Текст книги "Секретное логово смерти"

Автор книги: Василий Боярков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)

Тут генерал замолчал, словно собираясь с дальнейшими мыслями, а Евгений Захарович, посчитавший, что хоть как-то должен отреагировать на монолог высокопоставленного гостя, лишь виновато промолвил:

– Да уж… да… прямо беда какая-то… никогда такого не было.

– Господин Востриков начал издалека, – неожиданно заговорила прекрасная женщина, играющим еле видимой лихорадкой лицом в тот же момент передавшая, какое чрезвычайно сильное испытывает волнение, – но лично я думаю, что это неправильно: нас всех здесь интересует судьба наших детей, отправившихся в пятницу, тридцатого апреля, сюда на экскурсию.

– Спасибо, Мария Антоновна, – вежливо прервал генерал-лейтенант рассказ взволнованной матери, неприятно сморщив физиономию, выказывая явное неудовольствие излишнему рвению, – но я возьму на себя смелость предположить, что ей неизвестны все исчерпывающие подробности, подвигнувшие наших детей отправится в это – Богом забытое! – место, которые тем не менее, уверен, будут интересны полицейскому подполковнику.

Да? – не собиралась так просто сдаваться Сулиева, в основном казавшаяся добродушной, но вполне могущая, когда это было надо, показать своенравность характера. – А Вам, Василий Владимирович, все известно? Хорошо, тогда, сделайте милость, посвятите и нас в суть их планов здесь, в кабинете местного начальника, раз не смогли поведать нам этого еще в самолете – и это почти за два часа совместного лета!

Напряженность возникшей ситуации объяснялась довольно просто: пропали двое молодых людей и родители, уже не надеяясь застать их живыми, готовились к самому худшему, а потому были на взводе. Хоть как-то разрядить накал страстей и у той, и, соответственно, у другого взял на себя труд до сего момента лишь наблюдавший и молчавший Альберт Анатольевич:

– Будьте любезны, господа, прекратите цепляться и вводить подполковника в еще большее смущение и, как следствие, ступор. Милая, – обратился он в следующий момент к вдруг «взбунтовавшейся» женщине, – не надо накалять и без того неприятную обстановку – пусть товарищ генерал-лейтенант посвятит нас в курс дела, если по каким-то своим, ему одному известным и, я не сомневаюсь, – следующее слово он выделил ударением, – важным! – соображениям он не смог этого сделать раньше.

– Спасибо, – раздраженно проговорил Востриков, привыкший за последние несколько лет прислушиваться к мнению только двух человек – Министра и Президента, – что разрешили мне, наконец, выразить свои мысли. Итак, мой избалованный сынишка раздобыл где-то сведения, что якобы в Калининградской области существует некое крайне засекреченное и так называемое логово смерти, оставшееся еще со времен Великой Отечественной войны и разработанное в свое время фашистами. Он почему-то втемяшил себе в мозги, что – хотя многие сотни специалистов занимались розысками того тайного места и ничего не нашли – он обязательно отыщет то ужасное место.

– Простите, товарищ генерал-лейтенант, что прерываю, – вмешался в речь высокопоставленного командира местный руководитель, которого, действительно, интересовали все существующие подробности, – но вот вы сказали «ужасное»… а в чем именно выражается это сравнение?

– Как существует легенда, а может, и совсем не легенда, – не обращая внимание на нарушение принятой среди людей в погонах субординации, продолжал между тем Василий Владимирович, лишь слегка скривив и без того строгую мину, – что на территории бывшей Восточной Пруссии, подвластной в годы войны германским войскам, существовала секретная лаборатория, где на людях проводились страшные исследования, не поддающиеся нормальному восприятию, и что, по всей вероятности, некому доктору Кригеру удалось изобрести эликсир молодости, и что он до сих пор продолжает оставаться живым. Я тогда посмеялся, когда он поведал мне всю эту историю, ведь считал раздобытую им информацию полным абсурдом, потому что хотя у нашего министерства и имелись сведения о существовании некого исследовательского фашистского центра – но бессмертие?! – это я приписал воспаленному молодому воображению; и, наверное, именно поэтому я и не стал тогда воспрепятствовать его решению – отправиться в это захолустье и провести здесь майские праздники. Как теперь известно, – тут он легонько кивнул в сторону своих спутников, – что он отправился сюда не один, а прихватил с собой вашу дочку, свою однокурсницу и, в то же самое время, возлюбленную.

– То есть Вы считаете, – вновь взял слово Сулиев, впечатленный рассказом и едва ли в него не поверивший, выражая эмоции холодным потом, внезапно проступившим на лбу, – что все, что он Вам сообщил, – это правда?

– Я этого не сказал, – в очередной раз нахмурил брови Востриков, однако посчитал озвученную реплику вполне своевременной, – и сейчас я просто констатирую факты. Вы спросите: почему я рассказываю эту историю? Хорошо, я не премину вам ответить: судя по тому кошмарному трупу, что нам удалось увидеть снаружи, у меня возникает, как мне кажется, совершенно очевидный и вместе с тем закономерный вопрос – кому, кроме фашистских, гестаповских прихвостней такое под силу? – сказал высокопоставленный генерал и тут же, словно бы отвечая на свой вопрос, продолжил: – Поэтому – в свете последних событий, где главным, разумеется, является невыход наших детей на связь – думаю, что их уже нет в живых; а также я с уверенностью могу сказать: молодой человек, что лежит сейчас на улице, – точно, не мой ребенок. Так вот, в связи со всем этим у меня возникает вполне однозначный вопрос, обращенный к Вам, товарищ подполковник, – он вперил в начальника полицейского отделения города Икс такой всепроникающий взгляд, какой способен был бы кого угодно заставить вжать в голову в плечи, чего уж там говорить про какого-то там Бунько, – у Вас имеются еще хоть какие-то сведения?

– «Агх», – испуганно икнул провинциальный руководитель, едва не поперхнувшись от наведенного на него заместителем министра вполне объяснимого страха, но, в силу долгой привычки, мгновенно сумел собраться и четко, без запинки, ответил: – Вчера, примерно в то же самое время, что и сейчас, – стрелки часов уже приближались к восьми, – мы обнаружили два тела, – Евгений Захарович, предполагая самое ужасное, не решился назвать те изуродованные туловища трупами, – подобных сегодняшнему. Хм, – он снова проявил перед высокими и вместе с тем заносчивыми гостями нечто, подобное раболепию, – думаю, вам всем нужно будет проследовать в наш морг и провести опознание, правда, сделать это будет тяжело и достаточно трудно, но, простите, такая у нас процедура.

– Как Вы понимаете, товарищ подполковник, – вновь вмешалась в разговор до последней крайности морально напряженная мать, тем не менее, в силу занимаемой должности, научившаяся идеально скрывать свои чувства, – мы приехали сюда не просто так и не питаем особых иллюзий; и не знаю, как бы повел себя сын достопочтенного генерала, – она скорчила недовольную мину, – но моя бы дочь обязательно мне ответила, ну! а раз это не так, значит, уж точно, случилось что-то очень и очень плохое. Поэтому, я считаю, будет лучше, если Вы не будете затягивать всю процедуру, а проводите нас уже куда следует: мы хоть похороним наших детей по-людски, подобающим образом.

Удивительное дело, но держалась эта женщина в такой, совсем даже необычной, ситуации на зависть достойно, чему мог бы позавидовать не один десяток представителей сильного пола; но вместе с тем душа ее внутри практически разрывалась и она едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться в кабинете местного начальника отделения, потому что уже ни минуты не сомневалась в трагической гибели своей единственной дочери. Евгений же Захарович в ответ на ее предложение не нашел ничего другого, как самому вызваться сопровождать их в столь прискорбном мероприятии:

– Тогда не будем откладывать – давайте прямо сразу и проследуем в судебно-медицинскую экспертизу, где, пока следователь СК еще на месте, и проведем эту тяжелую для вас процедуру.

Он мог бы, конечно, поручить сопровождение высоких гостей кому-нибудь из своих подчиненных, однако их высокопоставленный статус, как, впрочем, и его чрезвычайно завышенные амбиции, требовали непременно быть с ними рядом, чтобы – не дай Бог! – чего не случилось. Енотов к этому времени уже закончил заполнять протокол осмотра до крайности изуродованного покойника, что, в принципе, сделать ему было вовсе не трудно – это под диктовку-то эксперта Кабанова! – и теперь по просьбе Бунько дожидался окончания его – такого важного! – совещания. Наконец, все вопросы были урегулированы, все участвующие лица собраны и находились в одном месте, так что теперь появилась возможность выдвинуться к зданию судебной медицины и завершить там необходимую процедуру.

Они все вышли на улицу и рассаживались – кто в полицейский «уазик», а кто, позначимее, в немецкий автомобиль следователя – как раз в тот момент, когда к полицейскому участку подкатил катафалк и когда уже известные огромный водитель и его всегда пьяный помощник загружали уже опознанный труп Эбанта Виктора внутрь угрюмого, неприветливого, больше сказать, пугающего салона; и так получилась, что обе машины двинулись вслед за мрачным передвижным средством, со стороны представляясь похоронной процессией. Так они, все вместе, и доехали до местного морга, где изуродованный молодой человек без особых церемоний, можно даже отметить, грубо был сгружен в приемное отделение, чем вызвал неприятное замечание возмутившейся женщины:

– С нашими детьми Вы точно таким же способом обращались?!

Те, пусть даже и не зная, с кем им довелось иметь теперь дело, но видя рядом с ними начальника полицейского участка, которого в этом городе считали разве только не Богом, предпочли виновато опустить книзу головы и предусмотрительно отмолчаться, прекрасно понимая, что совершили непростительную ошибку. Бунько же, желая в зародыше погасить возникший на пустом месте конфликт, совершенно ему ненужный, пригласил всех пройти внутрь помещения:

– Уважаемые родители, давайте уже пройдем в отделение СМЭ и произведем процесс опознания.

Поскольку все еще был праздничный день, городской морг не работал и проводилось вскрытие лишь криминальных трупов, каким и являлся при указанных обстоятельствах Эбант. К чему обращается на эту, вроде бы как несущественную, деталь внимание? Только лишь по той простой причине, что основной вход, используемый в обычные дни гражданами, родственниками умерших, соответственно, был закрыт, а потому высокопоставленным москвичам и сопровождающим их лицам пришлось заходить через приемное отделение, где на полу были складированы в беспорядке, друг на друге, поступившие за выходные покойники, скончавшиеся внезапно, но всем признакам предположительно естественной смертью, и следовать дальше через исследовательскую комнату, где на трех хирургических алюминиевых столах были уже разложены человеческие тела, обмытые из шланга, под напором воды, от грязи и приготовленные для вскрытия; еще из мебели в основном помещении находились два специальных, медицинских шкафа со стеклянными дверцами, где складировались различные инструменты, приборы и реактивы, письменный стол, с установленной на нем все еще печатной машинкой, очевидно здесь пока еще работали по старинке, а также небольшая металлическая подставка, на которой располагались початая бутылка водки, граненный стакан, блюдце с неаккуратно нарезанной колбасой, кусок черного хлеба, испачканные кровью перчатки и, право слово, пинцет, вероятнее всего предназначенный для подхватывания закуски, когда местный специалист «остаканивался» прямо во время исследования; сам он, видно, до сих пор не подошел – возможно, что эксперт пока все еще отходил после «вчерашнего», – поэтому посетители оказались предоставлены сами себе; входную же дверь им, как известно, открыли двое работников, круглосуточно обслуживающих катафалк и невольно оставшихся дожидаться окончания всей этой опознавательной процедуры.

Не особо зацикливая внимание на этих чудачествах, где, единственное, прокомментировать увиденное взялся лишь военный генерал-лейтенант, сказавший: «Ну, вы здесь и даете! Судя по всему, еще находитесь в «девяностых», а у нас уже давно две тысячи двадцать первый год – и коронавирус», так выразил мужчина свое отношение, непонятно зачем вставив последнее слово. Между тем участники неотложного следственного действия миновали не совсем обычную комнату для исследований и в конце концов оказались в холодильном отсеке, где с трех сторон по периметру, за исключением стены, располагавшей дверным проемом, в четыре ряда, от пола кверху, находились морозильные камеры, общим количеством шестьдесят штук. Енотов Артем, кому, как никому другому, были известны номера нужных ячеек, хотя и являлся в этой компании самым «молодым», тем не менее, используя свое привилегированное положение, поручил выдвижение контейнеров более солидному подполковнику:

– Евгений Захарович, откройте нам, пожалуйста, тринадцатую и четырнадцатую холодильные камеры.

Пускай и презрительно усмехнувшись, вместе с тем Бунько послушно выполнил отданное ему указание и открыл обозначенные металлические заслонки, легко отпирающиеся поворотом дверной ручки, в свободном положении автоматически «загоняющей» ригель в предусмотренный специально для фиксации паз. Далее, он поочередно выдвинул двое носилок, поверх которых лежали два трупа, помещенные в черные полиэтиленовые пакеты, по всей длине застегнутые сверху на молнию; расстегнув и ту, и следом другую, он предъявил на обозрение молодые тела, к этому моменту сшитые и более или менее приведенные в божеский вид; таким образом, после того как над ними потрудился патологоанатом, они выглядели как обыкновенные покойники, единственное, только с изуродованными до неузнаваемости лицами. И вот здесь родители, в том числе и грозный генерал-лейтенант, посчитали возможным пустить скупую слезу: сомнений не оставалось – это были их трагически, по неразумности и какому-то немыслимому стечению обстоятельств, погибшие дети. Женщина даже на минуту потеряла годами оттачиваемое самообладание, сохраняемое ею в течении всего этого кошмарного утра, и разразилась рыданиями, уткнувшись в продолжавшую оставаться прекраснейшей грудь своей дочери, уже забальзамированную и выглядевшую словно бы у живой; но ее истерика и на этот раз длилась совсем недолго – сработала многолетняя выдержка, – и, наконец отпрянув от мертвого тела, женщина задала вполне естественный и закономерный вопрос:

– Когда мы сможем забрать наших детей и вывезти их для похорон в столицу?

– В любое, удобное для вас, время, – стараясь, с учетом значимости московский «гостей», быть с ними вежливым, разъяснил Енотов Артем, уже начавший к этому моменту заполнять протокол и попросивший только дождаться окончания оформления опознания, – после того как я закончу официальную процедуру.

Быстро и профессионально набросав необходимый для следственного мероприятия текст, следователь дал расписаться всем четырем участникам, в том числе и Бунько, а также двум сотрудникам «Ритуальных услуг», приглашенных им в качестве понятых, после чего сразу же дал надлежащее разрешение:

– Все, я закончил, дальше можете действовать соответственно вашим планам.

По выработанной уже привычке, молодой человек вел себя несколько цинично, но это была одна из особенностей профессиональной деформации личности, характерной для любой правоохранительной должности. Родителям же было сейчас не до того, чтобы выяснять отношения, – в срочном порядке следовало переправить скончавшихся детей назад, в столицу, и на следующий день организовать им авантажные похороны. Миссию по доставке трупов в Москву взял на себя военный заместитель министра и, оформив их «грузом – 200», на грузовом самолете, зафрахтованным им, пользуясь служебным положением, в летном полку Калининградской области, переправил к дальнейшему месту захоронения. Похоронные мероприятия были назначены на четвертое мая, третий день после обнаружения до неузнаваемости изувеченных трупов.

Теперь следует вернуться к оставленной несколько раньше Юлиевой, как упоминалось, отправленной начальником для восстановления сил. В те нелегкие мгновения, пока Евгений Захарович выдерживал высокомерный «натиск» столичных «гостей», она предавалась тягостным и будоражащим сновидениям. Ей снилось, что на следующую ночь, после того как изуродованное тело Эбанта Виктора самым что ни на есть наглым образом было подкинуто к полицейскому отделению, жестокий маньяк, облаченный в жуткое, кошмарное, полностью черное одеяние, с лицом, почему-то изображенным в качестве черта, «украшенным» поросячьим пятачком, а сверху небольшими рогами, осторожно, сторонясь основных дорог и густонаселенных улиц, теперь продвигался к роскошному особняку, где проживает семья Моревой Жанны, расположенному на окраине города со стороны, противоположной той, где в последнее время происходят основные события; вот он, так никого и не встретив – что, по крайней мере, в ночи, без сомнений, случается, – достиг двухметрового забора, изготовленного из железобетона, сверху украшенного своеобразной резьбой и там же на расстоянии десяти сантиметров имеющего сквозные отверстия; то ли человек, то ли чудовище ловко перемахнул через неприступное в обычных условиях ограждение, для начала зацепившись руками за небольшие проемы, образованные в верхней части нехарактерным узором, затем подтянувшись, перехватившись и «выскочив» грудью выше ограды; в дальнейшем оказаться в саду было делом обычной, совершенно нетрудной, техники. Удивительное дело, но Жанна словно знала о таком неожиданном повороте и ждала непримиримого врага на своей территории, как бы охраняя ее, вооружившись старинным револьвером системы «наган». Каким-то непостижимым образом, но в этом же месте одновременно оказалась и сыщица, как оказалась, заранее прятавшаяся среди только начинающих «оперяться» листьев, словно преднамеренно дожидаясь в засаде появления безжалостного убийцы; оперативница, увидев явно потустороннего недруга, хотела уже было спрыгнуть вниз и встать на защиту незаслуженно подвергавшейся опасности девушки, но ноги ее по какой-то неизвестной причине не слушались, а сама она словно бы прилипла к стволу, вдруг оказавшемуся жидким, как будто болото, и уже засовавшему ее буквально по пояс. Морева – казалось бы, на такое серьезное дело! – вышедшая в одной прозрачной сорочке, пыталась в этот момент защитить себя самолично и, раз за разом, нажимала на спусковой крючок своего пистолета, целясь в ужаснейшею «вражину», но, странное дело, при каждом спуске курка следовала только очередная осечка, позволявшая монстру приблизиться почти что вплотную. «Жанна, беги!» – пыталась прокричать отчаявшаяся сотрудница уголовного розыска, но вместо голоса из ее рта вырывались лишь кровавые пузыри, все больше и больше заполняя собой видимое пространство, главным образом скрывая от нее происходящее впереди. Когда перед глазами Юлиевой образовалась одна сплошная пелена, непрозрачная и кровавая, и лишь слышался звук раздираемой плоти и громкий девичий визг, взывающий к помощи; она, уже не в силах терпеть душевные муки, проснулась, будучи вся в холодном поту.

Какое-то время Настя лежала в кровати, не решаясь двинуться с места и пытаясь найти объяснение только что ею увиденному, но на ум ей ничего более-менее разумного так и не приходило, в результате чего она приняла только единственно, как она не сомневалась, правильное решение – позвонить начальнику и напроситься на ночную охрану выжившей девушки. Однако ни этой ночью, ни затем днем, ни следующей ночью ничего ужасного больше не происходило, а значит, можно было пусть и с некоторым сомнением, но все-таки уже начинать думать, что кошмарные события, возможно, закончились.

Глава VI. В Калининградскую область

Своим волевым решением Президент Российской Федерации сделал выходными днями период с первого и по десятое мая, однако его указ никак не распространялся на силовые структуры, и они обязаны были – согласно оперативной обстановке конечно! – сами устанавливать, смогут ли предоставить своим сотрудникам дополнительный отдых. Вместе с тем если кто знает суть работы правоохранительных органов, то, как правило, полицейским всегда находится, чем заняться, и общегосударственные, так называемые лишние, выходные касаются их крайне и крайне редко, а, говоря честно, практически никогда, поэтому уже четвертого числа пятьдесят процентов личного состава явилось на службу. Не избежала этой участи и специалист по психологической работе Управления организации морально-психологического обеспечения Департамента государственной службы и кадров Министерства внутренних дел Российской Федерации капитан внутренней службы Шуваёва Анабель Викторовна, принятая на свою должность прямиком после окончания факультета психологии служебной деятельности органов внутренних дел Московского университета МВД России имени В.Я. Кикотя и занимавшая ее уже на протяжении последних шести лет. Да, она уже имела определенные достижения и, достигнув только лишь двадцативосьмилетнего возраста, успела зарекомендовать себя ответственной, грамотной и очень перспективной сотрудницей, способной «влезть» в душу любому, даже самому отъявленному и «хитровыделанному» как преступнику, так и сотруднику, почему ее и привлекали только на самые запутанные и «глухие» дела, причем в основном для раскрытия сложнейших преступлений с участием маньяков, серийных убийц и подверженных коррупции полицейских. Эта, без преувеличения, прекрасная девушка выделялась твердым, непреклонным, своенравным, где-то даже грубым, характером и отличалась сильно развитыми умственными способностями, а также владела мастерством подвергать оппонента гипнозу; но и это было еще не все: свое свободное время она старалась проводить за дополнительным обучением, тренировками выносливости и физической силы, особое внимание уделяя рукопашному бою, секреты которого постигала у лучших специалистов подразделений специального назначения. Касаясь ее внешних данных, следует остановиться на таких признаках, как-то: красавица обладала просто великолепной фигурой, чем-то напоминавшую Венеру Милосскую; белокурая, восхитительная головка выделялась кучерявыми, длинными волосами, кудряшками спускавшимися за плечи, а спереди челкой прикрывавшие левую половину худощавого личика, которое само по себе было продолговатым, а еще выразительным; невероятной синевы глазки уподоблялись разве что бездонному океану; небольшой курносый носик на конце был слегка вздернут кверху, выдавая некую капризность и вздорность натуры, умело скрываемые под личиной доброжелательности и напускной мягкотелости; яркие, коралловые губки представлялись идеальнейшей формой и походили на распушившую крылья бабочку; косметика наносилась исключительно скромно, чтобы только чуть обозначить и без того обворожительные черты; на службу она обязана была ходить в присвоенной форме одежды, но, принимая во внимание особенности ее работы, а именно оперативную составляющую, Анабель дозволялось носить гражданское платье, где она отдавала особое предпочтение одеянию, не сковывающему движения, в особенности укороченной кожаной куртке синего цвета, одетой под черную водолазку, такого же оттенка лосины и дамскую сумку; заканчивался ее облик полусапожками без молнии и на небольшом каблучке, своей расцветкой сочетавшимися лишь с курточкой. Поскольку специалист-психолог считалась в большинстве своем сотрудницей кабинетной, носить при себе табельное оружие ей было необязательно.

Первый служебный день, начавшийся после праздников, сначала тянулся скучно и долго, но едва лишь стрелки часов перевалили на вторую половину дня ей на сотовый телефон позвонил лично министр внутренних дел:

– Здравствуйте, Анабель, – как и полагается с приветствия, начал он в одно и то же время заговорщицким и убедительным тоном, перейдя сразу на «Ты», – надеюсь, ты понимаешь, что я обращаюсь к тебе не зря? – настала пятисекундная пауза, закончившаяся сразу после ответа «да». – Тогда я разрешаю тебе на оставшуюся часть дня быть свободной, потому что завтра с самого раннего утра тебе необходимо вылететь в Калининградскую область, конкретно в город районного значения Икс – билеты уже заказаны, найдешь их на электронной почте. Не удивлюсь, если поинтересуешься: в чем именно состоит подобная спешность и чем тебе надлежит заняться на месте?

– Верно, товарищ генерал полиции, – не стала Шуваёва оспаривать это, притом вполне справедливое, утверждение, – хотелось бы в общих чертах прояснить: что я вынуждена буду там делать?

– Хорошо, вкратце я тебе сообщу, – продолжал монотонную речь голос с той стороны мобильной связи, – подробности узнаешь на месте. В общем, едва мы смогли разделаться с Московским потрошителем, как у нас появился Калининградский; этот изверг, неизвестно откуда взявшийся, разделывает людские тела, словно какие-то там поросячьи туши, причем главное во всей этой трагедии, что начал он почему-то с детей представителей двух министерств – обороны и иностранных дел. История там очень запутанная, и разматывать тот жуткий клубок выезжает лично заместитель оборонного ведомства – не знаю пока почему? – но лишь с одним подчиненным; сейчас он находится на похоронах своего сына, завтра же с самого утра будет на месте, поэтому и у нас возникло мнение, что в помощь местным сотрудникам должен отправиться кто-то и от нашего министерства; а поскольку мы имеем дело с серийным убийцей, то, сама понимаешь, выбор, соответственно, пал на тебя. Таким образом, выезжай, осматривайся и включайся в работу; да и… желательно так, чтобы маньяка мы нашли раньше военных – это принципиально. Все ли тебе, Анабель, понятно?

«Куда уж понятнее», – не решилась красавица озвучивать эту реплику вслух, но все же произнесла ее про себя, отчитавшись перед главным полицейским простодушным ответом:

– Я буду стараться изо всех сил и сделаю все, что только возможно.

На этом отдача указаний была закончена и телефонный разговор, собственно, прекратился. Шуваёва же, исполняя приказ, незамедлительно отправилась домой, чтобы собраться в дальнюю дорогу, ведь ей надлежало следовать в самый западный регион России, граничащий по суше с Литвой и Польшей, а морем с Германией.

В то же самое время заканчивались похороны двух безвременно «ушедших» молодых, как их называют, «золотых» отпрысков, и их родители собирались уже уезжать с кладбища в ресторан для поминок. Несмотря на тяжесть утраты, генерал Востриков, в силу давней привычки, шел четким, уверенным шагом и направлялся к оставленной неподалеку машине последней модели «ауди»; он уже совсем собирался потянуть за ручку двери, как к нему неожиданно приблизилась Мария Антоновна, явно желающая ему сказать что-то важное.

– Господин заместитель министра, – обратилась она к нему без каких-то особенных церемоний, – подождите: мне нужно обсудить с Вами одну, очень значимую для меня, тему.

Не дойдя до машины чуть более полуметра, офицер остановился и в немом молчании приготовился выслушать, что ему желает сообщить своенравная женщина, служащая почти равнозначного ведомства; она же в свою очередь продолжала внешне, казалось бы, спокойным, но все-таки немного взволнованным голосом:

– Краем уха я слышала, что Вы собираетесь отправиться в Калининградскую область, чтобы лично там возглавить розыск убийцы… Так вот, хотя мой супруг и категорически против, но я бы хотела отправиться вместе с Вами: сами понимаете – для меня эта утрата не менее значима и я бы желала самолично участвовать в поимке того проклятого «чудовища», что так безжалостно расправился с моей единственной девочкой, – на этом месте монолога ее глаза заблестели слезами, но она тут же с собой справилась и, сохраняя твердые интонации, продолжала: – Тем более что и другого смысла в своей дальнейшей жизни я просто не вижу. Так Вы возьмете меня, господин генерал, или же нет?

– Я отлично понимаю Ваше, Мария Антоновна, огромное горе, – видно, что нехотя, ответил Василий Владимирович, охваченный явным желанием – побыстрее отвязаться от назойливой женщины, – и хотел бы войти в Ваше положение, но и Вы должны понять правильно: мы отправляемся не на какую-то там развлекательную прогулку, а на совсем не простое и опасное мероприятие, направленное на поимку жесткого, просто чудовищного, маньяка; и я не могу рисковать жизнями гражданскими людей. Простите, но Вы должны понять меня в этой ситуации правильно, ведь сами же служите в одном из самом значимых министерств и должны соображать, что – случись с Вами чего! – и мы ничего не добьемся, а напротив, Вы меня только подставите. Кстати, и Ваш муж придерживается такого же в точности мнения – и Вы сами только что это сказали.

– Ладно, пусть будет по-Вашему, господа чересчур высокопоставленные мужчины, – состроив недовольную мину и не удержавшись от колкости, как бы в знак согласия кивнула Сулиева своей прекрасной головкой, – не хотите, чтобы я участвовала в наказании убийцы наших детей – а я не сомневаюсь, что в плен вы его брать, уж точно, не будете! – ну, и не надо, – и уже значительно тише, только лишь для себя, – будь по-вашему… я сама как-нибудь со своей миссией справлюсь.

На этой не совсем оптимистической ноте беседа двух несостоявшихся сватов закончилась, и они отправились – каждый своей дорогой: мужчина – собираться в дальний и долгий путь, женщина – вынашивать коварные планы.

На следующий день в аэропорту Шереметьево на рейс Москва-Калининград, отправляющийся в 6.40 часов утра, собрались заинтересованные скорой поимкой убийцы лица: Шуваёва Анабель, отлично знавшая генерал-лейтенанта Вострикова, но сама ему притом неизвестная, несчастная мать, трагически потерявшая дочь, замаскированная таким образом, чтобы остаться неузнанной – а именно на ней был одет однотонный светло-серый плащ, спускавшийся почти до самого пола, в знак траура на воротнике перевязанный черным платком, на голове имелся парик, такого же цвета, как и траурная накидка, глаза же прикрывались широкими очками, в основном предназначенными для защиты от солнца, но сейчас используемыми совершенно не по прямому своему назначения, ну, а в руках у нее находилась большая дорожная сумка, где хранились утепленная пятнистая военная форма и другие, необходимые в длительных путешествиях, вещи, – и, конечно же, главное действующее лицо – заместитель министра обороны, сопровождаемый военнослужащим, едва достигшим двадцатидевятилетнего возраста; а вот на последнем стоит остановиться особо…