Текст книги "Сороковник. Части 1-4"

Автор книги: Вероника Горбачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 62 страниц) [доступный отрывок для чтения: 26 страниц]

Глава 13

Пока иду через двор, успеваю раз десять попинать гравий на дорожке. Со злости. И, как обычно, самые хлёсткие, самые язвительные ответы приходят на ум слишком поздно. Уж я бы ему сейчас сказала! Но все мы – задним умом крепки, а жить-то приходится без репетиций, и негодование моё вызвано даже не самоуверенной репликой Некроманта, а собственным неумением осадить этого циника.

То, что взъелся он из-за Галиного фамильяра, понятно: столько караулил, а в результате – пшик. Кто ж стерпит? А ведь наверняка, выпрашивал, караулил момент, надеялся, и вдруг всё ушло на сторону, да ещё непутёвой, у которой ума не хватит оценить, что за сокровище ей досталось! С этим ясно. А сама-то я на кой ему сдалась? Не юница, не модель… кстати, совсем недавно вон сколько моделек ему на шею вешались, а он и бровью красивой не повёл. Я ведь иллюзий по поводу своей внешности не питаю: хоть и достаточно привлекательна, но, как говаривал один мой знакомый, зрелую женскую красоту только знатоки достойно оценят, а не-знатоки выбирают из тех, кто помоложе.

Или у нас с ним действительно что-то было? И в нём просто взыграл инстинкт собственника? И скоро я дождусь заветных слов: «Так не доставайся же ты никому»?

Бред какой-то. Какой ментальный блок? Нет на мне ничего, я же чувствую…

И стопорюсь, не дойдя до крыльца: а ведь те блоки, что сэр Майкл недавно снял – и Галин, и тот, неизвестно кем поставленный – я поначалу тоже не ощущала, только после снятия поняла, что они были. Поэтому «чувствую – не чувствую» – не критерий. Но что он говорил о нашем знакомстве, достаточно тесном? Не верю. Быть не может. Я – и Мага? Да через пару дней мы поубивали бы друг друга, не говоря уж о серьёзных отношениях, на которые он вовсе не прозрачно намекал.

Или когда-то он был другой? Или я – не такая?

Не верю.

Ветер щелкает меня в лоб берёзовым листом, и я спохватываюсь. Нечего тормозиться, давно пора Яна сменить на дежурстве; цел он там ещё? Впрочем, если собакина меня встретила, значит к ней, как к крайнему средству, пока не прибегали. Пошли, Нора, проверим.

Вот он, жив-здоров, наш юный рыцарь. Правда, измождённый, весь в поту, как будто не воспитателем работал, а мешки с песком ворочал. Как я их с Гелей над рисованием оставила, так и застаю. Он царапает что-то в тетрадке, девочка – в своей, не отстаёт, друг к дружке заглядывают, сравнивают, и так увлеклись, что меня не замечают. Приходится громко постучать в уже закрытую дверь. И, судя по облегчённому вздоху Яна, по загоревшимся глазёнкам Гели, оба несказанно рады моему приходу.

А я пытаюсь вникнуть в то, что увидела.

– Ян, ты тоже рисуешь?!

Он даже глаза к потолку поднимает, мученик.

– Попробуй ей откажи. Думал делами заняться, так она за мной по пятам ходит, карандаш суёт и не отвязывается. Пришлось вот… Я рисую – она за мной повторяет, тогда уж и сидит спокойно. Больше мне делать нечего, кроме как ерундой всякой заниматься. – Захлопывает тетрадь, а я поспешно протягиваю руку.

– Дай посмотреть! – Натыкаюсь на взгляд исподлобья. – Ну, что тебе, жалко, что ли? Я-ан!

Он уступает с неохотой. А я листаю страницы – и испытываю лёгкое потрясение. Ерундой всякой занимался… скромник.

Желтоватая бумага не слишком хорошего качества, это её зрительно старит, как будто в руках не простая амбарная книга, а раритетный альбом из музейной витрины. Будто изъял из-под толстого стекла древность трёхвековой давности – и перед глазами оживает то, чего не встретишь в сегодняшнем дне, что давно отжило и осталось лишь на пожелтевших крошащихся листах. Бронированные кони сшибаются грудь в грудь, летят из-под копыт искры, кажется, что сама земля встаёт на дыбы. Скалятся грозные боевые псы, тоже в доспехах, лёгких, кожаных, с нашитыми металлическими бляхами. Даже Нора вписывается весьма органично, защищённая кольчужной попоной и шипастым ошейником; вид у лабрадорши получается весьма грозный.

А вот и оружие! Мальчишки обожают рисовать такие вот игрушки. Начинается, конечно, с того, что каждый день у малого на виду: с копий, дротиков всяко разных, Васютино знаменитое копьё тоже здесь. Дальше идут щиты: круглый, овальный, каплеобразный – русичей, треугольный – рыцарский. Сабли… ну, в этих я ничего не понимаю, в игре не пользовалась. Палаш, двуручник, короткий меч… А вот, кстати, и мой, впрочем, теперь уже Аркадия, в нескольких ракурсах, целиком и фрагментами – рукоять, часть гарды с камнем. Это какая же у художника зрительная память, сколько мелких деталей воспроизведено, а ведь он видел этот клинок не дольше, чем я! Должно быть, меч этот не только на Магу произвёл впечатление.

Ян не пользуется ни штриховкой, ни светотенью, он сразу схватывает объекты единой линией, контуром. Не знаю, как называется эта техника, но припоминаю невероятно похожую манеру письма Нади Рушевой, талантливой девочки, едва дожившей до семнадцати. И такими же лаконичными линиями Пикассо отправил в вечность свою Голубку.

И вроде бы вся жизнь этого подростка на виду: хлопочет себе по хозяйству, воинскому делу обучается – настойчиво, как муравей, не пропуская ни дня; собирается в квест, ворчит на меня и потихоньку опекает… и всё это время, оказывается, загоняет свой талант куда подальше. Ни разу за это время я не видела, чтобы…

Впрочем, это можно понять. Не думаю, чтобы его дядька, воин до мозга костей и ваяющий из племянника своё подобие, отнёсся бы к рисованию снисходительно. Баловство это, сказал бы. Разве этим мужчина должен заниматься?

Закрываю тетрадь, Ян тотчас её отбирает. А я до сих пор не могу отделаться от впечатления, что заглянула в совсем другой необычный мир. В чужую душу заглянула.

– Ты хоть сам понимаешь, насколько это хорошо? Да у тебя свой Дар, художественный! Вот не ожидала!

Он только усмехается.

– Дар… А кому он тут нужен? Вон Гельке в самый раз, чем ещё девчонке от скуки заниматься? Сама посмотри, что у неё получается.

Да? Она тоже чем-то меня удивит?

Удивляет. Тем, что крепко-накрепко прижимает свою тетрадку к груди и мотает головой. Мол, не отдам, не проси. В глазах – слёзы, натуральные. Видно, какой-то секрет появился, смотри-ка…

– Ладно тебе, Гель, – озадаченно говорит Ян. – Я же глядел, и ничего…

В это время в парадную дверь барабанят. Неохота идти к дальнему входу, и мы с Яном высовываемся прямо из кухни. На крылечке нетерпеливо пристукивает ножкой молодой человек в белом, с трогательной алой гвоздикой в петлице. Это что ещё за птица? И нарядец похожий где-то я уже видела, не далее, как сегодня… Костюмчик проще, чем у Мишеля, но смотрится импозантно. Ба-а, да это наверняка посыльный! Заметив меня, расшаркивается, а у самого глаза так и разбегаются от любопытства: нечасто, видать, приходится посещать этот сектор.

– А-а, мои покупки пожаловали! – сообщаю своим обрадовано.

Потому что вижу в полуоткрытую створку ворот небольшой возок, запряженный парой белых пони. Возница на козлах тоже в белом, между прочим. Униформа у них такая, что ли? Лицо фирмы? Неважно. Главное, что двое-трое – не как один, вот они-то в четыре руки мне сейчас шустренько всё барахло перетаскают. Показываю ребятам, куда разгружаться, и пока они заносят коробки, пакеты и свёртки, зову Гелю посмотреть лошадок. Если Нора на неё так благотворно действует, то и пони пойдут на пользу. А чтобы наладить общение, прихватываю с кухни горбушку чёрного хлеба.

Геля восторженно гладит коняшек по гривам, по гладким атласным шеям, заглядывает во влажные чёрные глаза. Лошадки жмурятся от удовольствия, прядут ушами и тянутся к ней. Учу Гелю, как нужно предлагать угощение: с ладони, отогнув подальше пальцы, чтобы случайно зубами не прихватили; и она с удовольствием скармливает весь мой запас. Пытается плести косички в гривах, любуется упряжью, сочувствует, что приходится бедняжкам пони грызть железные удила… Долго потом они не могут расстаться друг с другом.

Возок разгружен. Посыльный спохватывается.

– Да, есть ещё кое-что, госпожа Ванесса.

Он выуживает – не из основного грузового отделения, а из багажного, рядом с возницей, две корзинки, чуть больше цветочного горшка; ловким движением, как фокусник, сдёргивает с каждой шуршащую бумагу.

Фиалки, подумать только! Не махонькие комнатные сенполии, а настоящие крупные садовые двухцветные фиалки с нежным ароматом!

– О! – говорю я растеряно.

– Велели передать особо, вам и юной барышне.

– О! – повторяю, не в силах ничего добавить.

Молодой человек многозначительно умолкает, и, кажется, я понимаю немой намёк. Извлекаю из недр денежного мешочка по монетке – им с возницей. Судя по расплывшимся улыбкам, хватило бы и одной на двоих, но не отбирать же! Пожалуй, надо поскорее ознакомиться со здешними ценами, и вообще – с денежной системой, чтобы не попадать впросак. Почему у меня ни на что не хватает времени в последнее время?

Возок отбывает восвояси. Геля уже завладела цветами и теперь блаженно суёт мордочку то в один букет, то в другой. Ойкнув, отстраняется и почёсывает нос. Догадавшись посмотреть, что это там такое кусачее, вылавливает спрятанную среди бархатистых листьев визитку: на тёмно-сиреневом бархате – серебряный вензель «М». Какой, однако, приятный сюрприз со стороны Мишеля, вот уж не подумала бы, что он способен на такую галантность!

– Пойдём! – зову Гелю, пристроив цветы на кухонном окне. – Посмотрим твои новые наряды, а заодно и померяем что-нибудь. Вот в новом наряде и прогуляешься, а то позеленела уже он нехватки воздуха.

Перед тем, как нас покинуть, Ян оглядывает гору свёртков и коробок, занимающую половину светлицы и качает головой. Дорвалась, явно читается на его лице, отпусти бабу за покупками – все магазины оберёт. Меня же заботит совсем другое: где мне всё это разместить? Шкафа-то нет. Что ж, пока самое насущное полежит в укладке, для прочего оставлю большие коробки. А потом… видно будет.

Геля первое время сидит на кровати, сложив руки на коленях, как примерная девочка, но, понаблюдав за мной, присоединяется к распаковке – подозреваю, ей нравится, как шуршит блестящая обёртка. Восторженно хлопает ресницами, с удовольствием разглядывает то платьице, то блузку и даже пытается кое-что приложить к себе. И с недоумением оглядывает комнату, как будто что-то ищет. Да нет здесь зеркала, детка, придётся поверить мне на слово, что ты в любом наряде хороша, как принцесса. Одно из платьев ей нравится особенно, она никак не может с ним расстаться, разложила на кровати, любуется, расправляет складочки… Смотрит на меня умоляюще. Конечно, солнышко, для того оно и куплено, чтобы ты его носила! Сейчас прикинем, каково оно на тебе, а заодно и босоножки к нему достанем, и ещё кое-что из женской мелочишки. Сделаем это немедленно, чтобы увидеть, насколько точно попали с размером.

Спустя пять минут отступаю, сражённая результатом. Во «взрослом» платье совершенно очевидно, что милый ребёнок на самом деле уже девушка, как раз в поре своего первого бала. Как я и думала. Просто из-за хрупкости своей, да измождённая болезнью, она сейчас выглядит ровесницей моим девицам, но ещё немного – и в честь её красоты будут слагать баллады и совершать подвиги.

Она с удовольствием поглаживает шелковистую ткань, переминается с пятки на носок, привыкая к обуви. Ей очень идёт сочетание голубого и ало-розового, цветов закатного неба, и я припоминаю, что к этому наряду Мага отнёсся особо придирчиво, одних поясов к нему пересмотрев с десяток и забраковав несколько шалей и шарфов. Зато именно я угадала с размерами: платье и обувь сидят на Геле безукоризненно. Хоть сейчас выводи юную девицу в свет… или хотя бы на прогулку, как и собирались. Только учесть, что к вечеру прохладно, платьишко лёгкое, а тельце тощенькое, тепло удерживает слабо. Поэтому из очередной коробки выуживаю нечто вроде плаща с капюшоном. В накидке, подбитой чёрным с искрой бархатом, Геля хорошеет ещё больше, и даже её бледность кажется изысканно-аристократичной. И в который раз я гадаю: откуда, из какого мира её сюда занесло?

Сейчас она действительно похожа на принцессу. Ей бы косу подлиннее, венец драгоценный на голову, да спрятать в высокую башню, дожидаться своего рыцаря. И ведь приедет, ей-богу, приедет, я точно знаю, и на белом коне, как полагается…

Напоминаю себе, что девушка моя только-только оправилась после болезни, а, стало быть, силёнок ещё маловато. Одно дело – из комнаты в комнату перейти, другое – пройтись по улице. Ограничимся на сегодня двором. Изучим, походим, погреемся в закатном солнце – и куда с добром-то на первый раз! Напоминаю Геле:

– Устанешь – дай знать, сразу вернёмся.

Поняла, кивает! Кажется, ей всё идёт на пользу: и рисование, и разговоры с лошадками, и обновки. Ах, если бы можно было вернуть её домой, или хотя бы в похожую среду, как бы это помогло!

Она восхищается всему, что попадается на глаза, словно открывает мир заново. И небо её удивляет, и трава во дворе, и ласточкино гнездо под крышей. Прикладывает ладонь к нагретым солнцем бревенчатым стенам дома, гладит – ведь они шероховатые! трогает пальчиком железные петли на дверях – гладкие; в оружейном сарае с любопытством рассматривает луки и не проявляет ни малейшего узнавания арбалета, хотя есть там один, затесался. Пытается заглянуть в Хорсову будку, и Нора, высунувшись оттуда, лижет её в нос. Геля утирается и хихикает.

Точно, принцесса, нежно и насмешливо думаю я. Которая сбежала из замка в большой-большой настоящий мир и теперь удивляется несказанно и, как малыши, пробует всё на зуб. А где же наш рыцарь?

Помяни… Паладина к ночи, а он уже тут. Не успеваю подумать, как во двор въезжает сэр Майкл. Очевидно, решил компенсировать краткость утреннего визита вечерним повтором. В отличие от Гели, я слышу Василька ещё издалека, и потому могу не только отследить приближение, но и полюбоваться сменой эмоций на лице прекрасного сэра по мере того, как он узнаёт, наконец, девочку. При этом не устаю тихо восхищаться: какая, однако, богатая мимика у Паладинов! Сперва на его лице лёгкое недоумение: кто это там во дворе? должно быть, новая знакомая леди Иоанны? Затем любование – красивая девушка, всё-таки… И залпом: прозрение, неверие собственным глазам, восторг и, наконец, откровенная радость. Переход от одного к другому стремителен и неуловим.

На меня никто ещё так не смотрел.

Не сводя глаз с предмета обожания, сэр Майкл спешивается. Как он при этом умудряется не грянуться о землю – не пойму, но вот уже они с моей юной воспитанницей ступают навстречу друг другу. Когда-то я и сама подолгу зависала в его чудесных серо-голубых глазах, и теперь вижу, каково это со стороны.

Только не пойму на сей раз: кто в ком больше зависает?

Однако романтическая часть встречи меня не так беспокоит, как перемены в облике самого сэра. Вместо привычного костюма для верховой езды на нём кожаный панцирь, тяжёлая шпага на перевязи, плащ… белый, конечно, где это вы видели паладинов в цветных плащах? Только в белых, исключительно… Вот и Аркадий, по словам Яна, утром явился в доспехе и с мечом, прямо с заставы. Похоже, рисунки парнишки навеяны утренними впечатлениями. Что происходит? Скоро война, что ли?

Деликатно покашливаю.

– О, простите, Иоанна, – спохватывается сэр Майкл. – Должен признаться, я поражён результатами ваших усилий.

Наверное, я чего-то не понимаю.

– Да какие усилия, сэр Майкл? Я просто нахожусь рядом.

– Конечно, – он улыбается. – Просто находитесь рядом… Кстати, как давно вы здесь? Леди Ангелика достаточно окрепла для прогулки? Не пора ли вам возвращаться?

– Так предложите ей руку, дорогой сэр, и проводите в дом, – отвечаю любезно. – На первый раз с неё довольно и этого времени, а завтра продолжим.

Про смену формы одежды спрошу у Наставника позже.

Он церемонно предлагает леди Ангелике руку – пока только руку – а я, спехом переворошив обрывочные знания об этикете, припоминаю, что джентльмены непременно пропускают вперёд всех присутствующих дам, и величаво проплываю в дверь первой.

Ян поспешно сгребает со стола карандаши. Он, оказывается, в наше отсутствие тишком что-то дорисовывал – видно, не в силах был оторваться. И сейчас пытается замести следы. А я-то хотела похвастать его талантами…

Смотрю на него с упрёком, а он только супится и кивает на тетрадь Гели: вот чьи художества показывай, а от меня отстань!

Да ведь и та была против! А меня так и подмывает взглянуть хоть одним глазком, что же она там наваяла? Схитрить, что ли?

– Сэр Майкл – как бы между прочим роняю, пока он отодвигает стул для девочки. – Попросите Гелю показать свои рисунки: Ян о них очень хорошо отзывался!

– Рисунки?

Откровенно говоря, ему есть чему удивляться. Ещё вчера он привёз сюда абсолютно беспомощное создание, двух слов не могущее связать, но не прошло и суток, как его встречает прелестная барышня, правда, пока почти безмолвная, но так же непохожая на себя, вчерашнюю, как бабочка-парусник на мотылька. Он вопросительно смотрит на девочку. Геля пунцовеет, прячет лицо за своей тетрадочкой, затем в смущении протягивает её сэру. Тот принимает осторожно, как хрустальную безделушку, а я словно невзначай заглядываю из-за его плеча.

Он листает так, что начинает просмотр с последних страниц. И реакция его приблизительно та же, как и моя – на творчество юного воина.

– Иоанна, – спрашивает сэр в замешательстве, – а здесь все рисунки – леди Ангелики?

Не сдержавшись, фыркаю. Впрочем, на его месте я бы тоже поинтересовалась.

– О, нет, дорогой сэр. Кое-что моё здесь присутствует. Могу показать. – Потянувшись через его плечо, открываю самый первый лист и с гордостью тычу в корявые цветочек и солнышко. Сэр Майкл даже губы сжимает, тактично сдерживая улыбку. – Вот это – моё творчество, не перепутаете. Чего бог не дал, так не дал.

И действительно, первые страницы ничего кроме улыбки не вызывают. Всё пространство усыпано неумелыми копиями моих примитивных образцов. Затем те же солнышки и цветочки повторяются куда более уверенной рукой и с вариантами: меняются и прорастают новые лепестки, проклёвываются тычинки, солнышко обзаводится забавной рожицей. И вдруг на очередной странице я вижу знакомую собачью морду. Геля, как и Ян, рисует Нору, даже в шипастом ошейнике – должно быть, копируя на тот момент работу соседа. Только собакина получается не грозная, а комически потешная. Словно солнечная рожица.

Затем юное дарование, по-видимому, входит в раж и начинает изображать всё, что видит: оконный проём с кусочком двора, кухонную дверь, собственную лапку с тонкими пальчиками, печное жерло, свод очага… Линии карандаша становятся всё более твёрдыми. Вот уже и Ян пойман, скрючившийся над тетрадью: курчавая голова, линии плеч, рук. Вздрогнув от неожиданности, узнаю и себя: по-видимому, от рисунков с натуры Геля переключается на собственную память. Мне посвящён целый разворот: я у плиты, я разливаю чай, я сижу за столом, подперев подбородок рукой, смотрю мечтательно… Да, есть такая привычка. Манера рисования у неё, как у Яна, остаётся только гадать, скопирована или восстановлена собственная. Гляди-ка, и здесь моторика выплыла впереди мышления.

Получаюсь я у Гели неплохо. Неловко и в то же время приятно; впрочем, художникам свойственно приукрашивать действительность, но её видение мне нравится.

Те, кто изображён дальше, нам с сэром Майклом незнакомы. Повторяется одна и та же группа: женщина моих лет, две девушки постарше Гели. Тщательно выписаны лица, слегка намечены лёгкие одеяния, очертания деревьев вокруг. Лес? Сад? Та же группа – на ступеньках у входа в большое здание: опять-таки контуры, угадывается несколько колонн, обозначено большое окно, и в несколько штрихов – каменная кладка. Вот они же – на берегу водоёма; неподалёку набегают на берег волны, проступают осока и камыши.

– Семья? – тихо спрашиваю сэра Майкла. Геля жадно рассматривает страницы. Молча показывает на женщину, потом на меня. У неё наворачиваются слёзы. Мама, понимаю я. Всё правильно. Меня она считает здешней мамой, а там, на рисунках мама её, Гелина.

Сэр поспешно захлопывает тетрадку, возвращает. Задерживает её ладони в своих.

– Простите, дорогая, – говорит мягко. – Простите.

И конечно, от одного звука его голоса слёзы у неё высыхают.

– Ей надо в семью, сэр Майкл, – говорю я с тоской. – Сами подумайте, что мы с Яном можем ей дать? Немного заботы, всего лишь. Но тут у нас – четыре стены, замкнутое пространство, а ей для восстановления памяти нужен мир, хотя бы немного похожий на тот, в котором она жила раньше. Может, тогда она быстрее придёт в норму?

Он ласково поглаживает Гелину ладошку. Я стою у него за спиной, и мне так хочется взъерошить его золотые кудри, как я это иногда делала с Васютиными… Никогда бы до этого не поверила, что можно так любить мужчину-друга. Оказывается, можно.

– А вы обратили внимание, – спохватываюсь, – на прогал в хронологии? Есть картины из сегодняшней жизни, есть позавчерашние, и ничего, что было между ними. Ничего, что связано с попаданием в этот Мир, ни людей, ни пейзажей. Допустим, последнего квеста она не помнит из-за шока, но до этого-то что-то с ней происходило! Она ведь не в один день сюда попала, она была одета по-походному, вооружена – кто-то её снарядил, подготовил. Где ещё целый слой воспоминаний?

Сэр Майкл задумчиво поглаживает цепочку от медальона, того самого, действие которого я на себе уже испытала. Снимает медальон, отщёлкивает крышечку. Внутри – некий крошечный механизм вроде компаса с несколькими стрелками, и ведут себя эти стрелочки достаточно беспокойно. Паладин, не закрывая, осторожно кладёт приборчик на столешницу.

– Иоанна, – он несколько смущён, – не смогли бы вы оставить нас на некоторое время? Не поймите меня превратно, но с того момента, когда вы впервые столкнулись с этим артефактом, ваша энергетика намного возросла, и сейчас у него в вашем присутствии начинает сбиваться настройка.

– Получается, я для него что-то вроде магнитной аномалии? Стрелки отклоняю? – В ответ получаю виноватый взгляд. – Да какие проблемы, сэр Майкл, конечно. Пойду, прогуляюсь с Норой. Есть ли какие-то временные рамки или дистанции, которых я должна придерживаться?

– Думаю, нам хватит и получаса. Что касается расстояния… что ж, метров пятидесяти будет достаточно.

Это означает, учитывая деликатность сэра: марш со двора куда подалее и раньше чем через час не появляйся. Что ж, сейчас… смотрю на ходики – восемь, ещё светло, поброжу тут в окрестностях.

– А я? – вскакивает Ян.

– А вам, Ян, лучше остаться. Леди Ангелика к вам уже привыкла, и ваше присутствие будет действовать на неё успокаивающе. Займитесь пока чем-нибудь. Вы же рисовали, когда мы вошли, вот и продолжайте. Это хорошо развивает зрительную память, внимание и наблюдательность: умения, необходимые для воина и разведчика. И не отвлекайтесь, я скажу, если понадобится ваша помощь.

Получив высочайшую санкцию, Ян с облегчением тянется к заветной тетрадке. А Геля обеспокоенно следит за мной.

– Я скоро вернусь, – говорю успокаивающе и поправляю на ней плащик, в который она всё старается завернуться. – Гораздо раньше вернусь, чем в прошлый раз. Ты же не одна остаёшься! Будешь умницей?

– Буду, – отвечает. – Ждать.

– Молодец.

Кидаю быстрый взгляд на медальон: стрелки носятся как оглашенные. Ухожу, ухожу. Нахватываю куртку; кстати, надо вытащить эти кошельки, а то существенно карманы оттягивают. Приберегаю несколько монет, остальное, заглянув в зал, сбрасываю в наш с Яном общак под стойкой.

Судьба, видно, у меня такая: провести нынешний вечер на ногах.

Торопиться некуда: подозреваю, что работа с памятью – занятие не из лёгких, поэтому лучше задержусь. Мало ли – активирует сэр какие-то воспоминания, а посторонний стук или шум собьёт пресловутую настройку прибора, и весь результат насмарку. К тому же, я целую вечность не бродила просто так, одна, не считая сегодняшнего похода, когда вмешался Мага и всё испортил, и не собираюсь никому позволить лишить меня прогулки. А Нора мне поможет.

Давненько мы с ней не разговаривали по душам…

Помнишь, подруга, как мы сюда попали? Тоже в результате такой вот пробежки.

Мне мучительно хочется навестить два здешних места. Первое – то, из которого я угодила в Мир, и второе – Галин дом, вернее, то, что он него осталось. У нас всегда посещают могилу на другой день после похорон, и не придти, если есть возможность – как-то не по-людски.

Когда Гала вела меня сюда впервые, дорога показалась мне долгой. Сегодняшняя занимает гораздо меньше времени, наверное, потому, что уже знакома. На подходе к ближнему Кольцу я настораживаюсь: не нравятся мне повышенные голоса явно подогретой спиртным публики, хохоты и визги девиц… надо же… ну, да видать, есть спрос. Командую Норе: «Служить!», и она подбирается, перехватывает зубами поводок и идёт, строго зыркая по сторонам.

Здесь царство забегаловок, трактирчиков, харчевен, питейных заведений. Казалось бы – самое злачное место, особенно к вечеру, простор для преступных элементов. Однако за порядком здесь следят: среди кажущегося хаоса толпы высятся несколько внушительных фигур в облегчённых панцирях и шлемах, с короткими мечами: стражники. Доспех скроен по европейскому образцу, на шлеме у каждого – нечто вроде розетки, кокарды: видимо, отличительный знак городской службы порядка. Поэтому-то здесь относительно спокойно и лотошникам, и разносчикам пирожков…

Нет, Нора, мы с тобой это брать не будем, мы и дома избегали уличной еды, а по каким причинам – лучше тебе об этом не знать. А вот и цветочницы, но не молоденькие девушки, как в центре – видимо, тут им небезопасно вечерами – а пожилые тётеньки, если не сказать – бабушки.

Монолитная на первый взгляд толпа при приближении распадается на отдельных представителей. Есть и выпивохи, по ним заметно, что от заведения к заведению кочуют, а есть и те, кто пришёл отдохнуть, выпить кружечку-другую со своим братом-мастеровым, поговорить за жизнь… Между прочим, даже свиданки устраивают. У меня на глазах здоровенный детина с ручищами, как у молотобойца, сгребает у одной из цветочниц в охапку все ирисы и волочёт свой ненаглядной, что уже торопится навстречу и рдеет от удовольствия.

А мне всю жизнь приходится самой себе цветы дарить, кроме, разве что, восьмого марта и дня рождения.

Я прикупаю букет невысоких лилий, белых в рыжую крапинку, словно в конопушках, и совсем без удушающего запаха. У нас их называют «азиатками». Они на коротких ножках, в руке лежат удобно, и с учётом того, что в другой у меня – поводок, это существенно. В воду их, конечно, на пепелище не поставишь, но сколько пролежат – столько пролежат.

Второе Кольцо, караванное, я проскакиваю тихой мышкой, памятуя, что здесь достаточно всякого рода приезжих, в том числе и сынов Востока, больших любителей женского пола такой, как я, комплекции… Да, любителей достаточно. Но дама с собачкой, да ещё с букетом в руках, вызывает у похожих противоречивые чувства. Никто не рискует пригласить меня на свидание, и я миную этот участок пути беспрепятственно.

Рабочие слободки пусты, торговые ряды свернулись, лавочки и ларьки закрыты. Вечерняя пора… Кто не остался сидеть по домам, тот подался в сторону развлечений и культурного досуга.

Уже за квартал от Галиного дома начинает тянуть гарью.

Меня встречают целые, но закопченные стены, провалившаяся крыша и вспученная мостовая. Впрочем, именно по ней можно определить границу сферы, дальше которой огонь не пошёл: часть камней седая и пористая от бушевавшего недавно пламени, и рядом же, словно за границей невидимой окружности – абсолютно нетронутая территория. Гала не только обеспечила себе красивый уход, она подстраховала горожан от большой беды. Лето сухое, и неизвестно, сколько кварталов могло бы заняться от горящего дома, да ещё при хорошем ветре.

Скелет здания настороженно смотрит дырами окон, словно череп многоглазого великана. Это ничего, я не боюсь. Нет смысла – бояться призраков, старых домов и покойников, живые иногда бывают страшнее. Возле провала бывшей двери – десятки свечей, и горящих, и погасших. Пестрят фиалки, маргаритки, ромашки, маки… На самом пороге трогательно пристроены тряпичная кукла и потрепанный плюшевый медвежонок. Она помогала не только взрослым.

И её здесь любили.

Ещё один человек соприкоснулся со мной судьбой и ушёл навсегда, и я о нём больше ничего не узнаю.

Я слышу, как подъезжает всадник, различаю приближающиеся шаги и снова понимаю, кто это. Совпадение, или этот человек меня выслеживает? Впрочем, страха больше нет, ибо здесь, как на кладбище, нет места для вражды. Некромант, словно не замечая, проходит мимо и, преклонив колено, кладёт к бывшему порогу букет жёлтых хризантем. Его ладонь скользит над свечами, и те, что к тому времени погасли от ветра, загораются. Поколебавшись, я подхожу ближе и кладу рядом с остальными цветами свои лилии, Нора присаживается и ждёт, время от времени поводя носом. Хвост неподвижен.

Прихватив головку одной из хризантем, Мага встаёт, ощипывает и подбрасывает в воздух лепестки. Они подхватываются воздушным потоком и зависают вензелем «G» Махровая буква трепещет, но держится стойко. Изящный жест.

– Кто такой Волокитин? – спрашиваю, внезапно вспомнив последние Галины слова.

– Тебе зачем знать?

Мага не поворачивает головы. Я не обижаюсь: сама так же огрызалась сегодня.

– Она велела передать ему, что он сволочь.

– Сволочь и есть. Муж бывший. Галина проекция при смерти лежала, а супруг с её сестрой пытался развлечься. И потом, после похорон, долго развлекался. А я предупреждал: не лезь в иномирье, не смотри… Сама себя растравливала.

– Она могла заглянуть в наш мир? Как?

– Зачем тебе знать? – равнодушно повторяет он. – Побыла? Иди, не мешай. Мне с ней поговорить надо.

– А… – начинаю в замешательстве, но затыкаюсь. Он же Некромант. Для него общаться с мёртвыми – обыденность. Потихоньку пячусь, увлекая за собой Нору. Только при вызове духов не хватало мне присутствовать! При всём уважении к Гале – предпочитаю помнить её живой.

Отойдя за угол, мы с собакиным переглядываемся – и припускаем во все тяжкие, так, что оказываемся возле Васютиного дома через каких-то четверть часа.

Я открываю дверь и натыкаюсь на рассерженный взгляд сэра Майкла. Ой… я не вовремя? Невольно пячусь, но в какой-то момент до меня доходит: смотрит он не на меня, не я – причина гнева. Паладин до сих пор погружён в чужие воспоминания. Геля сидит у стола, ни жива, ни мертва, в лице ни кровинки, брови страдальчески заломлены; из судорожно сжатого кулачка провисает золотая цепь медальона. Янека не видно.

Что-то у них идёт не так… Потихоньку прикрываю за собой дверь и отступаю, а то вдруг собью настройку медальона? Но тут из оружейного сарая выглядывает Янек, Нора с радостным лаем кидается к нему. Я шиплю вслед: «Тише!», но поздно: тех, кто в доме, мы потревожили.