Текст книги "Принц мафии (ЛП)"
Автор книги: Ви Картер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)
Переводчики: Елена Теплоухова
Редактор и оформитель: ByTalis
Вычитка: -
Русификация обложки: Александра Волкова
Специально для группы: Книжный червь/Переводы книг
ПРОЛОГ
МЕЙВ
Воспоминания.
Бывает, мы выстраиваем из них такие нагромождения, что они начинают жить своей собственной жизнью. Иногда они перевоплощаются в чудовищ, которые пожирают нас изнутри. Иногда краски жизни меркнут, и мы ждем жестокой реальности, которая будет после.
Никто не говорил мне, что будет так тяжело.
Иногда сила воспоминаний может либо разрушить вас, либо вознести.
Мое чудовище ― разрушитель, у которого два лица. Одно из них принадлежит Джеку О’Ригану, а другое ― моему дорогому папочке. Да, похоже, в один прекрасный день эти двое разорвали меня на части и мне так и не удалось заново себя собрать.
Поверьте, я пыталась.
Но это, все равно, что каждый раз пытаться выйти на берег, когда вода бурлит вокруг лодыжек, до боли стискивая их своими ледяными пальцами, и утаскивает меня обратно в пучину, где я захлебываюсь и тону. Что ж, жизнь преподает свои уроки плавания.
Я пыталась отключать и мысли, и чувства. До поры до времени мне это просто отлично удавалось… До тех пор, пока не накопилось так много всего, что очень скоро превратилось в огромную гору дерьма. Такую высокую, что я уже видеть ее не могла. Она полностью заслонила свет и погрузила мой мир в непроглядную тьму.
Самое печальное, что единственный, кто мог бы мне помочь выбраться, ― это тот, кто и заварил всю эту кашу. Тот, из-за кого я теперь стою, по колено погрузившись в эту боль и страдание.
Какая ирония!
***
Четырнадцать лет назад…
– Толкни меня выше! ― пищит Дана, как принцесса из какой-то сказки, и мне хочется оказаться там рядом с ней, так что я толкаю сильнее, и ее восторженные вопли вызывают у меня улыбку.
– Выше, Мейв!
Ее длинные темные волосы со свистом проносятся рядом со мной, и я отворачиваюсь, чтобы жалящие нити ее локонов не попали мне в глаза. Вместо этого они обжигают мне лицо, пока я подталкиваю ее еще выше. Она взлетает под облака, ее белое платье облепляет точеную фигурку балерины, и она хохочет, привлекая внимание своей матери.
Я тут же уменьшаю силу своих толчков. Светлана, уперев руки в бока, улыбается Дане:
– Девочки, это слишком высоко.
Ее мать красавица, совсем как Дана. У нее черные волосы и ясные голубые глаза, в которых светится улыбка, даже когда ее губы неподвижны. С ними я чувствую себя легко и счастливо.
– Прости, мамочка, ― хихикает Дана.
Протянув руку, я хватаю веревку и тяну ее назад, пока та не обжигает мне ладонь, но Дана замедляется, и ее мать направляется к нам по ухоженной лужайке.
– Девочки, хотите попить? ― Светлана переводит взгляд с меня на свою дочь. Красное платье на ней даже не колышется на ветру, как, по-моему, должно быть с такой длиной. Оно неподвижно как воздух.
Я облизываю губы. Солнце стоит высоко, и я так долго качала Дану, что устала.
– Да, пожалуйста.
– Мейв, у тебя прекрасные манеры, ― произносит Светлана, наблюдая за своей дочерью, которая, спрыгнув с качелей, топает в распахнутые объятия своей матери.
Я ощущаю какое-то покалывание в затылке, и не до конца понимаю, откуда оно взялось. Но все проходит, когда Дана выскальзывает из объятий матери.
– Я буду через минутку, ― улыбается Светлана. Она произносит слова иначе, чем мы с Даной. Дана говорила, что ее мама из Чехии и учит ее говорить по-чешски. Мне бы хотелось, чтобы моя мама научила меня какому-нибудь другому языку. Мне хотелось, чтобы она научила меня хоть чему-нибудь.
Дана поворачивается ко мне, широко улыбаясь.
– Это было так здорово! ― все так же улыбаясь, она прижимается ко мне и обнимает меня. Мне нравятся объятия Даны, они теплые как солнце и от нее всегда вкусно пахнет домашней стряпней.
– Дана, что тебе папа говорил?
У меня внутри все непроизвольно сжимается, и, в отличие от покалывания в затылке, я понимаю, откуда это ощущение. Щеки вспыхивают, когда я поднимаю глаза на старшего брата Даны, Джека.
Под взглядом прищуренных глаз цвета голубого льда я выпрямляю спину. У меня начинает крутить живот, когда он так смотрит на меня, и я задаюсь вопросом, что сделала не так. Каждый раз, когда он так смотрит, я хочу спросить, зачем он это делает, но, как всегда, храбрость покидает меня и почва ускользает у меня из-под ног.
– Ухожи, Джек, ― Дана отпускает меня и скрещивает руки на груди. Я замечаю, что ее ногти покрашены голубым лаком и удивляюсь, почему не обратила на него внимания раньше.
Джек по-прежнему стоит, уставившись на меня, и я встречаюсь с ним взглядом. Я хочу огрызнуться на него, чтобы он перестал на меня смотреть, и в то же время надеюсь, что он никогда не прекратит это делать.
– Она чужак, и мы с ними не водимся, ― он приближается ко мне, и я уже не чувствую опоры под ногами. Я хочу быть храброй, но он выше меня. Он такой высокий, что мне приходится вытянуть шею, чтобы заглянуть ему в глаза.
– Заткнись, ― Дана делает шаг вперед, как рыцарь в одной из ее волшебных сказок. Она такая сильная, и мне иногда хочется быть похожей на нее.
Он освобождает меня из плена своего взгляда и обращает лед глаз на сестру. Глумливо усмехаясь, произносит:
– Заставь меня, ты, мелочь сопливая.
Я срываюсь с места быстрее, чем ожидала от себя. Вскидываю руки, и так, будто миллион раз качала Дану на качелях, бью Джека в грудь, с ужасом наблюдая, как он спотыкается и начинает падать. Выражение полнейшего шока появляется у него на лице, но тут же сменяется гневом, когда он тяжело заваливается на траву и тут же вскакивает, оказываясь рядом со мной.
– Ах ты, мелкий кусок дерьма!
Я вздергиваю подбородок повыше.
– Только тронь, и мой отец вышибет из тебя все дерьмо!
– Я не собираюсь тебя трогать, ― Джек окидывает меня с головы до ног каким-то странным взглядом, от которого мне становится не по себе, и я хмурюсь. ― Даже если бы ты горела, я бы не стал мочится на тебя.
– Мам! ― вопль Даны разрезает воздух, заставляя нас с Джеком отпрыгнуть друг от друга.
Повернувшись, он подходит очень близко ко мне, и тихо произносит:
– Ты ― отребье, и мой отец не желает, чтобы ты околачивалась рядом с Даной. Я ― тоже. Мы знаем таких, как ты, и здесь тебе не рады. Ты никому здесь не нужна.
– Так что тебе папа говорил? ― Джек хватает Дану за руку и подтаскивает ее ко мне.
Я смотрю на свою самую лучшую подругу на всем белом свете. Она покусывает губы и глаза ее бегают.
– Она моя подруга.
Джек встряхивает ее, и я уже готова снова надрать ему задницу, когда его цепкий взгляд пригвождает меня к месту.
Я вижу, что Светлана выходит из дверей, неся на подносе напитки. Неужели она считает меня отребьем?
– Скажи ей, ― требует Джек.
– Папа сказал, что я не могу больше играть с тобой. Ты ― чужак.
– Напитки! – ― ничего не подозревающая мать Даны выходит на лужайку, и Джек отпускает сестру, а затем влезает в мое личное пространство.
– А теперь проваливай, и дуй домой к своей мамаше-алкоголичке.
Это похоже на пощечину. У меня глаза жгут, и, когда он расплывается в ухмылке, как акула, кружащая вокруг крови, я понимаю, что не могу допустить, чтобы хоть одна слеза пролилась. Я бегу мимо Джека и Светланы. Бегу домой. И худшее из всего этого то, что Дана не зовет меня и не бежит вслед за мной. Она даже не пытается меня остановить.
Я сжимаю свои маленькие кулачки и колочу по обшарпанной синей двери, но никто не открывает. Нажимаю на потертую старую дверную ручку и захожу внутрь. Собираюсь позвать маму, когда из спальни до меня доносятся громкие голоса. Я тихо прикрываю дверь. Велик брата стоит, прислоненный к грязной стене. Я прохожу дальше по коридору к открытой двери в спальню моих родителей.
– Так вот оно что, ты сбежать надумал, ― ноет мама.
Когда-то розовая ночнушка облепила ее тощую фигуру. Она худая, слишком худая. Она выпускает дым прямо в лицо отцу. При виде него что-то внутри меня смягчается, превращаясь в желе. Я хочу окликнуть его, рассказать, какие ужасные вещи наговорил мне Джек О’Риган, но отчего-то замираю на месте.
Он запихивает в сумку рубашки, сердито поглядывая на мать.
– Я не сбегаю. Я ухожу. Я так больше не могу, Джейн.
Моя мать хватает сумку свободной рукой. Пепел от ее зажженной сигареты падает на видавший виды коричневый ковер.
– Папочка, ― мое сердце колотится слишком сильно, и у меня возникает желание прижать руку к груди. Мои родители одновременно замирают, и отец опускает плечи, как будто больше не может удержать эту ношу.
– Милая, ― от его улыбки все, что было вверх дном, занимает свое законное место. Его улыбка говорит мне, что все будет хорошо.
– Куда ты идешь? ― спрашиваю я.
Мой папочка такой высокий, но он наклоняется и встает передо мной на колени. Ласковый взгляд его карих глаз говорит мне слова, которые я не в состоянии понять в свои десять лет.
– Папе нужно ненадолго уехать, ― он протягивает руки и касается моих ладошек, но я едва замечаю его большие руки на своей коже.
– Кто будет заботиться обо мне? ― шепчу я, потому что, как бы там ни было, чувства своей матери я ранить не хочу.
– Твоя мама, ― папа сжимает мои руки и поднимается.
Что за чушь собачья!
У меня печет глаза.
Мать занимает место отца, и дым обволакивает меня. Я закашливаюсь, и она убирает сигарету за спину. Она так близко, что я могу разглядеть каждую морщинку возле ее рта. Они становятся глубже, когда она затягивается.
– Я позабочусь о тебе, потому что твой отец не хочет нас больше видеть.
– Иисусе, Джейн! ― отец оттаскивает ее от меня и поднимает на ноги.
– У тебя появилась другая баба? Кто она? ― рявкает мать.
– А как же Деклан? ― спрашиваю я, и родители застывают, уставившись на меня.
Папа качает головой, и я вижу в его взгляде поражение, которое ненавижу.
– Прости, милая, ― он отворачивается и продолжает набивать свою сумку. Единственный человек, которому я была нужна, больше меня не хочет.
– Я обещаю. Я буду вести себя лучше, ― у меня дрожат губы, и я хочу вцепиться в моего папочку и остановить его, но он продолжает укладывать свои вещи.
Он не хочет на меня смотреть.
– Дело не в тебе, детка.
– Нет, во мне. Всегда и во всем виновата я, ― моя мать топает к туалетному столику, тушит сигарету и берет кружку.
– Что у тебя в кружке, Джейн? ― злость в папином голосе заставляет мать поставить ее обратно, и она заправляет сухие светлые волосы за ухо.
– Кофе, ― я слышу ложь. Мы все знаем, что у нее там.
– Папочка, ― я снова окликаю его, и он отходит от мамы. ― Пожалуйста, не уходи, ― умоляю я его, и он перекидывает сумку через широкое плечо.
Паническое желание удержать его заставляет меня броситься к нему и крепко обхватить его за талию.
– Джек О’Риган наговорил мне гадостей. Я хочу, чтобы ты поговорил с его отцом. Я хочу, чтобы ты заставил его извиниться, ― слезы текут по моим щекам, и я понятия не имею, почему ― из-за Джека или из-за того, что мой отец хочет уйти от нас.
– Джек О’Риган ― богатенький мальчишка, считающий себя лучше других. Держись от него подальше, ― резкий окрик моей матери заставляет мои слезы высохнуть, и отец медленно отрывает от своей талии мои руки.
– Мне пора идти.
– Пожалуйста, не бросай меня.
– Господи Иисусе, Джейн! Успокой ее, ― голос отца дрожит, когда он выходит в коридор в своей любимой красной кепке, натянутой на голову. Я знаю, он никогда с ней не расстается. Он в самом деле бросает нас. Он в самом деле бросает меня.
Я не могу его отпустить.
Где-то внутри меня зарождается крик и поднимается к горлу. Когда он срывается с моих губ, отец оборачивается со слезами на глазах. Короткая пауза, прежде чем он еще ниже надвинет красную кепку и исчезнет в проеме двери.
– Хватит, Мейв, ― вонь сигарет и выпивки обволакивает меня, когда мать обнимает и прижимает меня к себе.
– Мы ему не нужны, ― ее слова ― последний гвоздь в крышку гроба.
Я никому не нужна.
Даже эта женщина, что сжимает меня в своих объятиях, вспоминает обо мне, только когда ей что-нибудь нужно.
– Я тебя ненавижу, ― говорю я ей в грудь, и она прижимает меня еще сильнее.
Из-за нее я потеряла отца и дружбу с Даной. Все знают, что она ― пьяница. Я отталкиваю ее, и, не удержавшись, она падает на пол. Потрясение сменяется злостью, и я бегу по коридору, а она преследует меня по пятам. Еле держась на ногах, она движется не слишком быстро, и я подумываю о том, чтобы сбросить на пол перед ней велосипед Деклана, но я не хочу делать ей больно. Я залетаю в свою комнату и захлопываю дверь. Она сотрясается от ударов, и мама кричит на меня по ту сторону двери.
– Ах ты, паршивка! Не удивительно, что твой отец ушел!
Я закрываю уши ладонями, и ее слова звучат приглушенно, когда я сползаю по двери на голые доски пола в пятнах краски ― моя попытка покрасить свою комнату. Я закрываю глаза, но боль не утихает. Я никогда не чувствовала такой боли.
В этот момент в этой комнате часть меня умерла. Я не верила, что эта часть когда-нибудь сможет возродиться.
ГЛАВА 1
МЕЙВ
НАШИ ДНИ
Ключи лязгают в замочной скважине двери, и я прижимаю ногой нижние доски, из-за которых ее обычно заклинивает. Такой способ открывания двери на протяжении многих лет сильно повредил нижнюю часть, и она того и гляди развалится. Я толкаю дверь и одновременно задерживаю дыхание. Правила мне уже известны. Уезжая на всю неделю в колледж, я оставляю мать и брата одних, и они едва могут поддерживать в себе жизнь.
– Мам, ― зову я, с усилием захлопывая за собой дверь. Понадобится по меньшей мере три попытки, чтобы замок встал на место, закрывая меня внутри дома. Я огибаю гору картона, сваленную возле плинтуса. Желтая напольная плитка под ним старая и грязная.
Шагнув в кухню, я останавливаюсь и бросаю сумку на пол. Стол заставлен тарелками с присохшими остатками еды ― придется замачивать не один час, чтобы все это отскрести. Я подхватываю стопку нераспечатанных писем и бросаю обратно, когда обнаруживаю пустые бутылки из-под водки и вина. Обойдя стол, дергаю окно, впуская немного воздуха и пытаясь избавиться от этой вони.
– Мам, ― зову громче, открывая заднюю дверь и подпирая ее стулом, чтобы не закрылась. Сердце делает сальто, когда Сэнди спрыгивает со стола и выбегает в открытую дверь. Мне даже не нужно смотреть на стол, я и так знаю, чем там занималась кошка.
Упаковки от еды сложены высокими штабелями друг на друга. Возвращаясь из колледжа, я каждый раз застаю такую картину. Все выходные я проведу за уборкой, работой в местном магазинчике и попытками сделать домашнее задание хоть немного.
Серебристого цвета миски Сэнди зияют пустотой на полу. Я не хочу дольше задерживаться на кухне, но я и не жестокая. Открываю дверцу шкафа, достаю заплесневелый хлеб и кладу его на кухонную столешницу. Отодвинув в сторону красный соус и какой-то джем, обнаруживаю за ними пустоту. Закрываю дверцу и перехожу к следующему, в котором находится пакетик сахара и немного соли.
Сэнди возвращается на кухню, мяукает и трется около моих ног.
– Да, я работаю над этим, ― опускаюсь на колени, открываю нижний шкафчик и улыбаюсь пакету с кошачьим кормом. Сэнди запрыгивает мне на колени, но я сгоняю ее.
– На старт, внимание, марш, ― едва я насыпаю еду в миску, как Сэнди тут же ее сметает. Наполняю водой другую миску, и еще раз зову мать, выходя из кухни:
– Мам! ― она, должно быть, опять где-то валяется в отключке. Дверь в гостиную закрыта, и толкнув, открываю ее. Чтобы привыкнуть к полумраку, моим глазам требуется несколько мгновений, но, когда это происходит, я жалею, что не могу выйти из комнаты. Воздух застывает у меня в легких и пол уходит из-под ног.
Мужчина стоит над моим окровавленным братом, лежащим на полу. Серая футболка на брате, ужасно старая, вся в пятнах крови. Джинсы сползли с его тощих ног.
Я лихорадочно обвожу взглядом скудную обстановку гостиной и наконец нахожу мать. Воздух вновь поступает в легкие, и я пытаюсь унять мчащееся галопом сердце.
Моя мать лежит бесформенной кучей в углу. Ее безумный взгляд мечется, ни на чем конкретно не задерживаясь. Тушь стекает по ее изможденному лицу. Мне хочется подойти к ней, но от внезапного толчка в спину меня пробирает озноб. Меня снова и снова толкают в спину пистолетом, пока я не оказываюсь в центре комнаты.
– Что это тут у нас?
Я поворачиваюсь на голос. Он как острие ножа, глубоко прорезающее кожу. Мне не по себе от него, и я настораживаюсь.
Даже без оружия этот мужчина опасен. Его лысый череп как будто поглощает свет. Голубые глаза под нависшими тяжелыми бровями оценивающе смотрят на меня. Он подходит ближе. Кожаный плащ на нем поскрипывает, когда рукой в татуировках он тянется к моим светлым волосам, заплетенным в косу, приподнимает их и опускает обратно на мое обнаженное плечо.
Мне хочется подтянуть повыше лямку топа, но эта модель предполагает ношение на одном плече, так что я лишь сжимаю руки в кулаки.
– А ты милашка, ― его улыбка остра как бритва, тревожные колокола начинают бить сильнее, когда я пячусь назад от него.
– Что вам нужно? ― мой голос звучит тверже, чем я на самом деле себя чувствую.
– Оставь ее в покое, ― стонет Деклан с пола, и я радуюсь, что он жив. Его бледность заставила меня задуматься, не сегодня ли тот день, когда я должна буду найти своего брата мертвым.
Теперь, когда я вижу, что он не умер, задаюсь вопросом, в какое же дерьмо он нас втянул. Я пытаюсь взглядом донести до него этот вопрос. Брат недолго смотрит мне в глаза, а затем зажмуривается, когда мужик, стоящий рядом с ним, впечатывается черным армейским ботинком в его живот. Я бросаюсь вперед, но чья-то рука хватает меня за запястье и дергает назад.
– Стой, где стоишь, сучка!
– Просто скажите, что вам нужно, ― я не могу оторвать взгляда от Деклана, пока он хватает ртом воздух. Мужик, возвышающийся над ним, довольно ухмыляется. Он смотрит мне в глаза и сплевывает вниз на моего брата, словно на бездомного пса.
– Деклан торчит нам двенадцать штук.
Пол уходит из-под ног, и мне хочется присесть, но я не двигаюсь. Я больше не смотрю на своего брата и не слышу его стонов. Мне хочется посмотреть на мать, которая не издает ни звука, лишь настороженно наблюдает за происходящим. Я слышу ее прерывистое дыхание, доносящееся из угла гостиной.
– А если он не заплатит? ― задаю я пугающий вопрос.
Взгляд голубых глаз опускается на мою грудь, парень придвигается ближе и пожирает взглядом мое открытое плечо.
– Я собирался отправить твою мать погашать долг в один из наших борделей. Но теперь, когда ты здесь, думаю, ты сможешь приносить лучший доход, ― он приподнимает пальцами мой подбородок, и у меня возникает желание отшатнуться, но я стою смирно, и в его взгляде появляется одобрение, которое мне совсем не нужно.
– Я мог бы провести тест драйв прежде, чем мы согласимся на что-нибудь, ― скалится парень, стоящий возле брата.
– Оставь мою сестру в покое, бро. Я достану деньги, ― Деклан пытается приподняться, но нога в огромном ботинке давит ему на грудь и толкает обратно.
Он тянет свои тонкие руки, и я ненавижу то, каким потухшим он выглядит. Бледная тень того, каким брат был прежде.
– Твоя сестра?
Пока лысый говорит, я делаю шаг назад, и его пальцы соскальзывают с моего лица. Я не ожидала, что он отпустит меня так легко.
– Итак, мы заключим сделку, ― он прячет пушку за пояс брюк, и комната как будто облегченно выдыхает. Но я не питаю иллюзий. Этот мужчина может достать ее снова уже через секунду. Я слежу за его напарником, который, без сомнения, тоже вооружен.
– У вас двадцать четыре часа, чтобы достать мне мои деньги. Если я вернусь, а их не будет, я заберу тебя, ― он сверлит меня взглядом и делает шаг в мою сторону.
На этот раз, когда его пальцы сжимают мою руку, он ничуть не нежен. Меня впечатывает в его грудь, когда другой рукой он грубо лезет мне в штаны. Горло перехватывает от накатившей волны ужаса, я отталкиваю его и сопротивляюсь. Я пытаюсь вырваться, но из-за глубоко засевшего страха меня начинает охватывать оцепенение, быстро расползаясь от кончиков пальце на ногах вверх по телу. Мне нельзя застывать, я не могу, иначе он меня изнасилует. Его пальцы вторгаются внутрь меня, и в следующее мгновение меня отпускают, он делает шаг в сторону и сует пальцы, побывавшие во мне, себе в рот. Мне страшно, и внутри все завязывается в узел. Через секунду все закончится.
– Я почти надеюсь, что ты не найдешь деньги. Увидимся через двадцать четыре часа, ― его смех слышится уже из-за двери, а его напарник убирает ногу с груди брата и выходит вслед за ним.
Как только они скрываются из виду, мама начинает плакать, сильнее с каждой минутой. Я хочу утешить ее, но у меня подкашиваются колени. Я пытаюсь не думать о вторжении в мое тело.
– Деклан, ― я вглядываюсь в его лицо. В его ласковых карих глазах ― таких же, как у меня, ― светится улыбка.
– Привет, малыш, ― его улыбка всегда приносила мне утешение, когда дело дрянь, но сейчас я стала старше и набила шишек, и эта его улыбка уже не утешает. Только заставляет меня печалиться и вспоминать о том, что было когда-то.
– Двенадцать тысяч, Деклан? ― я качаю головой. Лежа на спине, он приподнимает голову, и мне больно смотреть, как выпирают его кости.
– Когда вы в последний раз ели? ― беру его за руку, и он не останавливает меня, когда я переворачиваю его ладонь вверх.
Я ожидаю не увидеть свежие следы от уколов, но, когда обнаруживаю их, любая надежда иссякает. Каждую неделю он дает мне одно и то же обещание, что, когда я вернусь, он будет чист и станет совсем другим. Глупая часть меня хочет поверить в мечту, то у него получится.
Что за наивные мысли?
Ага, а еще моя мать сможет бросить пить, а отец вернется и войдет в эту дверь. Почему бы мне тоже не слететь с катушек и не бросить работу, благодаря которой у нас есть крыша над головой и еда на столе.
– Я достану деньги, ― Деклан растягивает в подобии улыбки потрескавшиеся губы, которые умоляют о воде, даже не осознавая, что его тело испытывает жажду.
Я встаю, мать продолжает причитать в углу. Она умудряется достать сигареты и зажигалку из недр своего розового халата, из чего я делаю вывод, что она не так уж и травмирована.
Я захожу на кухню, и вонь заставляет меня сглотнуть слюну. Беру кружку, наполняю ее водой и возвращаюсь обратно в гостиную. Брат осушает кружку и медленно садится.
– Помнишь то Рождество… ― он смеется нерассказанному до конца воспоминанию.
Я разглядываю его лицо. Шрам под глазом кровоточит до сих пор.
– Это, когда мама опрокинула елку? Или ты про то, когда она упала в ванной? ― список можно продолжать бесконечно, но в нем нет ничего смешного. Так же, как нет ничего забавного в том, как в каждое Рождество ты жаждешь, чтобы твой отец вернулся, но он никогда не возвращается. С каждым годом я становлюсь все закаленнее, потому что это все перестает хоть что-то значить для меня. Больше неважно ничего, кроме того, чтобы хоть как-то выжить.
– Я про то, когда ты клялась, что видела Санта Клауса, ― наконец объясняет Деклан и хватается длинной рукой за свой живот, как будто собирается остановить смех, срывающийся с губ и наполняющий гостиную. Его смех приносит с собой лучик тепла, в котором я позволяю себе понежится мгновение.
Я улыбаюсь, глядя на брата сверху вниз. Это напоминает мне то, как мы с ним поздно ночью забирались под его одеяло после того, как мать, набравшись, валялась в отключке.
У Деклана здорово получалось сочинять истории, он ― прирожденный рассказчик. Он забирал меня из нашего дома, и мы отправлялись в путешествие по сказочным землям Ирландии, где на радуге стояли горки с золотом, а банши оплакивали смерть. В те краткие мгновения благодаря ему я верила, что, возможно, есть что-то, кроме этого жалкого существования.
– Это был один из маминых дружков, ― говорит он, все так же улыбаясь, но смысл его слов отрезвляет меня.
Бесконечный поток мужчин, проходящих через двери нашего дома, никогда не иссякал. Все, как один, были такими же пропойцами, как и мать, до сих пор причитавшая в углу, как чертова банши из сказок Деклана.
– Можешь встать?
Я ненавижу то, с какой легкостью поднимаю Деклана с пола. Словно вязанку хвороста.
– Не бросай меня, ― хнычет мать из угла. Гнев бурлит у меня в венах, и, если бы он мог превращаться в нечто большее, давно бы сжег ее дотла.
Мы с Декланом выходим. В его комнате ужасный беспорядок. Его кровать давно исчезла. Грязный матрац на полу застелен простынью, на которую я не могу его уложить. Деклан ковыляет к нему, но я его останавливаю.
– Надо ее сменить. Она вся в блевотине.
– Это моя блевотина.
Он уже собирается лечь, но я успеваю выдернуть простыню из-под него.
– Как ты собираешься достать деньги? ― не глядя ему в глаза, задаю глупый вопрос, бросая простыню в груду грязного белья возле комода.
Он ложится и стонет, когда я отдергиваю занавески, чтобы впустить немного солнечного света в комнату.
– Мейв, перестань! Закрой их! ― он прикрывает глаза рукой. Но я не слушаю его, и следом рывком распахиваю окно, чтобы впустить в комнату еще и немного свежего воздуха.
– Деклан, все это очень серьезно, ― говорю, уставившись на нашу давно почившую лужайку. Мой взгляд путешествует дальше, к группе парней, которые отбивают бит для других.
– Я понятия не имею, где взять деньги.
Услышав признание брата, я отхожу от окна и отправляюсь в ванную за аптечкой. Стенаний матери уже не слышно, когда я возвращаюсь в комнату брата и опускаюсь на колени возле матраца.
– Что насчет Ленни? ― спрашиваю я и меня передергивает. Я ненавижу даже упоминание имени Ленни. Но он местный ростовщик.
Брат поворачивается ко мне, и я не могу не видеть печаль в его глазах. В них как будто кружиться вся его боль и высасывает из него душу. Сила, которую я не могу остановить. Я касаюсь рукой его темных волос и мне хочется умолять моего брата вернуться и помочь мне.
Эта мысль вынуждает меня сфокусироваться на его ране.
– В прошлый раз Ленни сломал мне ноги, ― говорит Деклан и шипит от боли, когда я слишком сильно нажимаю на рану.
– Да, ну а я не хочу, чтобы меня раз за разом насиловали, ― резко говорю я, и его долговязое тело коченеет. Он на пять лет старше меня, ему двадцать девять, но чаще всего мне кажется, что именно он ― мой младший брат.
– Я что-нибудь придумаю, ― бормочет он и отворачивается от меня. Я сижу рядом с окровавленным полотенцем в руках, пока его дыхание не становится ровным, и я не убеждаюсь, что он уснул.
Проснувшись, он может даже не вспомнить об угрозе, нависшей над нами.
ГЛАВА 2
ДЖЕК
Джип мотает из стороны в сторону, когда я переезжаю металлические балки, уложенные на въезде в дом на ферме. Опускаю стекло, от холодного воздуха, ворвавшегося в салон, горят легкие. Холод покалывает кожу и заставляет немного взбодриться.
Сколько часов я уже без сна? Тридцать шесть? Без понятия. Честно говоря, я уже сбился со счета. Подъезжаю к красному заграждению, мешающему двигаться дальше. Выключаю мотор и тянусь на заднее сидение в поисках плаща. Рука скользит по прохладной коже. Должно быть, я оставил его в клубе.
Вытащив ключи из замка зажигания, я неохотно выхожу. Запах металла и свежескошенной травы обволакивают меня, когда, сунув руки в карманы джинсов, наклоняюсь и пролезаю под красным заграждением.
Старый фермерский дом стоит заброшенный, с забитыми досками окнами. На крыше растет больше травы, чем на том крошечном пятачке грязи, который можно было бы назвать передней лужайкой.
Прохожу вдоль стены дома, направляясь к сараю, в котором, наверное, могло содержаться одновременно больше ста голов скота. Сейчас он пуст. Скот снаружи, на клочках зеленой травы, что виднеются вдалеке. Изо рта вырываются танцующие облачка пара, когда я оборачиваюсь на шум приближающегося автомобиля.
Работа, которая мне сегодня предстоит, не имеет ничего общего с моей основной деятельностью. Я делаю это для своего отца. Я держу клубы, управляя ими и поддерживая порядок. Остальными аспектами нашей деятельности занимаются мои дяди. Все они играют свою роль.
Но сегодняшнее дело ― это начало моего испытания. Я должен доказать, чего стою, прежде, чем мой отец передаст мне корону.
Белый джип подъезжает позади меня. Я не вижу водителя, но знаю, кто это. Финн, мой дядя, выходит из машины, и я проклинаю своего ебаного папашу. Финн хороший. Он никогда ни о ком и слова плохого не скажет. Он как миротворец. Я бы хотел работать с моим дядей Шейном или, на худой конец, с дядей Даррой. У всех у них руки в банке, над которой отец держит крышку, в любой момент готовый ее захлопнуть.
Финн машет мне, в уголках его глаз появляются морщинки. Он открывает заднюю дверь, достает теплое серое пальто и набрасывает себе на плечи. По крайней мере, у него хватило здравого смысла захватить пальто. Но я другого от Финна и не ожидал ― только разумности и подготовленности.
– Финн, ― приветствую его, двинув подбородком, когда он подходит ближе.
– Ну и дубак, ― он достает перчатки из кармана и натягивает на руки.
– Да, очень холодно. Так что за дельце? ― я надеюсь, что он знает больше моего, но, судя по тому, что отец прислал Финна, нужно будет просто что-то забрать.
Он не стал бы посылать его, чтобы кому-нибудь навредить. Мой дядя отпустил бы их или попытался бы отговорить нас от причинения им увечий.
Внешне он ужасно похож на моего дядю Дарру. Они с ним близнецы, но занимают противоположные части спектра. Дарра ― больной ублюдок, всегда таким был, если верить тем историям, что я постоянно о нем слышал.
Финн вечно находится в непрекращающемся круге боли. Говорят, это из-за того, что он потерял жену. Этого мне не понять. По правде говоря, я считаю, что, если бы он потрахался как следует, ему стало бы лучше. Конечно, у меня хватает ума не высказывать свои мысли вслух. Что бы я себе ни думал, я должен проявлять уважение к старшим.
– Я понятия не имею, зачем она нас сюда прислал, ― Финн рассматривает фермерский дом, застегивая пальто.
Я вынимаю руки из карманов джинсов, и трение о ткань обжигает кожу. Пробую согреть их дыханием, но оно почти не помогает на таком лютом холоде.
Финн поводит плечами в своем пальто, и я следую за ним в сарай. Он наклоняется и заглядывает в каждый закуток, проверяя каждое стойло прежде, чем перейти к следующему.
– Так ты говорил с Ки́аном?
Я двигаюсь вдоль противоположной стены и принимаюсь за проверку в стойлах, чтобы ускорить процесс. Я тут скоро яйца отморожу.
– Нет, ― отвечаю коротко, но прекрасно понимаю, в каком тоне звучит мой ответ.
Финн больше не двигается, а я сую пальцы подмышки, чтобы согреться, и поворачиваюсь к нему.
– Он… ― пытаюсь подобрать подходящие слова. На языке вертится «совершеннейший мудак», но, опять же, понимаю, что должен следить за словами.
