Текст книги "Соври, что вернешься (СИ)"

Автор книги: Вероника Карпенко

Соавторы: Мари Соль
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Глава 29

«Забор крови. Пренатест», – написано на бумаге, которую я держу, и трясущейся рукой протягиваю медицинской сестре.

Суд отправил меня на анализ. Но не в платную клинику, а в какую-то специальную, видимо, предназначенную для судебных экспертиз. И потому отношение тут соответствующее.

Медсестра, которой впору работать вахтёршей, хватает бумажку. Кивает на стул:

– Садитесь! Закатывайте рукав до локтя.

Я оглядываюсь.

– У меня будут брать кровь прямо здесь?

– А что вас не устраивает? – криво смеётся она.

Попахивает тюремщиной какой-то. Нет, я конечно не скажу это вслух! Но, чёрт возьми. Неужели не могли оборудовать какое-то приличное место. Кабинет чистенький, где будет удобное кресло.

А здесь как будто со времён дедушки Ленина ничего не изменилось. Скрипучие старые стулья. Того гляди, развалятся! Стол с клеёнкой. На нём атрибутика для пыток, не иначе! Жгут, резинка, груша.

В металлической ёмкости лежит шприц и игла. Неужели они кипятят их? Это что, машина времени такая? Я угодила в советское время? Или того раньше…

– Ну… – не решаюсь сказать вслух. Всё! Меня всё не устраивает здесь.

– Скажите, – бросаю, – А могу я сделать тест за свой счёт в платной клинике, и принести его на суд?

Бесстрастная женщина, даже не удостоив меня взглядом, берётся мыть руки. Закатала рукава халата до локтей. А руки у неё такие… Как будто она мне шею свернуть собирается.

– Не положено! Анализ должен быть независимым. Вдруг вы там напишите чего-то своего? А суду предъявите, как правду!

– Я? – удивляюсь.

– Много вас таких! – продолжает она, – Всем дай самоуправством заниматься. А суду потом разгребай!

Ну, вот. Теперь ещё и виноватой себя чувствую. Хотя, в чём я виновата? Если бы сделала тест сама, минуя судебные наставления? То меня бы всё равно, как скотину, погнали сюда?

О, господи! Ужас какой.

Я нехотя опускаюсь на стул.

– Руку сюда ложите!

«Кладите», – исправляю про себя.

– Кулаком работайте! – командует женщина. И в каждом её слове слышится неприязнь.

Она действительно берёт шприц, наподобие тех, которыми делали уколы в старых советских фильмах. В комедиях, к слову! Я и не думала, что такие шприцы ещё существуют.

«Сколько же крови ей нужно?», – думаю, глядя на шприц. У меня столько нет!

Она наворачивает иглу на шприц, как будто насадку на дрель.

Голова начинает кружиться.

– Кулаком работаем! Сказала же! Вены вон не видны! Как колоть я должна? Наобум? – буквально нападает она, упрекая меня за то, что у меня не видны вены.

От обиды мне хочется плакать. Надо было маму с собой позвать! Алёнка-то ещё в Орле.

Я представляю, как рядом Андрей. Как он держит меня за руку. И Чарли! Обязательно Чарли. Как он лижет мне руку. И тыкается в неё своим прохладным носом…

Женщина обвязывает мою руку выше локтя жгутом так сильно, что я прекращаю чувствовать всё, что ниже локтя.

Она щупает мой сгиб, мнёт его, пытаясь увидеть вену.

– Что за руки такие? Не руки, а чёрт знает что! – шепчет себе под нос.

Я ощущаю какое-то жжение ниже пояса. Боль поражает так внезапно, что я вскрикиваю.

– Я же ещё ничего не сделала? – удивляется женщина.

Она действительно ничего не сделала. Это не она! Это что-то другое.

Раздвинув ноги в брюках, я вижу кровь…

– Эй! Ты чего это? А ну прекращай, – смотрит она на меня, как будто я могу прекратить это кровотечение.

– Ах! – я пытаюсь подняться, – Врача… позовите… врача…

Но встав в полный рост, опадаю. Утащив за собой клеёнку, на которой лежала рука для укола, я падаю на пол. И уже не слышу, как громко топает женщина, крича в коридор:

– Врача! Позовите врача!

Глава 30

Поначалу он просто хотел укокошить его. Он ведь думал, что Катька его! Что она никому не нужна! Ну, обрюхатил её какой-то заезжий, или вообще, женатик. Который, под угрозой разоблачения, скрылся. И теперь ей просто стыдно его предъявить.

А потом этот человек явился. Прямо в больницу к его жене.

Он узнал его. Это был тот самый сосед из квартиры напротив. Он частенько здоровался с ним, когда ночевал у Вики.

У него ещё собака была симпатичная. А в последний раз он говорил, что нашёл кошелёк.

Он стоял у кровати Катиной. Стоял с цветами. А Катя была без сознания. Уже третьи сутки была без сознания.

Врачи говорили, что ребёнок чудом уцелел. А мог случиться выкидыш! И что сейчас она очень слаба, и ей нужен покой.

Он решил отложить все судебные тяжбы. Он даже хотел прекратить их совсем. Помириться, когда она откроет глаза. Сказать ей, как любит. Как тосковал без неё! Как сильно соскучился. И как ему жаль…

А теперь этот человек приехал сюда, заявился как к себе домой. И стоял возле Катиной постели.

Это он должен был стоять здесь. Это он оплатил эту палату! Это он велел сообщать ему всё. Первую ночь он спал прямо в кресле, надеялся быть первым, кого она увидит, когда проснётся.

Но Ира боялась ночевать одна в пустой квартире. Он отвёз её к бабушке. Дочка спросила:

– Как мама?

Он взял её руку. Маленькую, нежную, девичью ручонку, и сжал её:

– Всё хорошо. Ей уже ничего не грозит.

– Но она же в больнице, – закрыла дочка глаза и заплакала. Как будто одно слово «больница» уже предвещало негативный исход.

– Всё хорошо, Ириш, – он обнял и подумал. А ведь Вика не так уж и намного старше его дочери, Ирки. Всего на пять лет.

И впервые, возможно, за всю его жизнь, ему стало по-настоящему стыдно…

– Папочка, она же поправится, правда? – плакала Ирка и жалась к нему.

– Ну, конечно, малыш, – а он всё продолжал её гладить и успокаивать.

– Пап, я хочу к ней! – снова попросилась она.

– Она сейчас спит, ты всё равно не сможешь с ней поговорить, – ответил он честно.

– Пап, – успокоилась дочка, – А скажи ей тогда, если она проснётся раньше, чем я буду рядом. Скажи ей…

– Ммм? – промычал он, продолжая обнимать.

Голос дочери снова сорвался на слёзы:

– Скажи, что я люблю её!

Он прижал её крепче, и боль в груди опалила, разлилась горячим пламенем.

– Она знает, – прошептал.

Его дочь была так похожа на него самого. Наверное, это их сблизило в трудной ситуации? А сын был в маму. Это плохо, конечно! Мужчине не пристало быть ведомым и нерешительным. Но он любил его сильно. И сердце рвалось из груди, когда видел.

Нет, он не хотел отбирать у неё это право общения с сыном. Он даже думал, великодушно позволить ей опекать его. В самом конце! Сначала вымотать, довести её до полного изнеможения. Чтобы она поняла, как провинилась перед ним. Чтобы знала, что поставила на кон.

Но он и не думал, что будет вот так…

Что его ухищрения приведут её к больничной палате. А теперь она лежит там, без сознания. Дышит, но не слышит его. А может быть, слышит?

И он, надеясь только на это, просил у неё прощения, в ту, самую первую ночь её полной отключки.

Он говорил с ней, он целовал её руки, и гладил и не отпускал:

– Катенька, милая, солнышко, котёнок… Ну, прости меня за всё! За всё, слышишь? Ну, хочешь, я умру? Ну, хочешь, меня убей? Забирай всё, и фабрику, и квартиру. Всё тебе отдам. Только очнись! Только глазки открой. Я просто хочу, чтобы ты жила и дышала. Чтобы ты родила. Неважно, чей это будет ребёнок. Я уже простил тебя, Кать! Я простил всё. Ты меня наказала, Кать! Хватит. Я понял. Я понял…

Он плакал, когда говорил это ей. А теперь…

Этот мудак явился сюда, к его законной жене. И стоял с букетом каких-то цветов, и смотрел на неё сверху вниз так, как будто имел на неё хоть какое-то право.

Юра вошёл в палату.

– Ну, здравствуй!

Мужчина поднял голову, но не отшатнулся. Не испугался. Не попытался сбежать. А просто ответил ему также ровно:

– Привет.

– А мы уже виделись, да? – уточнил Юра, прищурив глаз.

Тот усмехнулся:

– Похоже на то.

– Сосед с кошельком? – констатировал Юра.

Мужчина ничего не сказал на это, только улыбка никак не сходила с лица.

«Ты чему улыбаешься, гад?», – подумал он. И захотелось стереть с его лица эту улыбку.

– Что же ты наделал, сосед с кошельком? – проговорил он задумчиво, – Ты ведь жизнь чужую разрушил.

Мужчина сглотнул и улыбка сползла:

– Я ли?

В палате раздался отчаянный писк. И оба они обернулись. Тело Кати дрожало, тряслось. Как будто от судорог. Аппарат, к которому она была «пристёгнута», изображал сразу столько всего…

«Пульс… Это пульс!», – понял Юра. Метнулся в коридор. Заорал что есть мочи.

– Врачааааа!

К нему кинулась медсестра, что сидела тут же. Катя металась, как больной эпилепсией. Как будто в неё что-то вселилось. А пульс так частил, что было страшно, вдруг он вот-вот оборвётся?

Врачи прибежали, отодвинули обоих мужчин.

– Вон из палаты! На выход!

Они нехотя попятились. Медсестра захлопнула двери палаты. В маленькое окошко он следил за тем, что происходит внутри. Как они распахнули её халатик, как стали бессовестно щупать и мять.

Медсестра вколола ей что-то, и Катя успокоилась.

– Какого чёрта творится, – прошептал он и провёл по лицу.

Андрей стоял возле стены:

– Не бойся, она не умрёт, – сказал так уверенно.

– Да кто ты, чёрт возьми? Ангел? – раздражённо покосился на него Юра.

Андрей усмехнулся и посмотрел на букет. Он потряс им в воздухе:

– Их бы в воду, завянут.

Они дождались, пока медсестра выйдет к ним. И кинулись ей навстречу, позабыв о недавней вражде.

– Как она?

– Она в сознании?

– Как ребёнок?

– Он жив?

– Состояние стабильное, но к ней пока нельзя. Ребёнок в норме. Мы проводим анализы, – спокойным тоном произнесла медсестра.

– Я останусь, – бросил Юра.

Посмотрел на Андрея.

– Я тоже, – сказал он.

Они стояли на улице. И оба курили. Каждый свою сигарету.

Ветер сорвал с деревьев прошлогодний лист и понёс его прочь. Сигарета дымилась. Мозг тоже дымился.

Юра втянул дым в себя. И подумал. Что было бы с ним, если бы она умерла? Всё просто. Его бы тоже не стало.

Глава 31

Свет окутывает меня, проникает под кожу. Я вся напитываюсь им, как нектаром. Кажется, что я и сама есть свет.

Перед собой я вижу отца. Я никогда не знала его близко. И помню только по фотографиям. Когда он умер, я была ещё совсем маленькая.

Мама рассказывала, что он был лётчиком. Она хранила его форму и грамоты. Хвасталась ими передо мной. Рассказывала, каким он был красивым и статным.

И он действительно красив. Даже сейчас, когда я вижу его, то удивляюсь тому, как он похож на того папу с фото. Там он держит меня на руках. Только я уже взрослая…

– Пап, – говорю.

Пытаюсь подойти к нему, но только меня не пускают. Как будто держат за талию и за ноги.

– Пап! – я тяну руки к нему. Он не движется с места. Просто смотрит пронзительно.

Это впервые, когда я вижу его во сне. Однажды в детстве видела, и сейчас.

– Почему ты так редко приходишь ко мне? – плачу я, – Мне тебя не хватает!

Он молчит. Только смотрит внимательно. Не моргает даже. Как статуя, только светится весь…

– Пап! – говорю, – Ну, скажи что-нибудь! Что мне делать?

Я плачу, но слёзы не туманят глаза, как это в жизни бывает. Я отчётливо вижу его ареол. Свет становится ярче и ближе.

Я вижу, как папа подходит. И радуюсь этому! Зря…

В руках у него подушка. Да, самая обычная подушка, каких миллион. Продолговатая, белая. Он крепко сжимает её в пальцах.

– Пап, что ты делаешь? – я пытаюсь отвернуться, вдохнуть поглубже, с запасом. Но вокруг вместо воздуха вакуум.

– Папа, не надо, пожалуйста! – кричу изо всех сил и дёргаюсь что есть мочи.

Он также молча подходит вплотную. И прижимает подушку к лицу…

Мои глаза открываются. С непривычки жмурюсь, когда в один из них светят фонариком.

– Тихо, тихо, – говорит чей-то голос. Мужской.

Мне на лицо опускается маска. Дышать становится легче.

– Не спешим, дышим потихоньку, – всё тот же голос учит меня, как ребёнка, – Вдох насчёт три, выдох насчёт три. Вот тааак! Умница.

Меня гладят по голове, и я чувствую себя поощрённой. Ещё бы попить дали, и вообще хорошо. Хочу сказать, но между губ этот… как его? Катетер, наверное? Какие суют в стоматологии…

«Стоматолог», – мелькает в уме. Андрей. Интересно, а где он сейчас? Знает ли он о том, что я в больнице. Ведь это же больница?

Я оглядываюсь, насколько позволяет ракурс.

– Если можешь без маски дышать, то сними, – говорит медсестра, когда врач удаляется.

Я отодвигаю маску на подбородок. Медсестра помогает мне принять сидячую позу.

– Ребёнок жив? – это первое, что я спрашиваю у неё.

– Жив, жив, не волнуйся! – гладит меня по плечу.

Я расслабляюсь и прижимаюсь спиной к мягким подушкам. Воспоминание недавнего сна, или видения пробивает насквозь. Папа с подушкой в руках! Он хотел задушить меня? Или это такая аллегория подсознания? Вместо подушки мне на лицо надели маску, и стало легче дышать.

Я опять прижимаю маску ко рту, делаю несколько вдохов и выходов, как доктор учил.

– Можно попить? – прошу шепотом у медсестры.

– Да, конечно, – она показывает мне, что рядом на тумбочке есть бутылочка с водой и «соской», чтобы мне было легче.

– А вот тут есть кнопочка, – подносит она мою руку к низу кровати, – Вот здесь, чувствуешь?

Я киваю.

– Нажмёшь, и я приду, – говорит.

Палата опрятная, чистая, светлая. Я только теперь замечаю, что здесь даже есть мягкое кресло в углу и журнальный столик. На кресле вижу пиджак. Он мужской. А на столике портсигар. Это Юркин.

Жалюзи сдвинуты в сторону, весь подоконник усеян цветами. Какие-то в банках. Видимо, ваз не нашлось. Другие в корзиночках. Очень красиво.

– Любуешься? – улыбается медсестра, – Я вот тоже, зайду, и любуюсь. Хоть бы мне такое кто подарил!

В её голосе нет зависти, он звучит по-доброму.

Я тоже улыбаюсь:

– Можете выбрать любой, или даже два, или три. Мне не жалко!

– Тебе нет, а вот муж твой не одобрит, я думаю! Всё у него под контролем. Знаешь, как ругался, когда у тебя случился сбой? Так кричал на докторов, так кричал! Мы его еле успокоили.

– А где он сейчас? – шепчу еле слышно.

– Да, на воздухе. Мы его выгнали. Сказали, что это больница общего профиля, а не психбольница, и психическим здесь лучше не появляться, – сурово излагает она, – Но вообще, он у вас молодец! Первую ночь спал вот тут. Захожу, представляете? А он спит. Вот так развалился, с кресла съехал…

Она демонстрирует мне, как именно Юрка лежал. Я смеюсь.

– Я ему говорю, вы бы пошли домой, душ приняли. А то, говорю, так и завоняться недолго.

Я снова смеюсь! Отчего воздуха в лёгких становится меньше. Прикладываю маску к лицу и вдыхаю.

Медсестра подходит к подоконнику, трогает букеты, гладит лепестки цветов, поправляет атласные ленты.

– Пожалуй, вот этот возьму. Можно? – указывает она на оранжевый, – Мой любимый цвет!

– Да, конечно! – киваю, – Юра не будет против.

Она видит что-то внутри, когда вынимает из банки цветы.

– Ой, тут записка! Прочтите, а то я слепая.

Она протягивает мне маленький квадратик с рисунком с одной стороны.

На другой его стороне написано. «Выздоравливай скорее! Ты нужна мне».

Я кладу его на тумбочку.

– А в других тоже записки? – с интересом вытягиваю шею.

– Ой, да! Тебе их собрать? А нужно, чтобы не перепутать, или все скопом нести? – интересуется медсестра.

– Несите все! – говорю в нетерпении.

«Я жду твоего возвращения», «Настоящий дурак – это я», «Твоя жизнь мне дороже всего», «Прости, если сможешь», «Я буду любить его, как своего».

И все, как одна, написаны от руки. И у всех, кроме одной, абсолютно одинаковый почерк. На одной нарисована морда собаки. И забавная рожица сбоку. И просто буковка «А».

– А эта, в каком была? – я чувствую слабость и снова подношу маску к лицу.

– Ой, – сокрушенно вздыхает медсестра, – Я теперь уже и не узнаю… Говорила же, надо было не смешивать!

Я машу:

– Ничего! Скажите, а здесь был кто-то, кроме моего мужа? Я имею ввиду, другие мужчины приходили в палату?

– Ну… доктора, – говорит.

– Да нет же! Кроме, – нетерпеливо машу.

Женщина думает, как будто вспоминает.

– Да вроде нет. При мне так точно. Я у сменщицы спрошу, может быть, она знает.

Когда она уходит по своим медсестринским делам, я опускаюсь на подушки. Держу эту открыточку в руках. Это же он? Андрей. Значит, он был здесь. Он приехал? Или просто прислал букет с курьером.

Скорее всего, второе. Но ведь он знал, куда присылать? Значит, знал, что со мной случилось.

Я глажу живот. Я чуть не потеряла тебя, моя кроха. Никакой развод не стоит этого.

Глава 32

Вечерело медленно. Где-то на высоком дереве пела птица, предчувствуя сумерки. Листья шумели от ветра. Безмолвие было внутри.

Двое мужчин стояли на улице, возле больничных ворот, и курили.

Один был чуть выше, светловолосый, с почти прозрачными, как будто выцветшими от времени, глазами. Он был заметно старше другого. Но и мудрее на вид.

Второй, чуть пониже. Его волосы были тёмные, с каштановым отливом. Выразительный нос и надбровные дуги. Что-то явно нездешнее виделось любому, кто мог смотреть на него.

Бородка скрывала небольшой подбородок, которого он всегда стеснялся. По его мнению, подбородок мужчины должен быть выдающимся. Это такой же признак мужественности, как и широкие плечи, и большой размер ступни.

У того, другого, черты лица были не столь выразительны. Но как паззл, совпадали. Составляли такую гармоничную картину, все вместе, что любой художник назвал бы это лицо образцовым.

– Ну, и как будем решать? – говорит тот, что повыше. Светловолосый.

Другой смотрит вдаль, не на него. Он отвечает, как будто ждал этого вопроса:

– Решение здесь! – вынимает конверт.

Он помят, сложен вдвое, но запечатан. Как будто получатель долго его теребил, но никак не решался открыть.

– И что же там? – интересуется светловолосый мужчина.

– Здесь тест на отцовство, – говорит другой, – Я его ещё не смотрел.

– И? – вдохнув себя дым сигареты, первый закашливается. Откашлявшись, он договаривает, – Если он мой, ты её отпускаешь со мной?

– Понимаешь, мы прожили с ней долго. Пятнадцать лет вместе. Я, возможно, ей врал иногда. Но кто не врёт? Есть такие?

Другой пожимает плечами.

– Так вот, – продолжает первый, – И тут я узнаю, что она беременна. Не от меня. Это, допустим! Ведь мы же не знаем, кто отец? Представь себе мою реакцию? Вот, что бы ты сделал?

Тот, что уже докурил, суёт руки в карманы:

– Не знаю. Если любил её, то мне было бы всё равно, чей он.

Другой, в руке которого всё ещё дымится недокуренная сигарета, хмыкает неодобрительно:

– Так уж и всё равно?

– Да, – подтверждает тот, – Если любишь женщину, то любишь в ней всё.

Глубоко вздохнув, темноволосый мужчина, произносит:

– Допустим. Просто! Я, вероятно, не такой высокодуховный, как ты. Я птица хищная, а ты травоядный. Такое сравнение, мне кажется, к месту.

– К чему это ты? – недоумевающее хмурится первый.

– Я к тому, – произносит другой, – Что мне нужна компенсация. Если ребёнок твой, то я теряю не только жену. Я теряю женщину, в которую вкладывал деньги. Долгие годы! На которую возлагал надежды. Тебе не понять! Я теряю свой образ жизни. Я теряю гораздо больше, чем просто жену, понимаешь?

Светловолосый, проведя рукой по волосам, усмехается:

– Ты намекаешь на деньги?

– Всё в этой жизни имеет свою цену. И женщины тоже.

Второй заикается, но первый, тот, что сказал, перебивает его:

– Ой, только не говори, что Катька бесценна! Я-то её лучше знаю, чем ты.

– Я услышу, наконец что-то конкретное, а не просто бессвязные мысли лжеца?

Тот, что с бородкой, явно уязвлён. Он опускает глаза, руки в карманах сжимаются. Наверное, будь он настроен иначе, и завязалась бы драка. Но не в этот раз…

– Сейчас мы вскрываем этот конверт, – произносит членораздельно, – Если ребёнок не мой, ты отпишешь мне бизнес, квартиру и машину. Всё отдашь! И забирай эту шлюху! Она мне не нужна.

Кажется, что теперь уязвлён светловолосый. Его лицо напрягается, глаза устремляются на собеседника. Он собирается что-то сказать, но резко берёт себя в руки. И очевидно, говорит совершенно не то, что планировал:

– А если твой? – звучит вопрос из его уст.

Темноволосый вдыхает полной грудью. Закрывает глаза, улыбается.

– То я тебе сам всё отдам.

– Прям-таки, всё? – щурится тот.

– Да, – коротко бросает темноволосый, втянув нижнюю губу в рот и водя языком по ней.

Его собеседник кусает свою, а затем уточняет:

– А сын?

– Говорю же! – начинает второй раздражаться, – Забирай её вместе с приплодом! Сын там, или дочка. Если они не мои, мне плевать.

– Нет, ты не понял, – второй абсолютно спокоен, – Ваш сын с Катей.

Темноволосый удивляется:

– Вовка? А что Вовка? Если я отец, то он остаётся со мной. Это же ясно?

– А если я, ты отдашь его мне? – усмехается светлый.

Тот, что с бородкой, задумчиво чешет её:

– То оформлю совместное.

Они молчат какое-то время. Затем тот, что чуть выше, бросает:

– Как-то неравноценно, мне кажется. Если я папа, то Катя и я остаёмся ни с чем?

Темный смеётся на это:

– Как же, ни с чем? А любовь?

Поняв его сарказм, собеседник не хочет смеяться, а топчет асфальт.

– Ну, – решает напомнить мужчина с бородкой, – Если отец я, то я тоже останусь без крыши. Так что, всё поровну, как говорится! Для тебя, так вообще. Беспроигрышная лотерея.

Светловолосый думает, глядя себе под ноги. Конверт до сих пор не открыт. Темноволосый мужчина трясёт им, расправляя края. Демонстрирует другому, что тот запечатан. И надпись, название лаборатории.

Птица уже перестала кричать и вспорхнула…

Даже листья шуметь перестали, и ветер затих.

Он произносит:

– Ну, что? Открываем? – и звучит это так, словно они игроки, а на руках у каждого карты. Чьи будут победные? Никто не знает заранее.

Второй, чуть подумав, кивает:

– Вскрывай.