы.

Мы пошли дальше.

– А вот тут… – сказал брат, останавливаясь у какой-то кирпичной стены, и голос его дрогнул. – Здесь было так. Здесь стояла группа арестованных мятежников. И среди них – пожилой моряк, до ужаса похожий на нашего папу. Такого же роста, в очках, курносый, с такими же пушистыми усами, за которые ты маленьким любил его хватать, а он при этом делал вид, что хочет тебя укусить. Я остановился и с ужасом на него уставился. Он это заметил и как-то слабо, жалобно улыбнулся. Их всех ждал неминуемый расстрел. Не могу этого забыть…».

Вот документ, сохранившийся с того времени:

УДОСТОВЕРЕНИЕ

Уполномоченный Нар. Ком. Иностранных дел и корреспондент «Красной газеты» товарищ КОЛЬЦОВ Михаил, прибыв в район боевого участка Южгруппы Финского залива, принял деятельное участие в работе Политотдела Южгруппы, срочно организовал газету «Красный Кронштадт», а затем, согласно словесного приказа Начпоюжгруппы, тов. Милейковского остался при Политотделе до 21/111. 21 г., выпустить агитлистовки и инструктировать газету, переданную Кронштадтской Ревтройке.

Зам. Начальника Поюжгруппы Финского залива. 21 марта 1921 г.

С 1922 года Кольцов становится штатным сотрудником «Правды». Он переезжает в Москву. Любопытно, что в характеристике, выданной ему НКИД, отмечается его талант как публициста, но одновременно, в духе той поры, указывается его «недостаток» – он не всегда посещает партийные собрания.

А вот послужной список Кольцова, составленный в НКИД при переходе на новую работу:

1917 г. Сотрудник газет «Известия ВЦИК» и «Вечерняя звезда»

1918 г. Зав. отделом хроники Всероссийского кинокомитета, редактор «Кино-Недели».

1919 г. Зав. отделом хроники Всеукр. кинокомитета. Зав. Театральной секции Наркомвоена. Начальник Культпросвета 12-й Армии. Нач. Культпросвета Интернациональной Бригады. Замредактора газеты «Красная Армия». Секретарь Лит. Издат. Отдела ПУРа.

1920 г. Секретарь тов. Подвойского, Секретарь Уполномоченного НКИД в Одессе. Уполномоченный Академии Генштаба и корреспондент «Правды» на Юго-Западном фронте. Редактор иностранной радиоинформации НАРКОМИНДЕЛА.

1921 г. Зав. информчастью УНКИД в Петрограде. Военный политработник и редактор газеты на Кронштадтском фронте. Член Агиттройки при П.К.Р.К.П.

Сотрудник «Правды», «Изв. ВЦИК», «Красной газеты», «Гудка», «Красн. офицера» и др. сов. и парт. изданий.

Став штатным сотрудником «Правды», Михаил Ефимович из номера в номер публикуется в газете. Но Кольцову этого недостаточно, и он создает новый журнал, редактором которого и становится, – «Огонек». Вот как об этом рассказывает его брат Борис Ефимов, принимавший самое активное участие в появлении этого журнала.

«…С 1-го апреля 1923 года в Москве начал выходить массовый популярный еженедельник „Огонек“, существующий по сей день. Кольцов привлек к сотрудничеству в новом „Огоньке“ целую плеяду известных писателей и поэтов. Нельзя не вспомнить, что в первом номере „Огонька“ было напечатано знаменитое стихотворение Маяковского „Мы не верим“ по поводу опубликования правительственного бюллетеня о болезни В. И. Ленина.

Помню, как в огромной комнате дома по Козицкому переулку, в которой размещались и редакция, и контора нового журнала, толпились сотрудники и авторы. Все ждали, когда из типографии привезут первый номер новорожденного „Огонька“. Прозвучал телефонный звонок. Кольцов схватил трубку, послушал и стал часто моргать глазами, что у него было признаком неудовольствия или озабоченности.

– Новое дело, – сказал он, – звонит Рябинин из типографии и сообщает, что начальник Главлита Мордвинкин не дает разрешения на выпуск журнала. У него нет возражений по содержанию, но он категорически против названия „Огонек“… Мордвинкин… Мордвинкин, – задумчиво повторил Кольцов. – Послушай, – обратился он ко мне. – А не тот ли это Мордвинкин, у которого ты работал в Киеве в Редиздате?

– Если Владимир Юрьевич, то тот, – сказал я, и в моей памяти возникла довольно причудливая фигура с длинной народовольческой шевелюрой, козлиной бородкой и в высоких желтых сапогах.

– Будем надеяться, что тот, – сказал Кольцов, – и тебе дается срочное и ответственное задание: немедленно мчись в Главлит, во что бы то ни стало пробейся к этому Мордвинкину, пробуди в нем героические воспоминания о девятнадцатом годе в Киеве и вырви у него разрешение. Скажешь ему примерно следующее…

– А если он скажет… – начал я, выслушав брата.

– Не будем терять времени, – нетерпеливо перебил Кольцов, – дуй в Главлит, тебе достали мотоцикл.

Не могу сказать, что промчаться по булыжным мостовым, сидя на тряском заднем седле мотоцикла, было большим удовольствием, – и вошел я в Главлит, слегка пошатываясь. Быстро проскочив мимо зазевавшейся секретарши в кабинет начальника, я сразу увидел, что Мордвинкин – „тот самый“. Повторяя про себя инструкции Кольцова, я присел к его заваленному бумагами письменному столу и напористо заговорил:

– Доброго здоровья, Владимир Юрьевич! Если не забыли – девятнадцатый год, Киев, Редиздат, ваш верный секретарь Ефимов. Не мало с тех пор утекло… хе-хе…

Мордвинкин на меня посмотрел исподлобья, поверх очков, и то, что он пробормотал, можно было с одинаковым успехом принять и за „как же, как же“, и за „какого черта“. Но, согласно инструкции Кольцова, я стал оживленно рассказывать, какие известные писатели и поэты дали согласие сотрудничать в новом журнале и как подобный массовый журнал нужен широкому читателю.

Немного послушав с угрюмым видом, Мордвинкин прервал мою горячую речь, саркастически скривив рот:

– И поэтому вы решили взять для такого журнала название пропперовского публичного дома?!

– Владимир Юрьевич! – возопил я. – О чем вы говорите?! Какой публичный дом?! При чем тут Проппер?! Кто его помнит?! Это будет совершенно новый, советский „Огонек“ с новым, советским содержанием!

– Допустим, – сухо произнес Мордвинкин. – Так почему в таком случае для хорошего советского журнала вы не возьмете хорошее советское название?! Например, „Красная заря“, „Красный восход“, „Советская быль“? Да мало ли! Нет, разрешения на „Огонек“ я не дам.

И он уткнулся в бумаги, давая понять, что разговор окончен. Я представил себе, как будет разочарован и сердит Кольцов тем, что я не справился с его поручением, и страх придал мне новые силы.

– Владимир Юрьевич! – отчаянно заговорил я, – Владимир Юрьевич, а чем, собственно, плохо – „Огонек“? Хорошее теплое, русское слово! Когда хотят похвалить человека, говорят же: „этот человек с огоньком!“, „зайти к приятелю на огонек“, „в маленькой светелке огонек горит“, ей-богу, Владимир Юрьевич, хорошее название, ласковое, приветливое, увидите, оно всем понравится!

Мордвинкин угрюмо молчал, не поднимая глаз, и перебирал свои бумаги. Я уже решил, что моя миссия безнадежно провалилась. Но тут Мордвинкин тяжело вздохнул, как-то укоризненно покачал головой, вынул из ящика стола листок бумаги, что-то на нем написал и протянул мне, сказав с раздражением:

– Вот. Передадите в типографию.

То было главлитовское разрешение № 8195 на выпуск журнала! Так „Огонек“ остался „Огоньком“, начал выходить в свет и действительно скоро завоевал читательское признание».

В журнале охотно приняли участие наиболее интересные авторы того времени: Катаев, Ильф, Петров, Зощенко, Мандельштам, Эренбург, Бабель и многие, многие другие. Можно сказать, что журнал смог охватить практически все стороны политической, экономической и культурной жизни не только СССР, но и заграницы. Тираж нового журнала возрастал с каждым месяцем.

Еще из воспоминаний Б. Ефимова:

«Как-то Миша мне сказал:

– А знаешь, меня вчера вызывал Сталин.

Имя Сталина тогда еще не вызывало панического страха, и я очень спокойно спросил:

– А в связи с чем?

– А вот, слушай. Очень любопытно…

И вот что он мне рассказал.

Его вызвали в ЦК. Он поднялся на пятый этаж в секретариат Сталина, постучался и был несколько удивлен, что дверь ему открыл сам Сталин. Они прошли в кабинет, сели, и Генеральный секретарь ЦК сказал:

– Товарищ Кольцов, „Огонек“ – неплохой журнал, живой. Но некоторые товарищи, члены ЦК, считают, что в нем замечается определенный сервилизм.

– Сервилизм? – удивился Кольцов. – А в чем это выражается?

– Да, сервилизм. Угодничество. Товарищи члены ЦК говорят, что вы скоро будете печатать, по каким клозетам ходит товарищ Троцкий.

Кольцов, конечно, был в курсе острой конфронтации между Сталиным и Троцким, но такая грубая откровенность его ошеломила. Ведь Троцкий был членом Политбюро ЦК, председателем Реввоенсовета республики, Народным комиссаром по военным и морским делам, виднейшим политическим деятелем страны.

– Товарищ Сталин, – сказал брат, – „Огонек“ – массовый журнал, рассчитанный на широкий круг читателей, и мы думали, что в наши задачи входит рассказывать народу о деятельности его руководителей. И мы давали очерки: „День Калинина“, „День Рыкова“, „День Троцкого“. А недавно мы дали в журнале фотографию окна, через которое в Баку в 1902 году бежал товарищ Сталин, когда полиция нагрянула в организованную им подпольную типографию.

Подозрительно сощурившись, Сталин посмотрел на брата и сухо сказал:

– Товарищ Кольцов. Я вам передал мнение товарищей членов ЦК. Учтите в дальнейшей работе. Всего хорошего.

Рассказав все это, брат со смехом добавил:

– По сути дела, я получил строгий выговор от Генерального секретаря партии.

Увы, это было нечто большее, чем выговор…»

Незадолго до этого разговора фотокорреспондент «Огонька» Виктор Микулин снял большой материал о Троцком, отдыхавшем в то время в Сухуми. И перед Кольцовым встала дилемма: опубликовать эти фотографии – вызвать гнев Сталина, не опубликовать – вызвать презрение Троцкого, который, несомненно, посчитал бы, что Кольцов струсил. Кольцов решил пренебречь неудовольствием Генсека, для него подозрение в трусости были невыносимо. Шесть фотографий, изображавших Троцкого на охоте, на берегу моря, с женой Натальей Ивановной и другие были опубликованы в очередном номере «Огонька». Генеральный секретарь на это никак не отреагировал, но…

Спустя много лет после этой истории имел место следующий эпизод. Главного редактора «Правды», своего любимца Льва Мехлиса Сталин перевел из «Правды» начальником Главного Политического Управления Красной Армии (ГЛАВПУРККА). Исполнять обязанности главного редактора «Правды» стал Кольцов. Это было, казалось бы, выражением полного к нему доверия. Дальше произошло следующее. Летом тридцать восьмого, вернувшись из Сочи, где отдыхал Сталин, в «Правду» заехал Мехлис.

– Миша! – сказал он. – Хочу рассказать тебе кое-что приятное. Мы как-то говорили с Хозяином о тебе, и он очень хорошо о тебе отозвался. Что ты хорошо работаешь и, главное, полностью изжил вредное влияние Троцкого, под которое ты одно время подпал.

В переводе на простой человеческий язык это означало: «Товарищ Кольцов! Печатание фотографий Троцкого в „Огоньке“ после моего предупреждения я не забыл».

С 1922 года, когда Кольцов стал штатным сотрудником «Правды», он проработал в этой главной газете страны 16 лет вплоть до ареста. За это время на страницах газеты появлялись фельетоны, очерки, путевые заметки, корреспонденции, статьи по огромному спектру проблем, написанные Кольцовым, как правило, интересно, ярким образным литературным стилем, остроумно и оригинально. Они принесли ему поистине огромную всенародную популярность. Стиль Кольцова трудно спутать с чьим-то другим. Среди огромного количества опубликованных в «Правде» фельетонов Кольцова очень малая их часть утратила со временем актуальность, еще меньшая их часть, с теперешней точки зрения может быть отнесена к ошибочным, например «Маска и душа» о Федоре Шаляпине. Но большая часть фельетонов по сей день остаются, к сожалению, злободневными, написанными как будто как реакция на сегодняшние события. К сожалению, потому, что те безобразные явления, о которых в них шла речь при советской власти, так во многом и остались в теперешней «демократической» России.

В 1928 году в Ленинграде, в издательстве, в «ACADEMIA» в серии «Мастера современной литературы» вышла книга «Михаил Кольцов». Одним из авторов этого сборника был Николай Бухарин. Вот что писал он о совсем молодом журналисте:

«…Характерно, что живая струя нашей новой литературы зажурчала именно тогда, когда эта литература стала прямо и непосредственно опираться на факт. Это отнюдь не случайно: наоборот, здесь видна основная закономерность творчества, хотя бы мало-мальски претендующего на широкое общественно-художественное значение.

Разумеется, потребовалось не малое количество лет, чтобы художественный материал отстоялся, чтобы создалась основа для широкого полотна.

Вот почему у нас началось с разведок в область художественной обработки фактов. И вот почему газетный фельетон – дробная публицистическая форма этой разведки – получил у нас такое значение.

Служа непосредственно практической работе и стоя в непосредственной близости к жизни, такой, какой она есть; освещая ее под углом зрения того, какой она должна быть; художественно ее „объясняя“, чтобы практически ее „изменять“, газетный фельетон оказался в известной степени застрельщиком и пионером революционного реализма.

Михаил Кольцов по праву занимает здесь свое место. Сложнейшая жизнь нашей революции – баррикадная борьба и хозяйственное строительство, война и дипломатия, голод и мощный восстановительный процесс, пафос разрушения и творческая страсть строительного периода, герои и жулики, мученики и вырожденцы, типы старой Великороссии и молодняк окраин, пролетарии, крестьяне, интеллигенты, иностранные офицеры, революционные рабочие Запада, дворцы, тюрьмы, пушки, аэропланы, капиталистические виселицы, „товарищ Маузер“, Днепрострой и Волхов, беспризорные и пионеры – все это в произведениях Кольцова вереницей проходит перед нашими глазами.

Дробные аналитические странички, подчас подымающиеся, однако, до крупных синтетических обобщений, – вот характеристика кольцовских фельетонов.

Читатель может наблюдать, как вместе с революцией росло и творчество Кольцова, несомненно углубляясь и по мастерству языка, и по степени художественного проникновения в обрабатываемый материал.

Характерной чертой Кольцова является также отсутствие провинциализма: он также мало „национально-ограничен“, как и наша революция.

Широкий горизонт, достаточная длина радиуса художественной ориентации Кольцова, наряду с остротой языка, меткостью образной речи и революционной эмоцией, составляющей внутреннюю движущую силу его фельетонов, несомненный художественный рост – дают основание сказать, что автор, уже имеющий за собой крупный и заслуженный успех, как говорят немцы, entwicklung fahig[5]5
  Развитие способностей (нем.).


[Закрыть] и за его художественной разведкой мы будем иметь еще „тяжелую художественную артиллерию“».

Популярность Кольцова растет. Достаточно вспомнить, как в главной газете страны 12 августа 1930 года почти на целой полосе печатается не фельетон Кольцова, а материалы, посвященные самому Михаилу Ефимовичу. Они опубликованы под заголовком «ДЕСЯТЬ ЛЕТ РАБОТЫ В „ПРАВДЕ“ тов. М. Е. КОЛЬЦОВА».

Вот два из них.

МАСТЕРУ СОВЕТСКОГО ФЕЛЬЕТОНА

В день десятилетия боевой журналистской работы М. Е. Кольцова на страницах «Правды» шлем горячий привет мастеру советского фельетона.

Мы рады отметить, что тов. Михаил Кольцов является одним из первых военкоров «Правды» и старейших красноармейских редакторов. Активно участвуя в Гражданской войне, Михаил Кольцов не раз показывал пример энергичного и образцового поведения большевика-журналиста на службе обороны социалистической страны.

Особое внимание тов. Кольцов всегда оказывал красной авиации и не раз принимал участие в ответственнейших рекордных перелетах на первых самолетах и моторах советского производства.

В годы мирного строительства тов. Кольцов неизменно возвращался к вопросам укрепления Красной армии и обороны страны, выступая как вдумчивый и квалифицированный наблюдатель процессов роста Красной армии и ее проблем.

П. БАРАНОВ, В. БЛЮХЕР, С. БУДЕННЫЙ, С. С. КАМЕНЕВ, Р. МУКЛЕВИЧ, И. УНШЛИХТ, И. ФЕЛЬДМАН.

Приведу также выступление известного немецкого революционера Макса Гельца:

МОЯ ВСТРЕЧА С «НЕИСТОВЫМ ЖУРНАЛИСТОМ»
СОВЕТСКОГО СОЮЗА

«За восемь лет моего пребывания в социал-демократических тюрьмах Германии очень часто моим друзьям и партийным товарищам запрещалось посещать меня. Даже депутатам рейхстага нередко был закрыт доступ ко мне. В тюрьме Грос Стрелиц и Мюнстер случалось, что ко мне не допускали даже моих защитников. Когда ко мне явился адвокат Ласковский, защищавший меня, мне даже не было разрешено протянуть ему руку для приветствия. Да, это было запрещено в республике социал-демократов Эберта, Носке, Зеверинга и Цергибеля! За восемь лет моего пребывания в социал-демократических тюрьмах Германии очень часто моим друзьям и партийным товарищам запрещалось посещать меня. Даже депутатам рейхстага нередко был закрыт доступ ко мне. В тюрьме Грос Стрелиц и Мюнстер случалось, что ко мне не допускали даже моих защитников. Когда ко мне явился адвокат Ласковский, защищавший меня, мне даже не было разрешено протянуть ему руку для приветствия. Да, это было запрещено в республике социал-демократов Эберта, Носке, Зеверинга и Цергибеля!

При таких обстоятельствах надо считать настоящей сенсацией удачу советского журналиста, который проник „контрабандным способом“ прямо в мою камеру.

Мы, узники Зонненбургской тюрьмы, правда, слыхали о русском правдисте, о „неистовом“ Михаиле Кольцове, но никто из нас не знал его лично, и нам не могло даже прийти в голову, чтобы журналист из Советского Союза проник внутрь железного кольца нашей изоляции. Тюремная администрация, директор тюрьмы и все служащие страдали прямо-таки неописуемым страхом перед всем, что идет из Советского Союза.

И вот однажды тов. М. Кольцов предстал передо мной в кабинете директора Зонненбургской тюрьмы.

Вот он здесь, он приветствует меня, вот он обнимает меня, исполненный жизнерадостности и солидарности.

Эта волнующая встреча принесла мне неописуемую радость. Она осталась для меня в памяти как незабываемое сильное переживание. Товарищ из первого рабочего государства явился с приветом от русских рабочих и крестьян и передал этот привет немецким товарищам, томящимся в тюрьме!

Находчивость тов. Кольцова сумела побороть хитрость тюремной администрации. Если бы директор Зонненбургской тюрьмы знал, кто со мной разговаривал, он бы в ярости немедленно приказал отвести меня обратно в камеру, а тов. Кольцову указал бы на дверь. Михаил Кольцов понял это, и поэтому сумел изобразить из себя моего хорошего старого знакомого, и к тому же не русского.

Еще неделями и месяцами после этого события мы разговаривали в тюрьме об удаче „неистового журналиста“. Эта удача принесла огромную радость всем нам и значительно отвлекла нас от ужасного одиночества тюремного заключения.

В Москве я взволнованно припомнил все обстоятельства этой поразительной встречи, – когда снова пожал руку тов. Кольцова».

Проходят годы, наполненные большими и сложными, драматическими событиями. И вот…