Текст книги "Монастырские утехи"

Автор книги: Василе Войкулеску

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

ИСКУШЕНИЯ ОТЦА ЕВТИХИЯ

   Пpocтo беда с отцом Евтихием... Был бы он украшением монашества, кабы не страдал

столь жестоко от искушений...

Когда приступ их был полегче, то начинался он к вечерне и длился обычно с

передышками до полуночи, не давая отцу Евтихию посетить храм... Блаженный

боролся всеми орудиями духа: молитвой, коленопреклонением, земными поклонами...

Весы победы не склонялись ни на сторону дьявола, ни на сторону его преподобия.

Кризис кончался своего рода перемирием – каждый из противников отходил на свои

позиции дня на два, на три до новой схватки.

    В тяжелых случаях, поскольку молитвы и другие смиренные способы оказались

недостаточными, отец Евтихий принуждён был обращать против нечистых сил вопли и

проклятия, сопровождая их неистовыми поклонами, самоистязанием, падением

наземь... И ему удавалось таким образом оттолкнуть сатану ровно настолько, чтобы

немного вздохнуть. Свора демонов, однако, продолжала кружиться вокруг него роем и

досаждать ему всячески.

    После пения петухов гонимые проклятиями демоны напоследок пытались взять его

яростным приступом. Келья превращалась в поле беспощадного боя. Измученный, весь

мокрый от пота, отец Евтихий в случае подобного бедствия принужден был прибегать

к самым сильным и беспроигрышным средствам...

    Начинал он с изобретённого святым Сисинием и использованного святой мученицей

Мариной: с била[25]25
  Било – металлическая или деревянная доска с молотком из того же материала.


[Закрыть]. Вышеупомянутые святые, если удавалось им поймать какого-нибудь

дьявола, им досаждавшего, колотили его молотком, пока не забивали вовсе. Нечистый,

наученный таким образом уму-разуму, впредь обходил их за версту... Но отец Евтихий,

имея дело не с одним, а с сотней чертей, как хороший стратег, видоизменил этот

слишком простой способ своих предтечей, улучшил его и приспособил к своим

нуждам. Он хватал за ручку медный таз, в котором совершал омовение перед

причастием и который стоял у него за дверью, брал также железный молоток, всегда

находившийся у него под рукою, за поясом, и принимался так свирепо бить своей

колотушкой в тулумбасы, что такой атаке ничто и никто, одарённый ушами, на земле

или в аду, не мог противостоять. Знали бы об этом бояре, у кого были большие

виноградники, то уж непременно приспособили бы отца Евтихия прогонять тучи,

чтобы град не побил их плантации. Блаженный весь с головы до пят превращался

тогда в яростный грохот набата. Старательно избивая окружавших его со всех сторон

чертей, он ударял не только по тазу и по воздуху; его лбу, бёдрам и рёбрам тоже

хватало колотушек.

    Так одетый в кольчугу звуков, вёл он наступление и кидался в бой, поражая нечистую

силу своим оружием. Бесы, оглушённые и испуганные, спасались бегством – кто через

дверь, кто через окно – и останавливались лишь во дворе, чтобы прийти в себя. Но

победителю этого было мало. Он кидался за ними и безжалостно преследовал их везде,

где они пытались укрыться – от порога одной кельи до двери другой, вокруг

монастыря,– пока они не сбегались к покоям игумена, где словно бы получали приют,

ибо там исчезали, ввиду чего игумен награждался адовой серенадой.

Несмотря на весь этот шум, сотрясавший воздух далеко за пределами святой обители,

никто из монахов не подавал признаков жизни. Ибо все знали, что отец Евтихий

страждет, ведя борьбу с нечистым, и если бы кто из них дерзнул выйти, то был бы

принят за дьявола и, глядишь, молоток спасения огрел бы его по голове, каковое и

случалось вначале с иными неразумными.

    Другим, более страшным способом борьбы, самым жестоким способом, к которому

прибегал отец Евтихий лишь в крайних случаях, был пистолет. Монах держал их

четыре штуки – пара арабских с серебряной инкрустацией, кругленьких телом и со

ртом воронкой, они всегда висели скрещённые на стене, уже заряженные, наготове;

другая пара была поменьше и поудобнее, с ними отец Евтихий никогда не расставался,

они всегда были при нём, где бы монах ни находился – в келье или в церкви, в пути, в

лесу или в городе. Он прятал их в кобуру, ловко вшитую в ботфорты, которые не имел

привычки снимать ни днем, ни ночью, разве только если купался по случаю

причащения. Длинные полы монашеской рясы совершенно скрывали ботфорты от

посторонних глаз.

    Когда натиск нечистой силы во главе с самим сатаной, казалось, приводил к их победе

над молотком и грозил сломить сопротивление таза, опрокинув всю

линию обороны, блаженный, в которого вот-вот могли вцепиться когти, хватался за

оружие и разряжал его в свору дьяволов, то есть куда ни попадя. Пистолеты пугали

дьяволов намного более, чем крест; изрешечённые пулями, они разбегались, исчезая в

змеиных норах ада. При подобных обстоятельствах опасность для братии была еще

большая,– впрочем, монахам нечего было делать в этот час за пределами келий. Ибо

все жестокие избиения, все эти войны с участием армий и оружия происходили не

иначе как поздно ночью.

    Но подобные неприятности отчасти искупались для общества тем, что в такие ночи

монастырь спал – если можно тут говорить о сне! – не боясь разбойников. Над ним,

словно провидение, бдели грохот таза и шум выстрелов.

   Победитель же после этой гигантской битвы спал без задних ног целый день и всю

следующую ночь и вставал потом ещё более воодушевлённый и рачительный.

   Но таз и пистолеты пускались в ход редко – раз или самое большее два в году, в

середине великих постов и воздержаний, соблюдаемых Евтихием с большим тщанием.

Другие же, мелкие или средние искушения – всего лишь дьявольские щипки и пинки,

– случались очень часто, иной раз ни с того ни с сего, а иной раз и вызванные самим

чудаком-монахом. Но поскольку их было невпроворот, то монастырь не обращал на

них внимания.

Ибо блаженный не только не избегал искушений, но призывал их нарочно всеми

возможными способами.

– Это грешная леность,– говорил он братьям,– наслаждаться спокойствием в

монастырской тиши... Монах должен быть всегда в борьбе, постоянно начеку и

неусыпно стоять супротив врага своего дьявола. Иначе ты доказываешь, что живёшь в

мире и добром согласий с сатаной... И поскольку вы оба идете рядом и по одной

дороге, то он поставит тебя на четвереньки, когда ты этого и не ожидаешь, и

покатишься ты прямо в геенну огненную.

– Но зачем нам самим накликать на себя искушения и бороться со страстями,

вызванными нами же без особой нужды? – спрашивали иные братья.

– Потому что это и есть истинное дело монаха, не кухня, не помешивание мамалыги

и не дремота на клиросе, как иные полагают,– выговаривал им блаженный.

– Не прав ты, отец Евтихий.– воспротивились, кто позубастее.– Это означало бы, что

мы искушаем долготерпение божие, а господь сам посылает нам, как Иову и другим

святым, испытания, когда на то есть его воля. Но забегать вперёд и призывать самим

искушения нам представляется высокомерием, ибо таким образом мы считаем себя

сильнее, чем есть на самом деле, а это грех.

– Полноте! Если помыслить глубже, то поймешь, что невведение во искушение тоже есть

испытание. И ещё более тяжкое: всевышний оставляет тебя, дабы посмотреть, что делаешь

ты наедине с самим собою. Ибо пресыщение тишиной и душевным покоем есть такой же,

если не больший, грех, как пресыщение пищей или питьем. Должно всегда, неусыпно

противостоять искушениям, ибо если бы не искушения и страсти, не были бы увенчаны

и добродетели, как говорит святой Антоний, чьему великому примеру нам следует подражать.

И, сказав так, он затыкал им рот.

    Следуя по этому пути, он окружил себя всем, что толкало в объятия греха. Войдя в

его келью, братья неизменно таращили глаза при виде выстроившихся в ряд штофов,

коими были уставлены полки шкафа, открытого наподобие еврейской лавчонки.

– Брат Евтихий, что это за бутылки? – спрашивали они его с притворным недоумением,

хотя доподлинно всё знали, и у них текли слюнки.

– То не бутыли, то бесы, меня, грешника, искушающие...– отвечал отец Евтихий со

смиренной гордостью.

– Как бесы?! – продолжали они разговор в надежде, что он откроет им одну из

бутылей.

– Бесы, запертые и закрытые пробками.

    И он хмурился.

    Ибо отец Евтихий всегда держал перед глазами вина, водку, наливки и другие

подобные напитки и пользовался ими с таким расчётом, чтобы они постоянно

возбуждали его воображение... Когда приходило искушение, бутыли оживали и

посылали ему улыбки и восхитительные запахи, волновавшие его ноздри. Мысль

монаха возгоралась, жажда спускалась от пересохшей глотки до самого живота,

возжигая в нём пламя. Тогда он бросался к бутылям. Но вместо того, чтобы припасть к

ним, он опускался на колени, метался, борясь с собой, пока не побеждал искушения.

После чего засыпал... Другой раз, коли чувствовал, что опасность близка и готова

победить его, то брал штофы, сгружал их в корзинку, садился в лодку и грёб к середине

реки, к плавню, где вода была не меньше двух саженей глубиною. Там, одну за одной,

бросал он бутыли, и они с бульканьем уходили на дно.

– На тебе, дьявол! – кричал он бутылям.– На!.. Иди на дно морское, где ты,

проклятый, пребудешь в нетях тысячу лет!

    И, успокоенный, возвращался в келыо. Монахи обнаружили этот дьявольский омут

отца Евтихия.. И после полудня, когда монастырь спал, обвязывали одного из братьев

верёвкой, давали ему в руки тяжёлый булыжник и опускали в воду. Погружающийся с

шумом уходил на дно и шарил там по всем ямам, пока не натыкался на штоф,

нежившийся в тине наподобие сонного рака. Тогда он дёргал за верёвку – сигнал, чтоб

его тащили наверх... И так несколько раз: они не успокаивались, пока не избавляли от

проклятия хотя бы несколько бесов блаженного.

    Равным образом было и с искушением чревоугодием– блаженный не знал поражений,

хотя чердак над его кельей был полон припасов, и сам он неустанно заботился, чтобы

там всегда висели на балках ветчина и сало, копчёное мясо, сухие говяжьи колбасы, а

также другое скоромное. Кое-что, правда, малость протухло от столь долгого хранения,

но, как бы то ни было, Евтихий ни к чему не притрагивался не только в дни

воздержания, но даже и когда поста не было, и по большим праздникам. С тех пор как

постригся в монахи, он мяса в рот не брал. Время от времени спускал он копчёности в

свою келью, раскладывал их среди штофов, смотрел на них, нюхал а потом падал ниц и

бился как очумелый. Черти просто лопались от злости, напрасно пытаясь заставить его

хоть раз отведать чего-нибудь скоромного. Одержав очередную победу, он,

успокоенный, взгромождал колбасы на место, точно атлетические гири, с помощью

которых упражнялся, дабы всегда были крепкими и напряжёнными духовные мышцы

воли и воздержания.

    В наше время его бы уж непременно причислили к сумасшедшим, определив у него бог

знает какой психоз с галлюцинациями или эпилепсию с бредом. Но в начале прошлого

века, когда Евтихий ушёл в монастырь Черника, говорили, что, мол, есть такой

известный и достойный монах, который следует знаменитому отшельнику, великому

Антонию, в своей борьбе с искушениями. И ещё много подобных ему схимников

процветали тогда в скитах Востока. С той большою, однако, разницей, что у Антония и

других искушения были всего лишь пустыми соблазнами воображения, рождёнными в

их разгорячённом мозгу желаниями и страстями. Тогда как заслуги и слава Евтихия

были тем большими, что искушения его были осязаемые, доподлинные – мясо и вино,

как сказали бы мы, настоящие. И, сверх того, Евтихий жил не под укрытием пустыни,

куда не ступала нога человеческая или нога женщины, но в монастыре, славившемся

своим достатком, благами и льготами, от коих жирели собратья благочестивого. Да к

тому же расположен был монастырь неподалёку от Бухареста, изобиловавшего

корчмами и трактирами, которые не только, казалось, подмигивали, но тянули за

рукава и за полы рясы,

    В великом его рвении побороть врага нашего дьявола одно только жестоко

печалило отца Евтихия: для доподлинной войны с демоном похоти не было у него под

рукой женщины. И из-за того чувствовал он себя убогим, вроде как об одном крыле.

Должно было довольствоваться лишь тем, что измышляли бесы, которые тешили

воображение острыми соблазнами, искушали его глаза и щекотали над животом;

соблазны эти все разрастались, оживали, обретали плоть, выставляли напоказ груди,

открывали икры, протягивали розовые руки – как он видел когда-то на картинках,

найденных в часослове одного монаха. Он получал некоторое удовлетворение от того,

что все-таки познал обольщение враждебного пола падшей Евы, с которой горел

желанием помериться силами по-настоящему, а не так, просто в видениях. Сказать по

правде – и это служит к его чести – он просил у игумена позволения привести в

келью молодую прелестную женщину, ту, что частенько приходила по делам и без

оных и околачивалась в монастыре. С её помощью намеревался он представить

доказательство своего воздержания.

– Отец игумен,– горячо просил он,– испытайте меня. Оставьте её у меня хоть на

три ночи, и вы убедитесь своими глазами. Ваше высокопреподобие будете стоять у

окна и сами увидите, что я не впаду во искушение.

– А как ты это сделаешь? – интересовался игумен.

– Стало быть, уложу её голую на постель, а сам хоть лопну, но не приближусь.

Только буду смотреть на неё и молить бога, дабы даровал он мне победу над врагами,

которые, высунув языки, будут осаждать меня со всех сторон.

– Под конец они потащат тебя к ней за волосы,– предрек старец, который кое в

чём разбирался.

– Для этого случая есть у меня миро с гроба господня и я весь им намажусь: когти

рогатого соскользнут, не задевая меня даже на постели у ног её, – нашёл выход отец

Евтихий.

– Так ты что же думаешь, у меня станет времени и здоровья дрожать под твоим

окном три ночи подряд вместе с дьяволом, дабы над тобою бдеть?

– Тогда входите и сидите в келье на стуле или даже на постели у ног её, – нашёл

выход отец Евтихий.

– Полно, полно! Чуди себе вдосталь вне монастырских стен...

   И непонятливый игумен остался неумолим. Евтихий же надулся и, ворча, вышел от

игумена; особливо задел его выговор за чудачество, напомнив о борьбе с искушениями,

завершившейся не столь блистательно...

   Несколькими месяцами ранее, попав в Бухарест по монастырским делам, блаженный

набрел на харчевню у моста Калинин, которую содержала знаменитая гречанка

Валенца. Харчевня называлась «У Михая Храброго[26]26
  Михай Храбрый – румынский господарь (1593—1602), победитель битвы при Кэлугэренях.


[Закрыть], и перед входом в неё на наружной

стене нёс стражу нарисованный на белом коне гордый герой Кэлугэреней с грозным

бердышем в левой руке. Хозяйка харчевни приняла отца Евтихия с почётом,

пригласила к столу, поднесла ему стаканчик цуйки и закуски. Монах поблагодарил,

однако ни к чему не прикоснулся.

   На любезную настойчивость хозяйки он принуждён был прямо признаться, что забыл

уже вкус мяса и спиртного.

– И давно? – спросила хозяйка.

– С тех пор как надел эту одежду схимника...

– А женщин?– не унималась она, улыбаясь по-лисьи.

– Никогда в жизни!.. Упаси меня господь...– отрёкся благочестивый.

   Женщина покорно поникла головой, опустила глаза, но воровато поглядывала на него

из-под ресниц: в длинной и пышной одежде он выглядел сильным и ещё молодым...

Слово за слово, то по-гречески, то по-румынски, и они быстро стали друзьями, ибо

женщина была весьма расположена к духовным лицам, которые, как о них говорят,

отдохнув вдосталь и будучи хорошо кормленными, показывают себя сильнее в тех

делах, до коих женщины особо охочи.

– Сколько вам лет, отец? – допытывалась Валенца.

– Сорок один, сорок второй пошел.

– Жалко,– промолвила она огорчённо.

– Почему? – удивился Евтихий.

– Вы ещё мужчина в соку...

   И, сказав так, она вздохнула.

   Валенца, молодая и красивая вдовушка, была словно с тех картинок, что Евтихий

нашёл в часослове монаха: высокая, в теле, кожа белая, овальное лицо, большие, как

два чёрных жука, красные, всегда улыбающиеся пухлые губы и ямочки на щеках.

Волосы чёрные, как вороново крыло, кудрями ложились на плечи, локонами завивались

на висках и у ушей. Она ходила в шёлковой рубахе без рукавов, скроенной таким

образом, что под мышками виднелись кусты волос и выдавались вперёд

просвечивающие сквозь тонкую ткань налитые груди. Монах нескромно опустил глаза

ниже её талии, дабы разглядеть в подробностях чудо ляжек и другие сладостные

женские прелести, спрятанные под юбкой, пожалуй узковатой, из-под которой

виднелись тонкие белые лодыжки.

   Женщина была само искушение, целый омут обольщений; с эдаким вражеским

наваждением стоило помериться силами.

   Евтихий, ободрённый ухищрениями Валенцы, застенчиво поведал ей свою заботу,

вернее, рассказал о страстном нетерпении аскета, не находящего случая подвергнуть

испытанию своё тело.

– Может ли такое быть, отец, чтобы не нашлось женщины, готовой помочь вам в этом

почетном деле,– возмущалась вдохновлённая Валенца.

   Тогда благочестивый осмелился смиренно просить у неё обещания выполнить вдвоем

это богоугодное дело, которое и её увенчает добродетелью.

   Женщина коварно улыбнулась и, притворясь, что ему сочувствует, согласилась пустить

его на ночь в спальню, где она будет служить ему ради славной победы над дьяволом

похоти. Мысленно же она не уставала удивляться искусному лицемерию и коварству

монаха. Слушая, она взвешивала и оценивала на глаз; ей нравился его воинственный

вид, широкий насупленный лоб, нос прямой и тонкий с изящными ноздрями, глубоко

посаженные, обведённые тенями горящие глаза, худое лицо, сожжённое внутренним

огнем. Он был похож на героя, красовавшегося на стене у входа в её харчевню, и она

хотела быть взнузданной наподобие коня, послушного его шпорам.

   Она закрыла харчевню пораньше, отправила слуг спать и пустила блаженного через

заднюю дверь в свои покои, где их ожидал богатый стол с разнообразными кушаньями,

фруктами и напитками. Монах ни к чему не притронулся, несмотря на приглашения и

пример хозяйки, которая ела и пила с большой невоздержанностью.

    «Чертов чернец,– думала она,– умеет притворяться!»

   Блаженный терпеливо ждал.

   Она у него на глазах не спеша разделась. Освобождённая от корсажа синяя юбка упала

к ногам, и из её лепестков женщина вышла как сердцевина гигантского цветка. Рубаха,

стянутая через голову, полетела в сторону, рукава её вспорхнули, как крылья... И нагая

женщина, подложив руки под голову, гордо растянулась на тахте.

   Евтихий отскочил к двери, встал на колени и уставился на неё, вытаращив глаза; его

бил озноб, но он не шевелился, только быстро повторял в уме молитвы, защищавшие от

опасностей, и призывал спасителя, всё чаще ударяясь лбом о пол.

   Валенца переменила позу: она оперлась на локоть, повернулась к нему лицом и

некоторое время терпеливо его разглядывала, потягивая кофе из чашки, стоявшей на

маленьком столике.

– Подойди, отец, ко мне поближе,– сюсюкала она, маня его отливающей

перламутром рукой.– После помолишься...

   Евтихий поднял глаза, слепо поморгал и двинулся к выходу, одежды вздулись на нем,

готовые улететь чёрными бабочками на свет... Но тут же снова упал на колени и стал

бить поклоны, касаясь лбом пола и крестясь ещё поспешнее.

   Женщина немного подождала. Потом спросила неясным голосом:

– Как ты хочешь, чтобы я лежала? Так не лучше? Посмотри-ка...

   И она повернулась на спину...

   Тело, сперва натянутое, как струна, готовая зазвучать, утратило напряжённость в

таинственном изгибе поясницы, но не обмякло.

   В лёгкой дрожи пылали, точно хотели улететь, вздыбленные груди... и в голове

Евтихия засветилась строка из «Песни песней»: «Груди твои, как два белых голубя».

   Евтихий глухо застонал, забился, зубы его застучали, пена выступила в углах рта. Но

он не сдвинулся с места.

   Валенца, всё более и более удивлённая неожиданным поведением монаха, снова

повернулась к нему, ослепив его своим голым телом с тайником, где расселина между

ляжек завершалась чёрной родинкой под животом, напоминающим округлостью вал,

остановленный в своем движении.

– Или тебе больше нравится так?

И она раздвинула ноги и неестественно расхохоталась, а потом, с трудом

остановившись, сердито сказала:

– Ты что же это, отец, так нечестно...

   Монах прислушался.

– Чтобы это была настоящая борьба с искушением, надо тебе раздеться и подойти

сюда поближе. Вот тогда ты докажешь свою стойкость... А так... Ты ведь убегаешь...

   Евтихий испуганно стянул на себе одежды – словно его вдруг пронзил холод – и

пощупал свой молоточек.

– Ну, иди же, я помогу тебе снять эту тяжёлую рясу!

   И её руки белым капканом протянулись ему навстречу. Блаженному они показались

змеями. И, подобно заворожённой птице, он пополз им навстречу. Женщина

подскочила, чтобы схватить его. Но он с нутряным ревом, став на четвереньки,

отпрянул назад и дополз до двери...

   Этого она не стерпела... Разъярённая, она кинулась к нему и, смеясь и плача, повисла на

нем, заключила его в кольцо своих рук, притянула к груди и с жаром принялась

целовать. Он оборонялся изо всех сил – кинулся наземь, лицом вниз, как борец на

арене, увлекая её за собою. Но Валенца подсунула руки под его торс, и, как он ни

прижимался телом и руками к полу, изловчилась и перевернула его лицом вверх; она

обвила его руками, закрыв ему рот пламенными поцелуями. И так он, поверженный,

принуждён был лежать, не двигаясь. Он едва дышал. Валенца воспользовалась случаем

– вытащив из-под него свою правую руку, она стала шарить под его одеждой,

откинула рясу, подрясник, пока не наткнулась на что-то необыкновенно твёрдое... на

молоточек... Она растерялась. Евтихий воспользовался передышкой, он рванулся, как

безумец, откинул её в сторону... Валенца в неистовстве принялась плевать на него,

царапать, осыпать его пощечинами. Точно сам разнузданный дьявол обрушился на

блаженного. С распущенными волосами, задыхаясь и скрежеща зубами, она дала ему

подножку и снова повалила.

   Теперь он откатился дальше и, с ужасом увидев, что она снова к нему кидается, едва

успел вытащить из голенища пистолет... и прицелился.

– Стреляю! – крикнул он.

   Валенца застыла. Потом, быстро придя в себя, сообразила: он не был вором. Всё было

так, как он говорил, а она не верила; это ведь просто полоумный. Уж если ей не

суждено победить его, то, чтобы не остаться в дураках, надо заставить слуг его

побить... И она принялась вопить, будя весь дом. Хорошо, что ключ был в двери.

Евтихий повернул его, вышел, пятясь, и потерялся в темноте улицы, сопровождаемый

гиканьем работников, оставив в залог клобук и молоточек.

   Он сохранил, однако, воспоминание об этом случае, как об испытании, посланном ему

свыше, впрочем, слегка согретом тёплым ветерком удовольствия,

   На следующий день блаженный снова смиренно предстал перед хозяйкой харчевни,

ясный и невинный, как младенец.

– Чего тебе ещё надо? – накинулась на него женщина.

– Я пришел, чтобы ты не гневалась и простила, если я огорчил тебя,– молвил он.

– Не хочешь ли испытать всё с самого начала?!– крикнула она, пронзая его взглядом..

– По велению господа бога, когда будет возможно и как будет возможно. Теперь я

только прошу прощения, ибо отбываю в монастырь и послезавтра причащаюсь. Однако

я не могу причаститься святых тайн, коли не помирюсь с теми, кого каким-нибудь

образом огорчил. Сам господь бог нам это запрещает...

   Валенца слушала его оторопело.

– Так что смилуйся, сестрица, и даруй мне прощение, дабы я мог причаститься.

   Женщина всё ещё не понимала.

– Иначе,– продолжал блаженный,– мы оба впадаем в самый большой грех,

препятствуя святому причастию...

   Удивлённая нежданным возвращением и смирением монаха, его страхом перед

прегрешением, в который она начала верить, женщина смягчилась в своей задетой

гордости и, сказав слова прощения, улыбнулась.

   Евтихий благословил её и собрался уходить.

– Погоди, я принесу тебе клобук,– окликнула она монаха.– Молоточек пока

оставлю, может, он пригодится тебе, когда ты придёшь ещё раз.

   Но взгляд её был как скрежет зубовный – взгляд глаз, наводящих порчу.

   Однако монах не встревожился и ушёл успокоенный.

– Всё равно ты заплатишь мне когда-нибудь! – прошептала ему вслед Валенца, снова

став самой собою.

   Таков был блаженный Евтихий, правда, лишь отчасти; монахи не

знали других его ипостасей. Они слушали его с притворной доброжелательностью и

оставляли наедине с его страстями. Никто из великих иерархов Иерусалима и Святой

горы, где он жил доселе и где приобрёл известность, не потрудился разобраться в

этом смешении святости с неутомимой погоней за страстями, в его ангельской

чистоте, в беспрестанной дружбе – вражде с демонами, в его великом

самоуничижении и в тщеславии вечной борьбы с искушениями; в

бесконечной любви к братьям, соединённой с язвительным бичеванием и

насмешками; в его душевной глубине и в удивительной детскости, а также во

многих других вызывавших недоумение нитях из того таинственного клубка, где все

это сплеталось со злосчастным человеческим ничтожеством, также присущим

блаженному отцу Евтихию. В нем ещё не разлучились как следует день и ночь,

новые времена и средние века. Тело его, лишённое радостей, печальная оболочка,

бренная плоть, бедная и суровая, как грубая домотканая шерсть, было подкладкой его

духа – великолепного пурпура того необузданного воображения, какое бывает только

у великих поэтов.

II

   Евтихий с малолетства очутился в келье при митрополичьих покоях в Бухаресте, куда

был приведён своим дядюшкой, старшим еклесиархом митрополичьего собора.

Воспитанный в строгости, по всем монашеским правилам, он постригся ещё до того,

как переступил порог молодости, и принял имя Евтихий. Тогда же он усвоил всю

богословскую премудрость, какой располагали у нас в те времена, и, сверх того,

выучил греческий язык у псаломщика, бежавшего из Царьграда, который прожужжал

ему уши всякими сказками о святой стране и Иерусалиме.

   Когда еклесиарх решил в третий раз совершить паломничество ко гробу господню,

Евтихию было нетрудно убедить дядюшку взять его с собой. Но едва они добрались,

нагруженные дарами, до места, как старик умер. Маленький монах-сирота получил

приют в греческом монастыре, где и гостил, ожидая случая, чтобы вернуться на

родину. Однако в конце концов он так привязался к тамошним местам и людям, что

уже и не помышлял о возвращении.

   Потом из-за одного убийства, о котором Евтихий иногда рассказывал, он бежал в

Мизир, который зовется также Египтом, где, воодушевлённый деяниями великого

подвижника Антония, на семь лет избрал себе местом покаяния скит Фивский; там и

жил он отшельником на могилах древних египтян. С воображением, зажжённым

солнцем пустыни, он одно за одним испытал все искушения святого, чьей жизни и

борениям с призраками грехов стремился в точности следовать. День за днем, ночь за

ночью он жил лишь среди осаждавших его видений, то прекрасных, то уродливых, от

царицы Савской или Авестийской до дьяволиц с головою свиньи. И уже не мыслил он

без них своего существования.

   После покаяния он отправился дальше и бесстрашно поднял из камышей Нила

библейского левиафана, крокодила. Он останавливался среди руин, служивших ему

убежищем, где испуганные аспиды скользили по его ногам. Он прошёл страну Нубию и

святой город Аксум. Путешествовал к монастырю без ворот, тому, что стоит на

вершине Синая, куда можно проникнуть, лишь перебравшись через стену в корзине,

которую тянут на верёвках. Прошёл Сирию, Ливан с его кедрами Соломона,

присутствовал на службе в церкви маронитов, задержался у древних коптов... Из всего

этого он вышел не только обогащённый умом, но и отягчённый открывшимися ему

тайнами, традициями, легендами, чудачествами, ересями, которые воспринимал

глубоко и с жадностью. Он вернулся в Иерусалим, но его исступлённый аскетизм,

борьба с искушениями и другие непереносимые привычки, привезённые из глубин

Африки, кололи глаза высшему православному духовенству, чья жизнь во Христе

была исполнена расслабленной ожиревшей лени,– хотя сперва Евтихий был

обласкан, как герой.

   Чтобы избавиться от Евтихия, не задев тех, кто почитал его святым, патриархия

Иерусалима отправила его на родину с высшими полномочиями в отношении

монастырей и скитов во имя гроба господня. Так вернулся Евтихий к молитвам и

чёткам, к которым была привержена митрополия Бухареста, где принял он постриг.

   Здесь ему не понравилось; он, с его исступлённым аскетизмом, с покаяниями, которые

волочил за собою повсюду, был тут так же не ко двору, как и среди лавров Иерусалима.

Приведя все дела в порядок, он удалился на берег озера, в Чернику – обитель, где пять

лет подряд возмущал спокойствие монашества своею одержимостью и терзаниями, от

которых братья тщились его отучить.

– Откуда у тебя,– спросил его однажды игумен, захмелев от бессонной ночи, на

протяжении коей под окном его били в таз,– откуда у тебя эти ужасные привычки,

отнюдь не духовные?

– Какие, ваше высокопреподобие? – смиренно недоумевал Евтихий.

– Битьё по тазу и выстрелы,– с досадой пояснил настоятель.– Не хватает ещё труб!..

   И он вздохнул.

– Их вы тоже услышите на Страшном суде, однако тогда будет поздно,– не

остался в долгу блаженный.

– Ладно, ладно... Не станем говорить о том, что будет там, на небе... Я спрашиваю

тебя о том, что ты творишь здесь, в наших стенах.

– Сколько побродишь, столько и увидишь,– ответил уязвлённый судимый.

– Стало быть, что видишь и слышишь, то и принимаешь? – досаждал ему игумен.

– Если это хорошо или полезно, то конечно,– невинно ответствовал Евтихий.

– Не вижу, чем это может быть полезно,– жалобно сказал старик.– Разъясни мне.

– Так вот,– начал блаженный,– я побывал в глубине Мизира, в старой лавре

коптских монахов, которые крестили арапов с губами толстыми, как пальцы вашего

высокопреподобия.

   Тут настоятель, смущённый взглядом Евтихия, который не отрываясь смотрел на его

пальцы, похожие на сардельки, спрятал их в рукава рясы...

– А как вы полагаете, ваше высокопреподобие, чем разогнали они этих оборотней,

которые поедали их луну, а также других досаждавших им демонов?

– Молитвами,– вздохнул игумен.

– Какое!.. Молитвами ничего им было не добиться. Они вышли с барабанами из

человечьей кожи.

   Тут игумен покраснел точно рак, опасаясь, как бы Евтихию в один прекрасный день не

пришла охота содрать кожу с кого-нибудь из братьев и натянуть её на барабан.

   И игумен поневоле смягчился.

– Во всяком случае, барабаны звучат мягче, чем твой таз.

– Полноте! Вы их просто не слышали. Даже черти их не выдерживают, не то что ваше

высокопреподобие... Потому что в них бьют с гиканьем и воем, пока не изойдут потом.

– Кто? – растерянно спросил старец.

– Арапы,– разъяснил Евтихий,– ибо бесы бывают побиты и убегают. При любой

попытке нечистых благочестивые арапы пускали в ход барабаны, и победа всегда