Текст книги "Тарра. Граница бури"

Автор книги: Вера Камша

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 87 страниц) [доступный отрывок для чтения: 36 страниц]

– Так там все друг друга повбивали и власть Михай захапал, а он… Хуже холеры не было…

4

День родился и снова погас, когда все было кончено. Вокруг затихшей Герики хлопотала Лупе, предоставив мужское мужчинам. Симон держал на вытянутых руках ребенка. Тот равнодушно висел, как висит подхваченная под брюхо кошка. Младенец, рожденный на четвертом месяце, должен был быть мертв или, вернее, еще не жив, этот же… Либер понимал умом, что перед ним воплощение беды, но ребенок был как ребенок – с ручками и ножками, без зубов и чешуи.

Роман переглянулся с Симоном; лекарь хмуро кивнул. Выжитый академиками и «синяками» из Арции медикус давно понял, что долг врача порой требует чудовищного. Белое тельце легло на стол, Симон деловито выбрал из лекарского инструмента нож, живо напомнивший Роману стилет. Можно было отвернуться, но эльф смотрел. Медикус тоже бы смотрел, если б пресечь жизнь отродью Осеннего взялся либер. Короткая, но сильная рука уверенно поднялась и опустилась и… Лезвие рассыпалось серым песком, рука лекаря повисла плетью. И вот тут-то Роману стало по-настоящему страшно.

За стеной не смолкали стоны Герики, перемежаемые торопливым бормотанием Лупе. Ветер выл под окнами, как отчаявшийся пес, а в словно бы выстывшей комнатке висело безмолвие. Скользнув взглядом по осевшему на пол Симону, Роман заставил себя шагнуть к столу. Младенец не плакал, не корчился, не двигался, только смотрел пустым, холодным взглядом. Не на эльфа, эльф был ему не важен. И не страшен. Это Роман боялся, только и ужас порой становится облегчением. Когда вытесняет жалость, а жалости эльф-разведчик более не чувствовал, как и стыда, и нерешительности. Он должен найти выход. Должен! Нечисть из сказок чем только не убивали, от зеркальных осколков и молитвы до выкованных в полнолуние кинжалов, но это не сказка… Способа уничтожения Воплощения не знал никто, да и не мог знать – они с Симоном первые и как бы не последние, слишком уж неожиданно все случилось. Сталь этой твари не опасна, а что опасно?

Существо на столе улыбнулось, или это погасла одна из свечей? Эльф поднял брошенный во время ссоры кинжал – изделие, которым могли гордиться староэльфийские оружейники. Кинжал, кстати говоря, тоже не простой. В век Алмаза простых вещей и не делали. Что ж, сейчас все и прояснится. А если не удастся? Тогда оттащить отродье в Тахену, только кто это сделает и как?

– Симон!

Не понимает… Лупе все еще с Герикой… Проклятый! Если браслет темных вызвал преждевременные роды, то кольцо!.. Не потому ли Эрасти его оставил? Роман ударил с размаху. Левой рукой – снимать талисман на глазах… этого эльф не решился. Клинок с ходу влетел во что-то упругое и увяз, пальцы свело холодом, в ушах раздался звон, перемежающийся свистящими воплями, но засветившееся синим острие медленно приближалось к белому тельцу. И оно шевельнулось. Крохотный кулачок сжался, и Роман понял, как болит сердце, – а потом из ничего возникло лицо. Надменное и неимоверно красивое, оно было бы точной копией существа, привидевшегося либеру на болотах, если бы не белесые, полные мглы глаза.

– Осенний! – то ли узнал, то ли понял Роман. – Не ожидал, что тебя… встретят?

Сияющая синева коснулась неправдоподобно белой кожицы, изо рта новорожденного вырвался непереносимый визг. Голову Романа сдавило свитой из холода и крика веревкой, но эльф не разжал онемевших пальцев, продолжая давить на кинжал, не отрывая взгляда от того, кого назвал Осенним. Роман не видел, как в извивающегося младенца, чье личико стало отражением лика из мглы, ударил вырвавшийся из кольца алый, обметанный чернотой луч. Встречное давление исчезло. Сапфировый клинок со змеиным шипением вошел в бледную плоть, и та начала таять, исходя серым паром.

Вот и все. Ребенка нет. Пророчество не исполнится, теперь спать… Михай, война, месть, бегство – все это потом.

– Оборони нас святой Эрасти. – Симон, кряхтя, поднялся и тоже уставился на опустевший стол. – Я, кажется, жив. Как тебе удалось?

– У меня под рукой оказалось нужное оружие. – Роман взглянул на кинжал, который все еще сжимал в руке. Лезвие на две трети словно бы истаяло. – Звездный Лебедь, надо же проведать Герику…

– Я схожу. Отдыхай.

Глава 9
2228 год от В. И. 18-й день месяца Зеркала
Таяна. Гелань
Таяна. Высокий Замок

1

Регент Таяны проснулся в холодном поту. Ланка, спавшая в эту ночь вместе с супругом, повернулась на другой бок, натянув меховое одеяло на голову. Герцог не сомневался, что жена притворяется. Илана не желала знать, что происходит, и поделом: когда он впервые был разбужен среди ночи и принялся торопливо одеваться, Илана, сев на постели, спросила, что случилось. Сказать правду Михай не мог и в первый раз после венчания повысил голос. Женщина скорчила презрительную гримаску, встала и ушла. Они не разговаривали десять дней.

Супругов помирила необходимость участия в дворцовых церемониях и еще жажда власти и удовольствий. Годой знал, что, пока он побеждает, Илана не будет слишком щепетильной, иначе она не осталась бы с убийцей братьев.

Михай затянул пояс, прицепил кинжал и вышел. Один из троих стоявших на пороге опочивальни стражей-гоблинов, не говоря ни слова, последовал за регентом. Герцог изо всех сил старался не торопиться, но сила, разбудившая его, на этот раз была настойчивей, чем обычно. Годой непроизвольно ускорял и ускорял шаг, пока не очутился в самой старой части замка. Здесь регент остановил стражника и ступил на узкую винтовую лестницу, ведущую на смотровую площадку. Михай всегда задыхался на лестницах, но поднимался почти бегом – призывавший явно терял терпение. Вот наконец и дверь. В лицо ударил промозглый холод осенней ночи.

Его ждали. Высокая серая фигура у бойниц казалась туманным столбом над прорубью. Годой внутренне напрягся – он все еще не привык к союзникам, но чернобородое лицо выказало лишь легкое недовольство:

– Что случилось, Шаддур ка Ройгу?

– Что?! Ты спрашиваешь что?! – Гость шагнул вперед. Очень бледное худое лицо, окруженное белесыми же волосами, не казалось уродливым, но могло ввергнуть в ужас признанного смельчака. Годой знал союзников не первый год и сохранил самообладание. Пока он не исполнит договор, «Они» не опасны. Когда же он сделает то, чего «Они» добиваются… «Они» тем более будут не страшны. Союзники не так уж предусмотрительны и неуязвимы, как хотят показать. Аррой справился едва ли не с сильнейшим из своры, не считая самого Шаддура. Сперва это испугало, потом обрадовало.

Регент невозмутимо взглянул на туманного гостя:

– Да, я спрашиваю. Я не ясновидящий.

– Мы потеряли Младенца! Когда все было почти готово!

– Не ты ли говорил, что дитя неуязвимо? Так же, как и его мать, пока она носит под сердцем плод.

– Да, мы действительно так полагали. Древние знания…

– Полагали? – Это было рискованно, но Годой ухмыльнулся. – Когда мне велели прекратить поиски дочери, вы уверяли меня, что в любое время ее найдете и что ей ничего не грозит.

– Ты не любишь дочь, – ушел от ответа ночной гость. – Ты ее отдал.

– Она мне нужна, – отрезал Михай. – А вы можете ошибаться.

– Ты предложил ее чрево в обмен на власть над Благодатными землями. Ты получил больше, чем получили мы.

– Это ваша вина. Я свою часть договора исполнил.

– Не спорим. Сейчас нам нужна твоя жена.

– Зачем?

– В ней сплелись те же две крови, хотя голос их слабее. Когда Герика умрет, Илана сделает то, что не сделала твоя дочь.

– Моя жена родит наследника мне. Пусть ваш бог придет к Герике еще раз.

– Она в руках врагов, но она умирает. Пока жива избранница, дитя может явиться лишь из ее чрева, а она сейчас укрыта от нас. Чужой огонь слепит и не дает отыскать дорогу, но лишь к ее телу. Душу мы уведем, за ней уйдет в землю и тело.

– Зачем вам душа моей дочери? В чьих бы руках ни была сейчас Герика, она никому не опасна. Пусть спокойно доживет свой век. Я поговорю с Иланой… Нет, я ничего ей не скажу. Она не должна знать, чьего сына носит, но убить свою дочь я не дам!

– Прекрати, – подался вперед Шаддур ка Ройгу. – Тебе важна не дочь, а цена. Радуйся, цена будет очень высокой. Не может быть двух Эстель Оскора. Пока жива одна избранница, другая не сможет понести. Иди и готовься принять Его.

2

Эстель Оскора

Я брела по туманной холодной равнине, а под ногами чавкала раскисшая земля. Было холодно и пусто. Разглядеть что-то даже на расстоянии вытянутой руки не получалось. Я не знала, как здесь оказалась, не помнила, откуда и зачем пришла, не представляла, куда иду, просто шла, потому что остановиться – означало сдаться. Я не сдалась и набрела на некое подобие тропы. По крайней мере, здесь проходили и до меня, не часто, но проходили. Дорожка вела в гору; впрочем, подъем был таким пологим, что почти не ощущался. Иногда из тумана выныривали скрюченные темные ветки или ржавые железные прутья. Тишина стояла такая, что хотелось закричать. Для того чтобы убедиться – эта грязно-серая муть не лишила меня ни голоса, ни разума. Странно, но я совсем не боялась; мне было холодно и тоскливо, но страха – страха не было. Я не сомневалась, что рано или поздно приду туда, куда должна, и действительно пришла.

Стена проступила из белесой мглы неожиданно. Добротная каменная стена, сложенная из солидных валунов мышиного цвета, словно проклятый туман сгустился до такой степени, что превратился в гранит. Меж неровными глыбами светлели полосы скреплявшего кладку раствора. Я попробовала посмотреть вверх, но ничего не увидела. Серая стена сливалась с серой же мглой. Рассудив, что нет ограды, в которой не нашлось бы прохода, я пошла вдоль стены, время от времени трогая влажные камни. Вокруг ничего не менялось, впору вообразить, что стоишь на месте, – под ногами чавкает все та же глина, на расстоянии половины вытянутой руки маячит серая кладка, а прошлое и будущее тонут в чем-то холодном и зыбком, чему даже имени не подобрать.

Не знаю, сколько я шла, – в этом гиблом месте то ли вовсе не было времени, то ли оно почти стояло на месте, но мне когда-то говорили, что идущий осилит любую дорогу. Сначала стало суше, затем начал редеть облепивший меня туман, поднявшийся легкий ветерок принялся рвать его в клочья и вдруг бросил мне в лицо горсть белых цветочных лепестков. Я запрокинула голову – стена отделилась от неба. Там, наверху, радостно сияла радуга! Новый порыв ветра осыпал меня лепестками черемухи, и тут я нашла калитку. Странно было видеть в этой титанической стене обычную дощатую дверцу, каких пруд пруди в мещанских садиках. Я невольно протянула руку, и калитка, ласково скрипнув, приоткрылась.

Я стояла на пороге самого чудесного сада, который только можно вообразить. Там, внутри, не было ни поздней осени, ни отвратительной белесой мглы; там меж цветущих деревьев росла юная трава, над которой кружили золотистые бабочки. Капли росы играли в солнечных лучах, над самой землей проносились, обещая теплый дождь, ласточки, а вдали мелькали фигуры в ярких шелках.

Две женщины заметили меня и поспешили навстречу. Они были непередаваемо прекрасны в своих нарядных платьях. Оставалось сделать один шаг, и я бы стала своей в этом царстве весны и радости, но что-то мешало мне его сделать. Я с наслаждением вдыхала ароматный ветер и любовалась красотой этого дивного места. Нет, я не сомневалась, что меня ждут, что мне здесь рады. Я обрету в саду бесконечное, немыслимое счастье, здесь нет и не может быть ни предательства, ни подвоха, и все равно…

Не знаю, что меня заставляло цепляться за почти позабытое прошлое, уж во всяком случае не желание туда вернуться и не надежда сама не знаю на что… Как это дико ни звучит, проще ни на что не надеяться и никуда не возвращаться.

О своей сгинувшей жизни я помнила лишь то, что она не была соткана из роз, да еще – что мне почему-то завидовали. Впрочем, кажется, это относилось ко всем женщинам нашей семьи… Семьи? Значит, где-то и когда-то у меня кто-то был… Меня заставляют все забыть – не выйдет! Да, наверное, я сопротивляюсь из того самого чувства противоречия, которое раньше некоторых на свет появляется.

Ветер по-прежнему играл лепестками. На блекло-желтой, размякшей от вечных дождей глине они выглядели странно и трогательно. Весна – за стеной, предзимье – под ногами… Легкий выбор. Легкий?

Эта весна была концом всего прежнего, пусть почти забытого, пусть жестокого, но моего, а отрекаться от себя, даже во имя вечного счастья среди фонтанов и мраморных статуй, труднее, чем можно подумать сгоряча. И все равно я бы решилась, ведь блуждать веками в сырых потемках, тщетно пытаясь что-то вспомнить, стократ страшнее, но мне помешали.

Слабый крик, раздавшийся откуда-то издалека, вывел меня из раздумий. Я обернулась, в глубине души радуясь, что с последним шагом можно повременить. Ветер из Сада хоть и не разогнал до конца чертов туман, все же изрядно его потеснил. По крайней мере достаточно, чтобы я заметила бегущую женщину, хотя бегущей ее назвать можно было с изрядной натяжкой. Бедняга скорее ковыляла вприпрыжку, то и дело оборачиваясь. То, что за ней гналось, еще не показалось, но в том, что дуреха потеряла голову от страха, я не сомневалась.

Я бросилась назад, изо всех сил крича беглянке, чтобы та бежала сюда. Женщина услышала и послушно повернула, и все равно мы приближались друг к другу до отвращения медленно. Наконец я ухватила ее за руку, и она тут же на мне повисла. Насколько я успела рассмотреть, это была совсем молоденькая девушка, запыхавшаяся и до смерти перепуганная. Бегать она вовсе не умела, к тому же у нас обеих на башмаках налипли такие комья глины, что мы с трудом передвигали ноги.

Я тащила это чудо за собой, уже понимая, что мы угодили в беду. Мы не сделали и нескольких шагов, как я почувствовала, что за нами и впрямь что-то гонится. Нечто неуловимое произошло с самим воздухом: и так холодный и сырой, он стал почти невыносимым. Даже я начала задыхаться, чего уж говорить о цепляющейся за мою руку дурочке. Расстояние до калитки словно бы росло на глазах, к тому же над нашими головами стал сгущаться туман. Не обычный для этих мест, пусть и мерзкий, а давяще тяжелый и какой-то… живой. Он пригибал к земле, вынуждая лечь прямо в грязь и отбросить самую мысль о движении, дыхании, жизни…

Моя негаданная спутница споткнулась и упала на одно колено, потянув меня за собой, я злобно на нее заорала и заставила-таки подняться. Она коротко всхлипнула, но послушно встала. Я пригляделась, чтобы понять, сколько нам еще бежать, и, к своему ужасу, обнаружила, что калитка медленно, но верно закрывается. Видимо, обитатели этого Эдема раздумали впускать к себе двух растрепанных грязнуль или же не желали связываться с тем, что их настигало…

3

– Делай! Да делай же что-нибудь!

Но все возможное и невозможное уже было сделано. Герика лежала неподвижно, отрешенно глядя вдаль неожиданно огромными глазами. Она никогда не умела бороться ни за свою жизнь, ни за свое счастье. Легкая добыча для смерти. Легкая добыча для кого угодно. Женщина протяжно вздохнула, нежная кожа приобрела ту же неживую белизну, что у уничтоженного либером младенца. Сперва он, потом – она…

– Мне удалось узнать, что у корбутского узника может быть лишь одна супруга. Если порожденное ею дитя погибнет, новое, пока жива мать, может выйти лишь из ее чрева. Пока женщина бесплодна и недоступна, ее супруг не обретет устойчивого тела и не исполнит договор…

Будущее Тарры решалось здесь, в чистеньком домике медикуса Симона. Лекарь не мог ничего, Роман тоже…

– Звезда Тьмы взойдет в Таяне в Великую Ночь…

Эстель Оскора… Темная звезда! Несчастная умирающая дурочка, удостоенная высокопарных строф, которые разыскал покойный Филипп. Разыскал, но не понял.

 
Пока Эстель Оскора не погаснет,
Ее звезда другая не заменит
И те, кто свет лучей ее затеплит,
Над ней не обретут последней власти.
Она сама дорогу избирает,
И тех, кто ступит на ее дорогу…
 

Зато теперь все ясно и безнадежно. Первая, зажженная Годоем звезда упала сразу же, только это не победа… Второй раз тарскиец такне ошибется, а им такне повезет. Эльф взял влажную холодеющую руку, Герика была почти мертва, еще более мертва, чем удравший в небытие Годой, но мерзавец вернулся… Или его вернули?!

– Тебе могут понадобиться талисманы. Как ты знаешь, мне доверен один из них. Я принес его.

– Возвращающий Камень?!

– Да…

Эльф рванул цепочку, срывая с шеи отцовский талисман. Он не знал, не мог знать, удастся ли ему подчинить Возвращающий Камень и как отзовется на это перстень Проклятого, но это был шанс, и Роман в него вцепился. Велев ошеломленному Симону замкнуть внешний круг, отрезающий их с Герикой от спящего города, эльф начал обряд. Слова, ныне почти забытые даже Светорожденными, сливались друг с другом, наполняя ставшую неправдоподобно высокой комнату медным гулом. Вспыхивали и гасли радуги, неслись по кругу разноцветные вихри. Слышались то конский топот, то девичий смех, то предсмертный стон, то первый крик младенца, рев океана, шум леса. Лебединым перышком по ветру поплыло последнее слово, но этого было мало. Мало!

Светлые краски стали блекнуть, сквозь песню деревьев прорвался скрежет, словно кто-то вел железом по стеклу. Это был конец – был бы, если б не ударивший в распадающуюся радугу багровый луч и не сорвавшиеся с губ Романа заклятья. Эльф не знал, из какого языка приходят слова, но они приходили, и в багровом зареве огромным глазом проступила чернота. Возвращающий камень ответил ослепительной искрой. Тьма и Свет. Проклятый и Светорожденные. Что из них есть добро? Что зло? Или это лишь две стороны одной монеты? « Верь мне!» – умолял, убеждал, приказывал Эрасти Церна… Святой. Проклятый. Умирающий. Вернувшийся.

Во Тьме начинал проступать Свет, в Свете зарождалась Тьма. Кольцо отражало свет талисмана, или это Возвращающий Камень впитывал, вбирал в себя черные глубины. И когда они стали неотличимы, Роман резким движением разорвал на Герике рубашку и прижал отцовский амулет к белой, как сама смерть, коже напротив сердца. Женщина запрокинула голову в беззвучном крике. Вихрь невозможно синего цвета вырвался из зеницы Возвращающего Камня и, ударившись о кольцо Эрасти, ринулся куда-то в бесконечность. Вслед за ним черной стрелой устремился луч, порожденный оком Тьмы.

4

Эстель Оскора

Здесь опаздывали все – те, из Сада, слишком медленно закрывали свою калитку, это, наверху, слишком медленно опускалось на наши головушки, ну а мы слишком медленно тащились… Хоть это и глупо, но, окажись у меня в руках хоть что-то, похожее на оружие, я бы чувствовала себя уверенней. Увы, единственное, что мы могли, – это укрыться в Саду. Я снова наорала на свалившуюся на мою голову дурищу и заставила идти быстрее. Голову я больше не задирала – и так ясно, что преследователь ударит сверху.

Моих бешеных усилий хватило на то, чтобы добраться до калитки, когда в щель еще можно было просунуть руку. Именно это я и сделала. Разумеется, добрые хозяева также приналегли, но резкая боль меня лишь подхлестнула. Я рывком распахнула дверцу и буквально зашвырнула свою нелепую попутчицу в Сад. Затем моя рука скользнула по мокрому дереву, я выпустила калитку, и та не замедлила захлопнуться перед моим носом. Она не просто закрылась – она исчезла, словно никогда не существовала. Я упиралась в холодный ноздреватый камень. Сад был для меня потерян, зато я получала все шансы заменить давешнюю девчонку на радость охотившейся за ней твари. Что ж, будем надеяться, юная коровушка заменит меня на этом их… весеннем пастбище. Я прижалась спиной к древним камням и наконец посмотрела вверх.

Туман сбился в плотное низкое облако, которое расположилось как раз над моей головой. Мутно-серые клубы, меняя свои очертания, опускались ниже и ниже. И тут мне повезло: моя нога обо что-то споткнулась, и это что-то оказалось прекрасным камнем. Камнем, который я могла не только поднять, но и бросить. В схватке с туманным монстром это вряд ли могло помочь, но человек – странное создание, когда он что-то держит в руках, ему становится не так страшно. Я с каким-то болезненным нетерпением наблюдала за охотником, который, похоже, изготовился к броску. Белесые клубы разошлись, выпустив омерзительные скрюченные лапы – похожие на птичьи, но огромные и покрытые чешуйчатыми наростами. В каждой лапе поместилась бы пара таких, как я, а я все равно прикидывала, куда бросить камень, – ведь если есть ноги, значит, должны быть и крылья, и голова, и сердце. Проверить это мне не удалось.

Два луча – ярко-синий и черный, как уголь или траурный бархат, – прорезали клубящуюся муть. Нечто наверху, испустив высокий скрежещущий визг, распалось тысячей туманных хлопьев, а лучи слились в узкую дрожащую дорожку, ведущую куда-то вверх. В тот же миг моя рука ощутила шершавые доски – калитка вернулась на прежнее место, стало быть, опасность миновала.

Наносить визит хозяевам, закрывающим дверь перед носом тех, кого хотят сожрать, мне не хотелось. Я давно уже забыла, кто я и откуда пришла, но что-то сохранившееся в моей выгоревшей памяти твердило: меня никто нигде не ждет, и возвращаться, в общем-то, некуда и незачем. Пресловутый сад, может, и был подходящим убежищем для девицы, которую я туда загнала, но засыпанная белыми лепестками травка хороша, когда у тебя есть что-то еще. Нельзя же веками бродить средь цветущих дерев и пугать бабочек.

Я еще раз взглянула на мерцающую в воздухе тропу – возможно, когда-нибудь я прокляну тот миг, когда на нее встала, но это только «возможно». Терять мне было нечего, а покоя я не искала никогда.

И я решительно ступила на темную дорожку.