Текст книги "Дело Кольцова"

Автор книги: Виктор Фрадкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 29 страниц)

Далее, ЛИТВИНОВ мне заявил, что поскольку в Испании сейчас работает ШТЕРН Григорий Михайлович, которого он хорошо знает по Москве и Наркомату Обороны и с которым у него имеются давнишние связи, нужно чтобы я – Кольцов, передал ШТЕРНУ нашу точку зрения о необходимости скорее свернуть войну в Испании. ЛИТВИНОВ добавил: «пусть ШТЕРН добивается этого, пользуясь своим положением в Испании».

Вопрос: Вы точно помните, что именно к ШТЕРНУ адресовался ЛИТВИНОВ с поручением – сорвать борьбу против фашизма Республиканской Испании?

Ответ: Я точно помню, что ЛИТВИНОВ, говоря о необходимости прекращения войны испанского народа против фашизма, заявил, что это конкретное поручение я должен передать именно ШТЕРНУ. Больше того, по приезде в Испанию, я тотчас же передал по назначению это указание ЛИТВИНОВА.

Вопрос: То есть передали обо всем ШТЕРНУ?

Ответ: Да.

Вопрос: А как он отнесся к предложению ЛИТВИНОВА?

Ответ: ШТЕРН мне заявил, что он такого же мнения, как и ЛИТВИНОВ и что по его наблюдениям гражданская война в Испании обречена на неудачу. Далее ШТЕРН сказал, что будучи главным военным советником при республиканском правительстве, он сделает все от него зависящее, чтобы эту войну прекратить.

Вопрос: Вы оговариваете ШТЕРНА, чтобы за его спиной прикрыть свою собственную подрывную работу в Республиканской Испании?

Ответ: Я говорю так, как было в действительности и знаю, что оговор не облегчит, а напротив ухудшит мою участь, прибавив новое преступление к уже имеющимся, за которые я несу теперь ответственность. Тем не менее, я снова утверждаю, что все мои показания в отношении не только ШТЕРНА, но и других, от начала до конца правдивы и могут быть проверены следствием.

Вопрос: Ваши показания мы проверим, но предупреждаем, что за ложь и оговор вы будете отвечать особо.

А сейчас скажите, неужели ШТЕРН расчитывал собственными силами справиться с такой задачей, как срыв и прекращение войны испанского народа против фашизма?

Ответ: ШТЕРН имел не мало сторонников своей точки зрения о необходимости поскорее прекратить войну в Испании.

Вопрос: Кто – они?

Ответ: Я говорю, во-первых, о сторонниках ШТЕРНА из испанцев и, во-вторых, о его сторонниках из среды советских работников, находившихся в Испании.

Вопрос: Назовите персонально испанцев, стоявших на позициях поражения своей страны в борьбе против агрессии и фашизма?

Ответ: ШТЕРН был тесно связан с ПРИЕТО, занимавшим пост военного министра, пораженчески настроенным, правым социалистом и со сторонниками ПРИЕТО в лице РОХО, являвшегося начальником генерального штаба, ВАЙО – генерального комиссара Республиканской армии и его заместителя – ПЕСТАНЬЯ.

Вопрос: А кто из советских работников вел пораженческую работу в Испании?

Ответ: Пораженческую работу в Испании вели: ПАВЛОВ Дмитрий Григорьевич, руководивший танковыми частями, а затем сменивший его – ГРАЧЕВ и советники по военно-политическим делам ряда испанских фронтов. НЕСТЕРЕНКО, КАЧАЛИН, БУКСИН, партийный организатор советской колонии ФЕДЕР и я – Михаил КОЛЬЦОВ.

Вопрос: Известна ли вам их дальнейшая судьба?

Ответ: ФЕДЕР до дня моего ареста находилась в Испании, а все остальные, перечисленные мною лица выехали в СССР, но в Москве я с ними больше не встречался.

Вопрос: Какие основания есть у вас заявлять, что эти лица вели пораженческую работу в Испании?

Ответ: Со всеми названными выше лицами я лично был связан по предательской работе в Испании.

Все они, в частности, приняли участие в совещании, созванном ШТЕРНОМ со специальной целью – обсудить вопрос о дальнейших мероприятиях по срыву и прекращению гражданской войны в Испании. В этом совещании кроме меня, ШТЕРНА, ПАВЛОВА, НЕСТЕРЕНКО, БУКСИНА и ФЕДЕР приняли также участие представители испанской стороны, стоявшие на позициях поражения.

Вопрос: А именно?

Ответ: В совещании приняли участие ПРИЕТО, РОХО, ВАЙО и ПЕСТАНЬЯ.

Вопрос: Где и когда происходило это совещание?

Ответ: В июле 1937 года, в здании советского полпредства, в Валенсии.

Вопрос: Какое решение было вами принято?

Ответ: Все мы пришли к единому мнению о необходимости всячески срывать военные операции под разными предлогами добиваясь и осуществляя задержку военных частей в резерв и в тылу, якобы, для накопления сил, отдыха и обучения.

Вопрос: К чему практически это привело?

Ответ: В результате предательского руководства части, находившиеся на передовых позициях, выбивались из сил и теряли свою активность, либо отступали. Начальствующий и политический состав не выезжал на фронт, оставляя части без присмотра и оперативного руководства. Советники и лица командного состава своим недостойным поведением подрывали свой авторитет и внушали к себе недоверие, которое отражалось на настроении войск. Валенсийские работники занимались бесконечными склоками с мадридцами, а те и другие – с барселонцами.

В первый период войны в Испании работниками полпредства и советской колонии было взято за правило говорить лишь о благополучии на фронте и в тылу, отмечать все разговоры о неудачах и недостатках, замазывать все тревожные явления и, тем самым, устранять борьбу с ними. Таким образом, создавалась ложная видимость благополучия и какой-то деятельности, в темпах вовсе не соответствующих остроте момента.

Когда угроза реально возникла перед самой столицей, те же ШТЕРН, НЕСТЕРЕНКО, КАЧАЛИН, БУКСИН и ФЕДЕР, наоборот, создали версию и настроения полной безнадежности, катастрофы, бесцельности дальнейшей обороны Мадрида, необходимости стремительного отступления и немедленного отъезда из Испании. Такое отступление в начале ноября 1936 года превратилось в беспорядочное бегство, в котором некоторые советские работники, как б. полпред в Испании РОЗЕНБЕРГ (арестован), б. торгпред ВИНЦЕР (арестован) и один из военных советников – НЕСТЕРЕНКО, не без успеха соревновались с испанскими чиновниками.

Вопрос: И организовали паническое бегство из Мадрида?

Ответ: Совершенно правильно. Полпредство было оставлено в течение каких-нибудь двух часов, в его помещениях брошены ценные предметы, оружие, карты, финансовые и другие конфиденциальные документы, а также переписка с рабочими организациями. Все это могло достаться ФРАНКО в случае его вхождения в столицу.

Вопрос: Мы вас прерываем. Учтите, что следствие интересуют не ваши впечатления и даже не перечень лиц, проводивших пораженческую работу в Испании, а их персональные характеристики, конкретные факты подрывной деятельности каждого в отдельности. В соответствии с этим требованием следствия конкретизируйте ваши дальнейшие показания?

Ответ: Хорошо. Начну с ФЕДЕР, партийного организатора советской колонии. Она в разговорах как с советскими работниками, так и с испанцами, не скрывала своего неверия в возможность продолжения войны в Испании. Она же являлась инициатором склоки и интриг между советскими работниками. Будучи женой поверенного в делах МАРЧЕНКО и взяв его целиком под свое влияние, она фактически являлась хозяином во всех делах и вопросах.

Вместе со ШТЕРНОМ ФЕДЕР решала вопросы даже персонального характера, в том числе и в отношении военных работников. Она все делала так, чтобы сорвать военные операции, заглушить политическую работу в частях. В своей повседневной деятельности ФЕДЕР исходила из общей обстановки, что война в Испании кратковременна и республиканцы обречены на поражение.

ПАВЛОВ, руководивший танковыми частями, зарекомендовал себя, как разложившийся в бытовом отношении человек.

Вопрос: Вы располагаете такими фактами в отношении ПАВЛОВА?

Ответ: Располагаю. В разгар военных операций, как это было, например, в Хораме в феврале 1937 года, ПАВЛОВ вместе с испанскими командирами устроил безобразную попойку. В – результате танки, как мне позже об этом сообщил ШТЕРН, в нужный момент не оказались на участке боя, что привело к потере некоторых важных стратегических позиций.

От того же ШТЕРНА я слышал, что штаб танковых частей, руководимый ПАВЛОВЫМ, присваивал себе излишки жалования, указывая общереспубликанскому штабу преувеличенное число штатных единиц, а присвоенные суммы тратил на попойки и кутежи.

Работник Особого отдела БОЛОТИН (дальнейшая его судьба мне неизвестна) как то раз, летом 1937 года, хвалился мне «устранением» (подразумевалось убийство) испанского командира, не пришедшегося по вкусу ПАВЛОВУ.

Находившийся в Мадриде работник НКВД СЕРЕБРЯННИКОВ методами своей деятельности и личным поведением, как и ПАВЛОВ, дискредитировал себя и организации, направившие его в Испанию.

Вопрос: Чем?

Ответ: СЕРЕБРЯННИКОВ, изолировавшись от советских работников, вместе с тем, при встречах с испанцами рассказывал о невероятных полицейских приключениях, в которых он, якобы, участвовал, и о расстрелах в Мадриде, которыми он руководил. СЕРЕБРЯННИКОВ объяснял испанцам, что он «русский полицейский генерал» и разводил при этом хлестаковщину.

СЕРЕБРЯННИКОВ участвовал в кутежах, устраиваемых местными руководителями полиции, содержал штат из нескольких испанцев и испанок, которым, однако, не выплачивал зарплаты. Весной 1937 года СЕРЕБРЯННИКОВ уехал из Мадрида, оставив за собой целый хвост жалоб и неоплаченных работников.

Вопрос: Где сейчас находится СЕРЕБРЯННИКОВ?

Ответ: СЕРЕБРЯННИКОВ работает в Москве, в органах НКВД, но после Испании я с ним не встречался.

Вопрос: А что вам известно о НЕСТЕРЕНКО?

Ответ: Будучи назначен в испанскую армию для помощи в организации политической работы, он насаждал в военном комиссариате бюрократизм и канцелярщину, участвовал в беспринципной борьбе между испанцами внутри комиссариата, на что не имел никакого права. В результате внутренних склок с участием НЕСТЕРЕНКО и полного бездействия главного комиссара ВАЙО, работа комиссариата была из рук вон плохой. Комиссариат, в частности, никогда не имел представления о состоянии и политических настроениях в армии.

Летом 1937 года НЕСТЕРЕНКО сменил новый руководящий политический работник – КАЧЕЛИН. Сразу же КАЧЕЛИН вместе со своим помощником БУКСИНЫМ стал разъезжать по Испании, устраивая в пунктах сосредоточения советских работников партийные собрания, на которых выступал с провокационными докладами.

Вопрос: С какими провокационными докладами?

Ответ: КАЧЕЛИН во всех подробностях описывал происходящие в СССР аресты, особенно в военном ведомстве, перечисляя при этом фамилии арестованных, указывая на то, что будут посажены в тюрьму все, кто так или иначе был с ними связан. Так как почти любой из советских военных работников, находившихся в Испании, имел то или иное касательство по службе к перечисленным КАЧЕЛИНЫМ арестованным, то в результате его провокационных докладов у советских работников создалось подавленное настроение, сводившееся к мыслям и разговорам о том, что по приезде в СССР каждый из них может быть подвергнут аресту только за то, что был знаком или служил под началом ныне разоблаченных врагов народа.

На собраниях присутствовали, обычно, иностранцы – участники интернациональных бригад, через которых рассказы КАЧЕЛИНА просачивались и во враждебные СССР каналы.

В отношениях с низовыми строевыми работниками КАЧЕЛИН держался грубо и запугивающе, кричал на них, топал ногами и даже раненым угрожал, что наложит на них взыскания или отберет партийные билеты. КАЧЕЛИН развалил партийно-политическую работу в республиканской армии.

Руководящие военные работники и правительство после эвакуации из Валенсии в Барселону, произошедшей осенью 1937 года, вовсе оторвались от фронта и почти от всей республиканской территории. Зато в Барселоне в значительно большей степени развился бюрократизм, саботаж, невнимание к нуждам армии, взаимные интриги между партиями и беспринципная борьба за власть. Центральную роль в этом сыграли военный министр ПРИЕТО и ШТЕРН.

Вопрос: Какими фактами в отношении этих лиц вы располагаете?

Ответ: ПРИЕТО, не стесняясь, при мне неоднократно предсказывал неудачный исход войны. По словам ШТЕРНА, он и ему как-то сказал: «я уже вижу себя в эмиграции, делающим доклад о причинах неудачи гражданской войны в Испании».

ШТЕРН, несмотря на откровенно-пораженческие настроения ПРИЕТО, очень высоко расценивал его способности, указывал, что работать с ПРИЕТО гораздо лучше и удобнее, чем с кем нибудь другим.

Вопрос: В своих показаниях вы отводите себе «скромную» роль стороннего наблюдателя пораженческой работы в Испании. Что это не так, – неопровержимо установлено следствием.

Вы, вот расскажите о себе, о своей лично изменнической деятельности в республиканской Испании?

Ответ: Я принимал активное участие во вражеской работе в Испании, занимался разлагающей деятельностью как среди испанских, так и среди советских работников и развивал среди них скептическое отношение к исходу войны.

В разговорах с испанцами и советскими работниками я неоднократно подчеркивал неизбежность поражения и бесцельность дальнейшего сопротивления наступающему противнику. Подобную же оценку положения я давал приехавшим в Испанию в июле 1937 г. делегатам 2-го международного конгресса писателей.

Вопрос: Вы выступали на конгрессе?

Ответ: Да, на конгрессе я выступал с пессимистической речью, не соответствующей требованиям момента.

В склоках и борьбе между мадридцами и валенсийскими работниками я способствовал расшатыванию дисциплины. Когда низовые работники критиковали руководство в лице ШТЕРНА, я ему доносил тотчас же об этой критике, в результате чего лица, осмелившиеся критиковать ШТЕРНА, подвергались откомандированию из Испании.

Вопрос: Приведите фамилии лиц, откомандированных из Испании за критику с их стороны военного руководства?

Ответ: ШТЕРН, будучи мною информирован о критике по его адресу со стороны ЛОПАТИНА, ЮШКЕВИЧА и ПЕТРОВА – военных советников, работавших в Валенсии, немедленно откомандировал их из Испании.

В феврале 1937 года на митинге в Мадриде я выступал я речью, восхвалявшей правительство Ларго КАБАЛЬЕРО, хотя это правительство вело работу вредную для хода борьбы республиканцев. В беседах с испанцами я особо поддерживал авторитет ВАЙО и РОХО, хотя деятельность их шла во вред успехам республиканской армии.

Встречаясь с испанской интеллигенцией, я в провокационных целях указывал на необходимость полного уничтожения церквей и священников, хотя это озлобляло население и без того находившееся в состоянии политического напряжения.

Вопрос: Но ведь вы вели прямую шпионскую работу и будучи в Испании?

Ответ: Да. Будучи по шпионской работе связан с Луи ФИШЕРОМ, находившимся в Испании, я передавал через него немецкой разведке секретные сведения о размерах советской помощи испанцам, о количестве и качестве советского вооружения, а также о состоянии и оперативных планах республиканской армии, о чем я уже подробно показывал на первом допросе.

Вопрос: Когда вы вернулись из Испании?

Ответ: В декабре 1937 года.

Вопрос: По возвращении в Москву, кого вы информировали о своей вражеской работе в Испании?

Ответ: Я информировал об этом ЛИТВИНОВА.

Вопрос: Когда и где?

Ответ: В последних числах 1937 года я встретился с ЛИТВИНОВЫМ в Наркоминделе и подробно рассказал ему о положении в Испании и о практических мерах, которые предприняты ШТЕРНОМ к прекращению войны с ФРАНКО.

ЛИТВИНОВ, однако, остался недоволен результатами нашей пораженческой работы в Испании, так как война все еще продолжалась, что с его слов по прежнему вызывало нарекания и протесты французского и английского правительств, которым он – ЛИТВИНОВ – уже давно обещал прекратить сопротивление республиканцев и советское «вмешательство».

Вопрос: Этим вы далеко не ограничились в своих антисоветских связях и делах. Требуем правдивых показаний.

Ответ: Должен добавить, что в мае 1938 года я имел также встречу с приехавшим на несколько дней в Москву Луи ФИШЕРОМ.

ФИШЕР потребовал от меня принять меры к обострению взаимоотношений СССР с Францией, подчеркнув, что таково поручение немцев.

Вопрос: Вы выполнили это поручение немецкой разведки?

Ответ: После разговора с ФИШЕРОМ я написал статью, имевшую цель обострить франко-советские отношения. Поводом для статьи я избрал выступление во французской прессе генерала БРЕМОНА.

Статья была передана мною для опубликования редакции газеты «Красная Звезда», но там по каким-то причинам не была напечатана.

Летом 1938 года я снова имел встречу с ЛИТВИНОВЫМ в присутствии МАЙСКОГО и СУРИЦА.

Поводом для беседы в этот раз были аресты, происходившие среди дипломатических работников, разоблаченных как враги народа. СУРИЦ заявил, что французы опасаются теперь вступать с ним в откровенные разговоры, так как полагают, что его со дня на день могут арестовать. На этом закончилась наша беседа, происходившая в кабинете ЛИТВИНОВА в Наркоминделе.

Вопрос: Вы еще встречались с ЛИТВИНОВЫМ?

Ответ: Да, в начале ноября 1938 года я еще раз имел встречу с ЛИТВИНОВЫМ в НКИД. Он опять был крайне удручен, твердил об изоляции Советского Союза на международной арене, о неизбежности войны не долее как в ближайшие два года, с тревогой говорил о новых арестах.

ЛИТВИНОВ, между прочим, спросил меня: предпринимается ли что-либо в «Правде», когда редакция получает письма о неправильных арестах или незаконном увольнении работников?

Я ответил, что такие материалы направляются, обычно, в НКВД или Прокуратуру. Тут же я заметил, что в «Правде» есть люди, которые придерживаются нашей точки зрения по вопросу об арестах, а также солидарны с нашими установками в области международной политики.

Вопрос: Кого из работников «Правды» вы имели при этом в виду?

Ответ: Я имел в виду работников «Правды» НИКИТИНА, ДАВИДЮКА и ЛЕВИНА, о которых сообщил ЛИТВИНОВУ, что они настроены отрицательно к карательной политике советской власти и могут быть нам полезны. ЛИТВИНОВ на это заявил, что вообще говоря, помощь «Правды» для него очень важна, так как кроме «Журнала де Москау» его группа в НКИД не имеет никакой точки опоры и что по этому вопросу он намерен подробно поговорить со мной при следующей встрече.

Вопрос: И вам удалось договориться по этому вопросу?

Ответ: Нет, больше я ЛИТВИНОВА не видел, – так как 13 декабря 1938 года меня арестовали.

Вопрос: Вы все еще скрываете ряд своих шпионских связей и свою предательскую работу в органах советской печати. Учтите, что при следующем вызове по этим вопросам вы будете подробно допрошены.

(Допрос прерывается).

Записано с моих слов верно и мною прочитано

М. КОЛЬЦОВ.

ДОПРОСИЛИ: Пом. Нач. Следственной Части НКВД СССР

Капитан государствен, безопасности

(ШВАРЦМАН)

Следователь Следственной Части НКВД СССР

Лейтенант государствен, безопасности

(КУЗЬМИНОВ)

СОСТАВ СКАМЬИ ПОДСУДИМЫХ ОПРЕДЕЛЯЕТСЯ

Итак, следствие «сформировало» две троцкистские, шпионские, антисоветские группы – одну – из руководящих сотрудников газеты «Правда», вторую – известных представителей культуры, но среди них нет ни одного государственного деятеля. В листке из «Дела» Кольцова, с фамилиями, явно продиктованными ему следователем, есть запись «Второй НКИД». Теперь становится понятно, что это такое. «Второй НКИД» – это Литвинов, Потемкин, Суриц, Уманский, Майский, Штейн – то есть сам нарком и наиболее видные послы в европейских странах. Но перечисленных выше людей надо как-то связать с Кольцовым. Хотя он и знаком с ними, этого недостаточно. И конечно, следствие находит такие связи. В первую очередь из архива своего ведомства поднимается дело бывшего заместителя заведующего отделом печати НКИД Миронова Бориса Мироновича, – уже арестованного и расстрелянного «врага народа». Миронову по его рабочим обязанностям часто приходилось общаться с Карлом Радеком и Михаилом Кольцовым, которые получали у него информацию для международных обзоров, публикуемых в газетах. Ну, а как работник НКИД, Миронов, естественно, был связан с Литвиновым. Не имело значения, что Миронов уже мертв и не может дать показаний. Он уже был причислен к «врагам народа», а «связь с врагом народа» как раз то, что нужно следствию. Выстраивается еще одна цепочка: Радек – Миронов – Кольцов – Литвинов.

Но нужен еще какой-нибудь человек, работник НКИД, который смог бы «закрепить» эту цепочку своими показаниями. И такого человека «изобретательные» следователи, конечно, находят без труда…

В 1869 году в маленьком городке Березино Минской губернии в небогатой еврейской семье Гельфандов родился мальчик, которого назвали Исроэль. Как и многие другие дети, он поступил в гимназию, которую довольно неплохо окончил в 1885 году. После окончания гимназии он из-за своей национальности не мог продолжить образование в России. Его отец каким-то образом достал деньги и отправил своего отпрыска учиться в Швейцарию. Окончив Базельский университет и получив степень доктора философии, Исроэль Гельфанд перебрался в Германию, где примкнул клевой социал-демократии. Одновременно он увлекся журналистикой, причем, небезуспешно. Свои статьи он подписывает псевдонимом – Александр Парвус, это имя с того времени заменяет его настоящее. Его друзьями становятся многие русские марксисты, один из них Лев Троцкий. Роза Люксембург называет Парвуса – «Слон с головой Сократа». За участие в революционном движении Парвуса высылают из Германии, и он едет в Россию. Он принимает участие в революции 1905 года. Его арестовывают и отправляют в ссылку в Сибирь, откуда он немедленно бежит и снова оказывается в Германии. Парвус, видимо, прекрасно понял, что революционная деятельность не принесет ему много дивидендов. И он решает заняться коммерцией, для чего использует свои старые революционные связи. Он становится коммерческим агентом Горького и первым делом присваивает себе гонорар, причитающийся писателю за издание его книг. Возмущенный Горький требует вернуть деньги, но Парвус исчезает вместе с ними. Используя деньги писателя как начальный капитал, Парвус занимается поставками оружия, продовольствия, амуниции в армии многих стран и на этом колоссально наживается. Начинается Первая мировая война. И тут Парвус разворачивается вовсю. Ему удается склонить сотрудников германского МИДа на выделение крупной суммы для организации им, Парвусом, революции в России. Причем он обещает, что эта революция произойдет в начале 1916 года. Само собой разумеется, большая часть этих денег осела в карманах Парвуса, но какая-то сумма попала и большевикам. В России происходит Февральская революция, но война продолжается. Как ни странно, Парвусу еще раз удалось убедить германский МИД выдать ему деньги, на этот раз для организации проезда Ленина со товарищами через Германию в Россию. Ему выделили на это около 5 миллионов марок. На этот раз вложение германского МИДа оправдало себя – происходит Октябрьский переворот, а затем по настоянию Ленина был подписан сепаратный Брестский мир с Германией. Правда, ее это не спасло от последовавшей через год капитуляции.

После установления в России советской власти Александр Парвус попытался вернуться на родину, но Владимир Ильич, то ли опасаясь разоблачений Парвуса по поводу германских денег, то ли из-за своего негативного отношения к нему, въезд в Советскую Россию коммерсанту запретил. Надо отметить, что когда практически «выпихнутый» в вынужденную эмиграцию Горький обосновался на острове Капри, Парвус небольшими суммами начал возвращать свой долг писателю. В конце жизни Парвус поселяется в Германии, где он, видимо, как «хобби», занимается журналистикой и даже создает институт по изучению мировой войны. Умер он в конце 1924 года, оставив после себя тайну исчезновения весьма любопытных архивов и большей части огромного состояния, а также кучу детей от законных браков и многочисленных внебрачных связей. Вскоре после смерти Парвуса в Берлин приехал его сын от первой жены Евгений Александрович Гельфанд-Гнедин, сотрудник Наркоминдела. А вслед за ним в столице Германии появились и другие многочисленные отпрыски любвеобильного Александра Парвуса. Начался длительный судебный процесс. Результатом этого судебного разбирательства было выделение 100 тысяч марок Гнедину, который передал деньги советскому постпредству, то есть государству. А по тем временам это была довольно солидная сумма. Однако передача денег не спасла Гнедина от ареста в мае 1939 года. Гнедину, в отличие от Кольцова, Бабеля и Мейерхольда выпала более счастливая судьба – он не был расстрелян, но провел долгих 16 лет в сталинских лагерях. В 60-х годах Гнедин начал печататься в «Самиздате» с разоблачениями культа личности. А в середине 70-х издал в Голландии книгу своих мемуаров «Катастрофа и второе рождение».

Вот этого самого Евгения Александровича Гнедина следователи «пристегнули» к затеваемому процессу. Он был очень удобной фигурой – заведующий отделом печати НКИД, хорошо знавший «врага народа» Миронова, довольно близкий сотрудник Литвинова и вдобавок хороший знакомый Кольцова. Ну и, конечно, довольно сомнительное, с точки зрения советской власти, происхождение. Теперь оставалось только заставить Гнедина признаться в шпионской деятельности, естественно, под руководством Литвинова. И начались допросы, о которых Гнедин рассказывает в своей книге.

«Берия и Кобулов посадили меня на стул, сами сели по обе стороны и били меня кулаками по голове, устроили игру в „качели“. Били жутко – наотмашь, требовали, чтобы я дал показания против Литвинова… Я терял сознание, но меня продолжали истязать. Выплевывая кровь из разбитого рта, приходя в себя, продолжал твердить:

– Максим Максимович Литвинов – честнейший человек, верный сын народа и Коммунистической партии…»

Видимо, так оно и было, как пишет Гнедин. Хотя есть одно «но»… Не хочется сомневаться в человеке, прошедшем «круги ада» в кровавых недрах НКВД, но правда есть правда. Из «Дела» Гнедина не видно, что его допрашивали лично Берия и Кобулов. Для них Гнедин был не тем «уровнем». Для подобных дел у Берии имелся обширный контингент заплечных дел мастеров. Возможно, Евгений Александрович чуть-чуть приукрасил свой рассказ для большей убедительности в расчете на западного читателя, которому фамилия Берии могла быть известна. Впрочем, это не так уж важно в сравнении с тем, что пришлось испытать Гнедину.

Вскоре, как почти все, Гнедин был сломлен и дал показания.

ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА

ГНЕДИНА-ГЕЛЬФАНД Е.А. быв. зав. отделом печати НКИД от 15–16.V.39 г.

…Позднее я узнал о принадлежности к нашей антисоветской организации М. КОЛЬЦОВА.

Вопрос: Когда и от кого?

Ответ: По непосредственной связи с ним. Впервые о принадлежности КОЛЬЦОВА к антисоветской организации я понял во время одного из его проездов через Берлин в 1936–37 г.г. Неожиданно для меня КОЛЬЦОВ проявил откровенное сожаление и беспокойство по поводу происходящих арестов заговорщиков, но открылся мне КОЛЬЦОВ, как участник антисоветской организации только в Москве, сначала вскользь во время одной из встреч, а затем уже прямо 7 ноября 1938 года на приеме в НКИД.

Во время разговора к концу приема КОЛЬЦОВ сказал мне, что он в курсе моей антисоветской работы под руководством ЛИТВИНОВА и знает от ЛИТВИНОВА об угрожающей мне неприятности, в связи с возможным вскрытием моей антисоветской работы заграницей. КОЛЬЦОВ говорил мне также о своей антисоветской связи с ЛИТВИНОВЫМ.

Теперь остается только «закрепить» достигнутый «успех». И доблестные следователи-садисты проводят «очную ставку» между Гнединым и Кольцовым.

ПРОТОКОЛ ОЧНОЙ СТАВКИ

между арестованными КОЛЬЦОВЫМ Михаилом Ефимовичем и ГНЕДИНЫМ Евгением Александровичем.

От 29 августа 1939 г.

После взаимного опознания друг друга, арестованные заявили, что личных счетов между ними нет и на поставленные вопросы показали:

Вопрос КОЛЬЦОВУ: Вы подтверждаете ранее данные Вами показания о своей изменнической работе?

Ответ: Да, подтверждаю.

Вопрос ГНЕДИНУ: А вы?

Ответ: Да, подтверждаю.

Вопрос КОЛЬЦОВУ: Что вам известно об антисоветской работе ГНЕДИНА?

Ответ: Мне известно, что ГНЕДИН находился в дружеских отношениях с РАДЕКОМ и как-то РАДЕК мне указал на ряд людей, которых он назвал «энтузиастами германо-советского сближения» и рекомендовал мне помочь этим людям. Эти люди, сказал он, знают, что несмотря на различие политического строя, считают, что интересы СССР и Германии во многом совпадают.

РАДЕК, я, УМАНСКИЙ, МИРОНОВ и ГНЕДИН при встрече говорили о необходимости сближения этих стран и при этом подвергалось критике решение советского правительства в этой области. При этих разговорах присутствовал и ГНЕДИН, точно я не могу вспомнить этих разговоров, но о том, что разговор, направленный к критике внешней политики советской власти был. Это было примерно в начале 1933 года, тогда к этому вопросу мы возвращались неоднократно.

Разговор происходил в различной обстановке: в редакции и, кажется, один раз на квартире УМАНСКОГО.

Вопрос ГНЕДИНУ: Верно ли показывает КОЛЬЦОВ?

Ответ: Нет не верно, я думаю, что он ошибается.

Вопрос ГНЕДИНУ: А вы лично имели антисоветскую беседу с КОЛЬЦОВЫМ?

Ответ: Антисоветской беседы с КОЛЬЦОВЫМ не имел, но я должен показать о беседе в конце 1938 г. на очередном большом приеме в Наркоминделе, КОЛЬЦОВ дал мне понять, что он находится в близких отношениях с ЛИТВИНОВЫМ и вообще он выражал сожаление по поводу предстоящей мне неприятности, квалифицируя слова КОЛЬЦОВА, я тогда обнаружил его причастность к антисоветской организации. Я обратил внимание на этот разговор. Кроме этого, в Берлине, при встрече с КОЛЬЦОВЫМ, когда он проезжал в Испанию он высказывал огорчение по поводу начавшихся арестов. Речь шла о разоблачении врагов народа. Таким образом у меня с КОЛЬЦОВЫМ было два разговора: один разговор в Берлине, во время которого он высказывал огорчение по поводу разоблачения врагов народа, хотя он не уточнил мне, что происходит. Второй разговор, это на банкете.

Вопрос КОЛЬЦОВУ: Имело ли место у вас такие разговоры, о которых показывает ГНЕДИН, как в Берлине, так и на приеме 7 ноября 1938 года?

Ответ: Разговор в Берлине, возможно и был, но в деталях я его не помню. Я тогда выражал свое огорчение по поводу того, что среди советских работников и среди военных были обнаружены враги народа, произведены массовые аресты, о чем я узнал, во время приезда своего. О чем идет речь, во второй части показаний ГНЕДИНА я просто не знаю мне не были известны неприятности, которые угрожали ГНЕДИНУ, я не знаю просто о каких неприятностях идет речь.

Вопрос ГНЕДИНУ: Вы может быть более подробно расскажите о своем разговоре с КОЛЬЦОВЫМ 7 ноября 1938 года на банкете в Наркоминделе?

Ответ: Осенью 1938 года я был причислен на одном из партийных собраний к числу лиц, в отношении, которых не была проведена разоблачительная работа. Я думаю, что КОЛЬЦОВ имел в виду именно это обстоятельство, тогда он мне сказал, что он знает какие у меня трудности и неприятности по партийной линии.