Текст книги "Тарра. Граница бури"

Автор книги: Вера Камша

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 87 страниц) [доступный отрывок для чтения: 36 страниц]

…Вечером они ушли. Далеко не все друзья Стефана были уничтожены, выброшены из гвардии или бежали. Дьердь Ричи-Гардани предпочел остаться на службе, а предполагавший в людях худшее Михай поверил в готовность родича Шандера променять совесть на владения Гардани. Дьердю и его людям поручили следить за Тарскийским трактом, что подразумевало частые отлучки. Разумеется, не в одиночестве. На этот раз граф выехал на ночь глядя через Моктовские ворота. На тракте отряд разделился. Ричи-Гардани отправился туда, куда и собирался, но двое воинов свернули в сторону Горды. Дело шло к полнолунию, но дороги были пусты, и не только из-за играющей в месяце Волка свои свадьбы нечисти. Только растущая луна и видела, как рассеялись чары и золотоволосый воин, сидевший на ставшем из гнедого золотистым коне, улыбнулся измученной, но спокойной женщине, а затем кони понеслись вперед со скоростью, недоступной обычным лошадям.

3

Эстель Оскора

То ли сердце грохотало, как копыта, то ли, наоборот, копыта колотили по земле, как готовое разорваться сердце… Будь под нами обычные лошади, мы бы уже достались белому чудовищу, но Топаз и Перла держались. Я навсегда запомню эту скачку по пахнущей осенним дымом дороге. В спину светила луна, мимо проносились деревья, под ногами коней звенела подмерзшая земля, а сзади неумолимо приближалось нечто ужасное, несущее даже не смерть – смерть еще можно встретить с гордо поднятой головой.

Я не сразу поняла, что Перла начала сдавать. Эльфийская кобылица все еще неслась как стрела, но удары копыт стали какими-то неровными, а скакавший впереди Роман несколько раз придерживал Топаза, чтобы я могла их догнать. Я крикнула, чтобы он меня оставил; с тем же успехом я могла попросить луну не светить.

Перла мчалась из последних сил, Роман вновь придержал черногривого, теперь мы скакали бок о бок.

– Ноги из стремян!.. Живо!.. Поймешь, что она падает… Отпусти поводья и прыгай. Мой конь понесет обоих…

– Это… только отсрочка!

– Пусть… Будем бороться до конца.

Я оглянулась – светящееся белое пятно за спиной не увеличилось, но и не уменьшилось. Интересно, может эта тварь уставать или нет? Мы взлетели на вершину пологого холма, и перед нами раскинулась залитая лунным светом долина, а навстречу с другого холма, до которого, возможно, мы уже не доберемся, взмывали ввысь две гигантские фигуры. Всадники Горды.

Перла, умница, поняла, что дорога пошла под гору и это дает нам шанс оторваться от погони; с губ кобылицы хлопьями падала пена, но она прибавила ходу. Я видела, что бедняжка рвется вперед из последних сил, еще четверть часа, и она упадет. От мысли, что придется бросить это прелестное создание, у меня защемило сердце, хоть я знала, что участь Перлы скоро покажется мне завидной. Мы мчались наметом; я никогда не была хорошей наездницей, но в эту ночь все получалось само собой. Кони перескочили текущий по дну долины ручей, понеслись вверх, и Перла начала спотыкаться. Я в отчаянии подняла глаза – прямо надо мной, разрывая небо, вырастали Всадники. Не знаю, что на меня накатило, но я закричала, закричала отчаянно, по-детски… Так зовут на помощь мать загнанные псами лисята:

– Помогите!.. Братья, заклинаю вас… Скорее!

То, что произошло, передать словами невозможно. По телу холма прошла дрожь, раздался скрежет, будто кто-то чудовищным ножом резал гранитную скалу, мне показалось, что с неба посыпались звезды. В лицо ударил сухой, пыльный ветер. Я зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела, что Всадники мчатся к нам. Перла закричала от ужаса, я едва с ней справилась. Мы отскочили в сторону, и в то же мгновение рядом пронеслись две чудовищные тени. Нас и наших коней трясло, мы могли лишь бессмысленно следить, как Всадники и Олень сошлись на дне долины у того самого ручья, который мы только что миновали.

Луна почти созрела, света хватало, чтобы рассмотреть чудовищную схватку, к счастью, недолгую. Какие бы силы ни породили нашего преследователя, Всадники были им не по зубам. Чудовище встало на дыбы, желая обрушить на нападающих удар копыт, но промахнулось и едва успело увернуться от черного меча. Яростно завизжав, Олень попробовал достать своего противника рогами, но каменный щит отразил и этот удар. Монстр заорал еще раз; ненависть и тоска, наполнявшие его крик, заставляли верить самым мрачным церковным сказкам, но здравый смысл у твари, похоже, был – она поняла, что противники неуязвимы, к тому же их двое, а она одна. Олень обратился в бегство, но Всадники не позволили ему далеко уйти.

Лошади принимали участие в схватке наравне с седоками. Драка шла далеко, но движения скакунов можно было истолковать единственным способом – они зубами и копытами помогали наездникам. Броски Оленя стали более редкими и тяжелыми. Он все дольше собирался с силами, все чаще отступал. Наконец последовал последний прыжок. Кажется, тварь задела одного из Всадников, тот покачнулся в седле, и в этот миг другой ударил монстра мечом. Чудовище упало на колени. Воин поднял клинок… Все было кончено. Жуткая голова с ветвистыми рогами отделилась от туловища, медленно, страшно медленно упала в серебряные мертвые травы. Победитель развернул коня, и тут обезглавленная туша заколыхалась, разбухла и рассыпалась белыми клочьями тумана.

Только сейчас я смогла посмотреть на Романа. Он был бледен, но владел собой. Топаз и Перла дрожали, я же не испытывала никакого страха, я была спокойна, нет, я была счастлива! Всадники казались мне единственными родными существами в этом неласковом мире. Я непроизвольно тронула поводья, бедная Перла уперлась, но я оказалась настойчивой, и эльфийская кобылица покорно пошла навстречу возвращающимся гигантам. Странно, но чем ближе я к ним подъезжала, тем меньше они становились. Наконец я оказалась лицом к лицу с двумя воинами. Они были очень высокими и сидели на могучих статных лошадях, но казались живыми, пусть и очень рослыми людьми, а не каменными изваяниями.

С восхищением и нежностью я вглядывалась в прекрасные лица. Это была дивная, древняя красота, гордая и одновременно печальная. Они, видимо, тоже рассматривали меня, потом старший заговорил:

– Здравствуй, обретенная сестра. Мы рады приветствовать тебя!

– Вы спасли нам жизнь.

– Наш долг – хранить Горду, но мы слишком крепко спали. Это ты разбудила нас. Мы благодарны тебе за это, обретенная сестра.

– Почему вы меня так зовете?

– Потому что это так и есть. Мы стережем Горду, Одинокая – Тахену до Корда, но Явелла была без защиты, пока не пришла ты. Они не должны перейти Явеллу…

– Они не должны перейти Явеллу, – почему-то повторила я.

Мой собеседник совсем по-человечески поморщился и схватился за плечо.

– Достал он меня все-таки, но время не ждет. Эгар вас проводит. Пока светит луна, вы пройдете древним путем. Куда вы направлялись?

– Не знаю. Я еду с моим другом.

– Твой друг – арр?

– Арр? Что это такое?

– Так они нас назвали. – Я и не заметила, как Роман присоединился к нам. – Мы недолго носили это имя…

– Мы живем помня, но это мы забудем. Забудь и ты. Луна зайдет через четыре часа. Прощай, молодая сестра, до встречи, арр!

И мы поскакали. Казалось, под копытами наших коней звездное небо, а сверху мир накрыт темной тучей. По бокам мелькали какие-то тени, но я не могла разобрать, что это такое, так быстро они сменяли друг друга. Я не хотела думать о том, что оставляю сзади, мне не нужно было никакого завтра. Только ночь и скачка, ставшая почти полетом.

Я не знала, сколько мы скачем, не знала, кто я… Луна пыталась убежать, но мы раз за разом ее настигали. На мгновение мне показалось, что это не луна, а глаз чудовищной хищной птицы, но, конечно, это была только луна.

Не представляю, что чувствовал Роман; передо мной же всплывали какие-то отрывочные видения: лица, фигуры, города с высокими башнями, замки, взлетевшие на прибрежные скалы. Армады кораблей уходили к неведомым берегам, непостижимые существа, полукони-полулюди, мчались по бескрайней степи, из ничего вырастали прекрасные сады с фонтанами и рассыпались то пеплом, то снегом, то звездами… Казалось, наши лошади высекают на бегу искры, и эти искры рассыпаются созвездиями, обретая знакомые очертания. Вот Иноходец, вот Зеркало, а вот и созвездие Рыси с зеленой звездой-Сердцем… Где-то рядом была и моя звезда. Где-то рядом…

Глава 12
2228 год от В. И. 13-й день месяца Волка
Эланд. Идакона
Арция. Фей-Вэйя

1

Рене нечасто бывал в храмах, а в центр церковной церемонии в первый и последний раз угодил, когда женился. Адмиралу на всю жизнь запомнился запах благовоний, духота и желание, чтобы все скорее закончилось. Прошло восемнадцать лет, и он в алых одеяниях Волинга стоит посреди идаконского собора Святого Эрасти, тщетно пытаясь понять то, о чем на древнем языке поет невидимый хор.

Максимилиан настоял на том, чтобы все проходило по канонам, принятым во времена святой Циалы, и служба началась в полночь. Молитвы сменялись молитвами. Клирики возносили благодарность Триединому за все его настоящие, прошлые и будущие милости, поминали почивших Архипастырей и просили о здравии нынешнего; затем вспоминали былых владык Благодатных земель и особо – императора Анхеля Светлого, являющегося примером благочестия и любви к ближним. Отпели, и Максимилиан, выйдя вперед, поведал историю дома Волингов, как ее трактует Церковь Единая и Единственная. К этому времени Рене перестал слушать, следя только за выражением лица. Прямо перед ним золотилась дорожка, ведущая в святая святых Храма – распахнутый по случаю Провозглашения Небесный Портал [72]. Узорные кованые створки были раздвинуты, явив пастве тонкого письма фрески, изображавшие Царство Света.

Хор опять завел хвалебную песнь, губы адмирала шевелились, повторяя слова гимна, но внутри все кричало от боли. Здесь, на пороге нарисованного рая, предоставленный собственным мыслям, он не благодарил Триединого, а прощался с теми, кого потерял в этот страшный год. В клубах благовонного дыма перед глазами Счастливчика Рене, герцога Рене Арроя, а ныне принца из рода Волингов и будущего короля Эланда, возникали и таяли знакомые лица. Добряк эркард. Унесший с собой слишком многое Иннокентий. Седой и желчный король Марко, добрый друг и верный союзник… Его несчастные сыновья: юный Марко, порывистый Зенон и, конечно же, Стефан. Стефан, пожертвовавший своей любовью, и, вероятнее всего, напрасно. Принц исчез, и из полумглы проступила хрупкая девичья фигурка. Сверкнули сапфировые атриолы в черных волосах. Черные глаза, невысохшие слезы… Марита – случайная жертва захлестнувшей их всех круговерти, орудие судьбы, вечная боль, вечный укор…

«Благодарю Тебя за каждое дыхание, за каждое слово, за каждый шаг свой. И все потери и удары приемлю, яко справедливое возмездие…»– повторяли губы адмирала. А что может быть справедливого в том, что семнадцатилетняя девочка, обесчещенная и одинокая, бросается в реку?! В том, что добрый и мудрый человек, всю жизнь отдавший Церкви, убит ее же слугами, алчными и подлыми? За что благодарить Господа нашего Триединого, «Всеблагого и Всемилостивого»? За то, что Шани, хоть и не может вставать, еще дышит? За то, что он, Рене, все еще жив, хотя должен был пять раз умереть? Но, рассчитывай Счастливчик Рене на милость Триединого, а не на свою шпагу, разве стоял бы он сейчас под святыми сводами? Разве вручили бы ему корону, умей он лишь молиться?! Нет, Церковь избрала его, потому что миру нужен не праведник, не мученик, а маринер, который, даже умирая, не выпустит из рук клинок и последний удар нанесет наверняка.

И новый Архипастырь, которого он еще не видел, и кардинал Максимилиан – тоже не молельщики, а политики и борцы. Так надо. И он, Рене Аррой, как бы ни было паршиво у него на душе, сейчас преклонит колени перед его высокопреосвященством, дабы выслушать Напутствие, потому что слово Господне сейчас такое же оружие, как и шпага. Чтобы обуздать свору Годоя, нужно объединить все силы Благодатных земель, а это сейчас по силам только Церкви.

Кардинал Максимилиан принял из рук отрока в белом золотую корону и высоко поднял ее, показывая собравшимся. Пора!

Храм замер, и Максимилиан начал свою речь. Кардинал говорил о суровых временах, о том, что Эланд слишком долго оставался одиноким островом в море благости, омывающем души покорных Церкви. Говорил он и о том, что древние обычаи часто стоят на пути богоугодных дел и что лишь Триединый руками любимой дочери своей Церкви Единой и Единственной может даровать смертному власть над себе подобными. Власть, которую никто не в состоянии отнять, ибо исходит она не из рук людских, но от престола Его.

– Я скажу вам, дети мои, – продолжал кардинал глубоким красивым голосом, – что сейчас солнце движется к зиме, дни становятся короче и холоднее, и, как деревья должны пережить зиму, укрывшись под снегом, так и мы, чада Триединого, должны пережить зиму в душах наших, спасаясь молитвой и богоугодными делами. Но как неотвратим приход весны и наступление Светлого Рассвета, так неотвратима победа Его над воинством Антипода. И залогом грядущей победы да будет твердая рука и благородное сердце принца Рене, какового объявляю будущим королем Эланда. И да будет так. Во имя Триединого Господа Нашего. Арде!

2

Небо на восходе светлело, над далекой грядой занималась малиновая заря. На вершине кургана, серебряной от инея, замерло трое всадников. Было холодно, дул резкий ветер, по небу бежали растрепанные облака.

– Вы в Фей-Вэйе, – нарушил молчание высокий воин на вороном коне. – Отсюда до того места, куда ты стремишься, два дня конного пути. Прощайте!

– Ты уходишь? – Светловолосая всадница не смогла скрыть дрожи в голосе.

– Да, сестра. Мы не можем надолго покидать Горду. В ней наша жизнь, ее жизнь – в нас. Мы – Всадники Горды.

– Но ведь Белый Олень мертв!

– Ройгу не так просто убить. Мы уничтожили его оболочку, но он сейчас так силен, что новая родится вместе с луной. Мы навеки прикованы к Горде, а только трижды познавшие истинную свободу могут его уничтожить. Я возвращаюсь, обретенная сестра. Поверь, мы рады тебя встретить. Этой ночью мне показалось, что не было позора, что все живы… И я тоже жив…

– Но, Эгар…

– Прощай. Береги себя. Тарра не была к нам добра, но мы не хотим ее гибели.

– Эгар!.. Эгар…

Опустив руки, женщина смотрела, как он разворачивает коня. Вороной сделал несколько прыжков по увядшей траве, потом его копыта оторвались от земли, и всадник помчался над курганами, поднимаясь все выше. Очертания фигуры заколыхались и расплылись. Эгар исчез, лишь черное облако, одинокое и чужое в ясном высоком небе, уплывало на восток к невидимым горам.

Высокий мужчина с тонким лицом эльфа коснулся плеча спутницы, та вздрогнула и обернулась:

– Роман… Что ты хочешь?

– На, возьми…

– Что это?

– Царка. Тебе надо подкрепиться, и пора в дорогу. Я не надеялся, что мы успеем уйти в поход до снега, но благодаря твоим братьям…

– Есть вещи, над которыми не смеются!

– Я не смеюсь, Геро. Я теперь вообще очень мало смеюсь.

– Прости.

– Ты пей… Хотел бы я понять, о чем они говорили. Ты что-нибудь поняла?

– Откуда?

– Но они тебе ответили, они назвали тебя сестрой.

– Я не знаю, как все вышло. Олень догонял, Перла начала спотыкаться, и вдруг они. Я просто поняла, что нас спасут, и позвала. Тогда мне все казалось простым, но сейчас… Сейчас я понимаю, что нас спасло чудо.

– Которое совершила ты.

– Наверное… Ты совсем ничего не знаешь? Кто такой Ройгу? Что значит Горда, Тахена, Явелла? Я должна ее хранить… Как? И почему ты арр?

– Звездный Лебедь, сколько вопросов. – Либер улыбался, но глаза оставались невеселыми. – Раньше с тобой было проще. И скучнее… Кто такой Ройгу, не знаю, похоже, это имя нашего рогатого «друга». Арры – так успели назвать нас те, кого мы убили. Я родился в Убежище, ты его скоро увидишь…

– А что значит Горда, Тахена и эта… Явелла?

– Горду ты видела, чем она знаменита, сказать не могу. Тахену сейчас называют Кабаньи топи, а Явелла… Покарай меня Свет, если я знаю, о чем говорил твой родич. Они не дают этому Ройгу откуда-то вырваться. Если предположить, что Гремиху стерегут Эгар и его брат…

– Он ему не брат.

– Откуда ты знаешь?

– Ниоткуда. Этоя знаю.

– О твоем знании тоже надо подумать. Так вот, с одной стороны Ройгу стерегут холмы и горы, с другой – болота, то есть Тахена, дальше идут хребты Корбута, или, как их зовут смертные, Последние горы… Про них говорят много нехорошего, что там творится на самом деле, не знает никто. Возможно, Ройгу гнездится в Последних горах или явился из-за гор, но мимо всадников ему не пройти, а мимо Матушки тем более. Остается один путь. Внутренний Эланд! Проклятье! Вот почему им поперек горла Рене, он слишком силен даже для этой нечисти. Вперед, мы не должны терять времени!

Роман негромко присвистнул, Топаз повел ушами и пошел легким галопом. Перла, не дожидаясь приказа, привычно последовала за жеребцом.

3

Церемония продолжалась долго, а закончившись, переросла в другую – у порога храма Рене поджидали паладины. Прошлое не желало уходить из Эланда. Мелькнула мысль – если паладины против, никакой коронации не будет. Их уважение, их дружба превыше, а Церковь… Церковь поймет. Будет вынуждена понять.

Рене стоял и ждал, а седой, как морская пена, капитан, отделившись от замерших на краю обрывающейся к морю площади Паладинов, шел прямиком к своему седому ученику. Рене помнил, каким был Эрик, когда третий сын правящего герцога впервые увидел знаменитейшего из живущих капитанов. В тот день и началась его дорога; он уходил за горизонт, чтобы возвращаться на эту старую площадь. Так было со всеми ними, так будет с сыновьями и внуками… Придет время, и он отдаст корону сыну, а черную цепь – тому, кто будет достоин, кто уйдет дальше и вернется.

– Ты – лучший! – сказал когда-то Эрик, и Рене согласился. Да, он стал лучшим из ныне живущих, но Острова Золотых Пчел не найдены. Кораблям еще есть куда плыть, а душам – чего искать…

Между двумя паладинами – старшим и младшим – оставалась пара шагов, когда Эрик Коннак выхватил из ножен видавший виды клинок и с трудом опустился на одно колено:

– Данной мне Советом паладинов властью вручаю верховную власть Первому паладину Зеленого храма Осейны Рене-Аларику-Руису, достойнейшему среди нас. Отныне ты, и только ты являешься правителем Эланда. Любой, кто дерзнет тебя ослушаться, подлежит смерти. Мы решили. Ты выслушал!

Никогда ни перед кем не склонявшиеся паладины дружно опустились на одно колено, положив руки на эфесы шпаг.

Совет принял решение, Рене оставалось лишь подчиниться. Адмирал с нежностью всматривался в знакомые лица, решительные и спокойные. Гнездо Альбатроса готовилось встретить еще одну бурю, только и всего.

– Абсолютная монархия – далеко не худший способ государственного устройства. – Будущий король вздрогнул от неожиданности, но этого никто не заметил. А Жан-Флорентин, незаметно устроившийся под роскошным арцийским воротником, назидательно добавил: – Какими бы преимуществами природа ни наделила человека, создать из него героя она может, лишь призвав на помощь судьбу!

На бастионах ударили пушки, и, вторя им, отозвались орудия стоявших на рейде кораблей.

Конец первой летописи 

Вера Камша
ТАРРА. ГРАНИЦА БУРИ
Летопись вторая
НЕСРАВНЕННОЕ ПРАВО

Николаю Перумову

Не спасешься от доли кровавой,

Что земным предназначила твердь.

Но молчи: несравненное право —

Самому выбирать свою смерть.

Николай Гумилев

Если что-нибудь страшно, надо идти ему навстречу – тогда не так страшно.

Александр Колчак

Часть первая
ПЕСНЯ ЛЕБЕДЯ

Я знаю свое лицо,

Сегодня оно жестоко.

Марина Цветаева

Глава 1
2228 год от В. И. 21-й день месяца Волка
Пантана. Убежище

1

Ветерок раскачивал верхние тонкие ветви, сквозь которые просвечивали высокие перистые облака. Все еще жаркое солнце давно уже растопило утренний иней и щедро изливало свет на вызолоченную осенью Пантану. Даже самые осторожные из Светорожденных не сомневались, что луна успеет умереть и вступить в пору расцвета, прежде чем северные тучи затянут небо и зарядят изматывающие ледяные дожди. Тем, кто ушел в Последние горы, такая осень дарила надежду.

Эмзар Снежное Крыло второй час кряду стоял у доходящего до самого пола окна и смотрел на серебристые стволы с черными разводами и на укрывшую землю буковую медь. Местоблюститель Лебединого трона чувствовал себя отвратительно. Слишком долго в Убежище не жили, а словно бы дремали – отгородившись от смертных, потеряв богов, позабыв не только о величии, но и о надежде. Эта осень души казалась вечной, но пришел конец и ей. Эльфы либо погибнут, пусть чуть позже остальных, либо встанут рядом со смертными, и будь что будет!

Сам Эмзар не колебался – нужно драться; но, не сомневаясь в том, что он прав в главном, местоблюститель отнюдь не был уверен в каждом из принятых им решений. Особенно заботил затеянный Преступившими поход, в который втравили и Рамиэрля.

Не прошло и недели с той ночи, когда племянник и его светловолосая спутница объявились в Убежище. Объявились, нарушив казавшийся незыблемым обычай – тайна превыше всего, а потому никакой магии! Пришельцам надлежало ждать на границе топей, но эти двое перешли болота с помощью заклятья. С тех пор Эмзар почти не спал. Раньше ему казалось, что он хочет бури, но, взглянув в серые глаза той, кого называли Эстель Оскора, Эмзар понял, что боится и хочет, чтобы судьба направила стопы этой женщины – колдуньи? стихии? – в другую сторону.

Увы! Уже происшедшего не изменить, и Снежное Крыло спокойно приветствовал ту, кто должна была стать погибелью либо спасением Тарры, а ведь не скажи Рамиэрль, ктоего спутница, владыка Лебедей увидел бы в ней просто смертную. Да, странную, удивительную в своей откровенности и равнодушии к себе – некогда и он встретил такую, – но не более того. Зная же, кто такая Герика, он невольно выискивал следы дикой, чужой силы, выискивал и не находил. Но откуда тогда это ощущение тяжести? Предчувствие? Тревога, порожденная излишним знанием? Или страх затворника, в чью келью ворвался ветер?

Тихий серебристый звон на грани слышимости отвлек местоблюстителя от раздумий – защитное заклятие предупреждало, что покой Лебединого чертога нарушен. Звон этот Эмзар помнил с детства. Когда остатки клана Лебедя укрылись в непроходимых топях, бежав то ли от смертных, то ли от бывших родичей, а скорее всего, от самих себя, дворцовый этикет и дворцовые интриги утратили всякий смысл. Лебедей осталось так мало, что власть перестала быть властью. Жить по-прежнему стало нельзя, и потомки эльфийских государей перестали выставлять охрану, запирать двери и сплетать хитроумные заклятия, защищаясь от жаждущих воссесть на Лебединый трон родичей. Об осторожности Эмзар вспомнил после совета, на котором Эанке потребовала принесенное Рамиэрлем кольцо.

Теперь вход в покои местоблюстителя охраняли воины из Домов Ивы и Ириса, но это было лишь дополнением к пущенной в ход после тысячелетнего перерыва защитной магии. Разумеется, тайно.

Эмзар неторопливо отвернулся от окна и, скрестив руки на груди, стал ждать, когда Элэар из Дома Ивы отдернет струящийся занавес, отделявший Рассветную Приемную от Зала Огненных Настурций, и возвестит о приходе главы Дома Розы. Брат. Один из немногих, чье мнение для местоблюстителя Лебединого трона что-то значило и с кем он чувствовал себя спокойно.

Братья по эльфийским меркам были совсем не схожи. Народ, у которого совершенство черт считается само собой разумеющимся, очень внимателен к мелочам. Это в глазах смертных Светорожденные разнятся лишь цветом волос и глаз да драгоценными одеяниями; сами же дети Звезд подмечают малейшие отличия. Мечтатель Астен со своими золотыми волосами и ярко-синими глазами и славящийся сдержанностью темноволосый голубоглазый Эмзар почитались несхожими, как вечер и утро.

Вошедший Астен легко коснулся плеча правителя и опустился в затканное листьями мать-и-мачехи серебристо-зеленое кресло. Эмзар остался стоять, для этих двоих этикет не значил ничего.

– Я проводил их. – Мелодичный голос Астена звучал устало. – Они собираются нагнать Уанна…

– Это возможно, если, конечно, им повезет, – задумчиво проговорил Эмзар, – но все-таки…

– Все-таки ты не уверен, что это вообще нужно? Я тоже, – Кленовая Ветвь провел по лицу рукой, словно снимая невидимую паутину, – все спорю и спорю сам с собой… Что-то говорит мне: нечего Примеро там делать, и потом, мы взяли на себя слишком большую ответственность.

– Эстель Оскора?

– Да! До сих пор не понимаю, что же она такое. И, самое печальное, она сама не понимает. В ней должна быть Сила, а я ничего не чувствую.

– Чем меньше мы будем говорить об этом, тем лучше!

– Вот как? – Астен приподнял бровь. – Ты не доверяешь собственным заклятиям?

– А ты не чувствуешь, как здесь растет тревога? Все Дома владеют высокой магией, и я не уверен, что никто не пустит ее в ход… Хорошо хоть мы с тобой принадлежим именно к Дому Розы.

– Ты думаешь об Эанке? Я тоже. Она, кстати, ненавидит Герику, невзлюбила с первого взгляда…

– Этого стоило ожидать. – Эмзар наконец решил присесть. – Дочь Нанниэли не может не чувствовать значимости нашей гостьи, хоть и не знает всей правды. А что ты сам? Рамиэрль поручил Герику тебе, но ты, как я понимаю, не имел ничего против.

– После того как меня убедили жениться и тем более после того, как я породил такую дочь, мне бояться не пристало никого и ничего. Эстель Оскора, – Астен неожиданно дерзко улыбнулся, – так Эстель Оскора! Как оказалось, мне нравятся опасности. А Геро… Я пока мало могу о ней сказать. Зла в ней я не вижу, правда, и Света, или, как говорят люди, добра, тоже не ощущается. Она что-то пытается понять или вспомнить, но, кажется, сама не знает, что именно.

– Она нравится тебе?

– Пожалуй, да… И потом, она моя Эфло д’огэр . [73]

– Что? – Эмзар непроизвольно вздрогнул. – Ты понимаешь, что говоришь?!

– Вполне. В нашей семье всегда чувствовали подобные вещи. Потому-то я и молчал, когда решалось, идти ли ей в Корбут с Рамиэрлем. Я был не вправе вмешиваться.

– Проклятье, – Эмзар с силой стиснул резной подлокотник, – я так хотел, чтоб она ушла… И вместе с тем выпускать ее из рук опасно.

– Опасно было бы отдать ее Примеро. Успокойся. – Астен с неподдельным участием взглянул в лицо брату. – Избежать встречи с судьбой еще никому не удавалось, другое дело, что ее исход зависит и от нас тоже.

2

Эстель Оскора

Я в очередной раз любовалась своим отражением в роскошном зеркале. Отражение было куда менее роскошным, но меня оно устраивало, так как подтверждало, что я – это все-таки я.

Среди эльфов я выглядела не более уместно, чем лошадь на крыше. За немногие дни, проведенные среди народа Романа, я познала истинную красоту и при этом уразумела, что совершенство неизбежно вызывает жалость. Эльфы были прекрасны, но в них ощущалось нечто обреченное, исчезающее, изломанное… Я так и не поняла, нравятся ли мне эти создания, мои глаза были слишком очарованы, чтобы я могла еще и думать.

Мне бы уйти с Романом и его странноватыми спутниками, одни из которых мне нравились, а другие, во главе с коротышкой Примеро, вызывали отвращение, но меня не взяли. Или, вернее, не отпустили. И теперь мне предстояло переживать зиму среди болотных огоньков и иллюзий. Те, кто оставался в Убежище, не знали, не желали понимать того, что творится за границами их дивного острова, а я – я не могла не помнить о том, что оставила за спиной, и не думать о том, что же я такое… Эстель Оскора? Возможно.

Я отвернулась от зеркала, которое наверняка вздохнуло с облегчением и вернулось к отражению изысканных эльфийских вещиц. Накинув на плечи невесомую, но теплую шаль – подарок хозяина, я отправилась на прогулку.

Роман, уходя, просил меня не бродить в одиночку среди здешних красот. Разумеется, я обещала: последнее дело – заставлять уходящего в бой волноваться за тех, кого он оставляет, но слова – это только слова. Я не собиралась сидеть всю зиму в золоченой клетке. Найдет Рамиэрль Проклятого или нет, это еще не известно, а хоть бы и нашел – большой вопрос, захочет ли тот помогать и управится ли с Белым Оленем? С другой стороны, мне ясно дали понять, что, пока я жива, тварь не сможет обрести устойчивого воплощения. Принцип единобрачия у этой нечисти, к нашему счастью, доведен до абсурда, из этого следует, что за мной будут охотиться – то ли чтобы вернуть, то ли чтобы прикончить.

Я в очередной раз с отвращением вспомнила свою прежнюю жизнь. На месте Белого Оленя я постаралась бы завести себе подругу поумнее, хотя мой дражайший отец с детства готовил меня именно в супруги Оленю, или кто он там на самом деле… Всадники вроде бы звали его Ройгу… Ну и имечко! Под стать мерзкой твари, задавшейся целью сожрать Тарру со всеми потрохами. Я же со своим счастьем заячьим оказалась первой, кто попался ему под руку, чтобы не сказать хуже.

Магия Романа, сначала уничтожившая то, что я носила в своем чреве – назвать это ребенком у меня язык не поворачивался, – а потом вырвавшая меня из лап смерти, вытравила из моей памяти чувства, оставив только события. Я помнила все, чему была свидетельницей, и не испытывала ничего, кроме стыда. Я ненавидела Герику, покорно исполнявшую отцовские приказы. И вместе с тем я отдавала себе отчет в том, что это была именно я.

Это я не стала бороться за свое счастье. Это я послужила причиной смерти Стефана. Это я позволяла делать с собой все, что угодно. И в кошмаре, который случился в Гелани, я виновна не меньше отца… Каяться было глупо, надо было исправлять то, что я натворила. Никто, кроме Романа и Лупе с Симоном, не знает, что я научилась думать и разучилась слушаться, а имея голову на плечах и волю к жизни, можно горы своротить. Пока же мне лучше оставаться среди эльфов. Никакая война до весны не начнется, а за зиму я постараюсь разобраться, во что меня превратили, и, если у меня есть способности к магии, научусь хоть чему-то полезному.

Уходя, Роман сказал, что я могу доверять его отцу и дяде, а также молодому художнику, кажется, из Дома Журавля. Зато от собственной матери и сестры он меня предостерегал, словно они были его злейшими врагами. Похоже, основания у него имелись. Я сразу заметила двух красавиц, которые внимательно, не произнося при этом не единого слова, рассматривали меня, когда мы, нарушив все здешние законы, объявились в Убежище. Ни красота этого загадочного места, ни радость, обычная для избежавших смертельной опасности, ни непритворное радушие Астена не вычеркнули из моей памяти злобный взор двух пар прекрасных очей.

На их месте я бы радовалась появлению в Убежище женщины, рядом с которой их краса кажется еще неповторимей. Расставшись во время болезни с косами – моим единственным сокровищем, – я вряд ли вызвала бы ревность даже у человеческих женщин, не то что у эльфиек. И все равно в их взгляде чувствовался страх и зависть. Этого мне было не понять…