Текст книги "Монастырские утехи"

Автор книги: Василе Войкулеску

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

всю рясу и забарабанил по листве.

– Добро! – подбадривал их монах.– Ловко же вы стреляете! Ой-ой-ой, клобук-то

у меня целый...– И он положил клобук на пень.– Сделайте милость, прострелите и

его!..

   Верзилы, помирая со смеху, вытащили из-за пояса пистолеты – по пистолету в каждой

руке. Четыре выстрела, слившись в один, прокатились по тишине леса. Клобук упал,

как простреленная чёрная птица.

– Ну, теперь ты доволен? – ухмыльнулся главарь, пытаясь снова всунуть за пояс

разряженные пистолеты.

– Весьма доволен... А сейчас посмотрим, будете ли вы довольны,– произнес Евтихий.

Он нагнулся и, мгновенно вытащив из ботфортов пистолеты, приставил их к груди

бандитов. Они не успели опомниться. И прежде чем бандиты потянулись за ножами,

монах предупредил:

– Не двигайтесь, стрелять буду...

   Разбойники застыли; они смотрели на него с испугом – он весь переменился:

святость, отрешённость исчезли, уступив место страшной силе...

– Отстегните ремни...

Всё ещё не осознав этого превращения, они заколебались.

– А ну, живо! Дважды повторять не стану, уложу на месте...

Деваться было некуда – они расстегнули ремни.

– Теперь штаны вниз!

Воры не поняли и растерянно на него смотрели.

– Расстегните ремни брюк!

Разбойники, всё более теряясь, подчинились.

– Спустите штаны.

Бандиты вытаращили глаза. Они снова не поняли.

– Как вы делаете, когда выходите по нужде.

Воры подчинились – пояса были отстегнуты.

– Не так... Ниже, спустите их ниже, до пяток! – кричал неумолимый Евтихий.

Только тут они поняли: штаны стягивали лодыжки, как кандалы... Теперь не убежишь.

Разбойники едва передвигали ноги; и то только вбок, как закованные в цепи.

– Теперь вынимайте мушкеты, ножи, пистолеты, бросайте их сюда, в кучу... Ты,

Думитру, береги кошель, как зеницу ока... Куда ты его спрятал?

И мою мелочь тоже, Георге! – приказал блаженный.

   Разбойник вытаращил глаза, удивляясь, откуда монах знает его имя...

– Связывай Думитру руки за спиной да хорошенько стяни,– приказывал он,

наблюдая за работой,– не жалей: он всё равно не дал бы тебе ни

гроша из украденных денег.

   Атаман был связан по рукам и ногам.

– Ой, батюшка, мы тебе поклонимся в ноги, мы деньги тебе назад отдадим, всё отдадим,

что есть – мушкеты, пистолеты, одежду, – только отпусти нас, хотя голыми.

– А, черномазый, скулишь теперь?!– бранил его монах.

– Ой, не веди ты нас в аджию, в Бухарест – нас повесят,– плакался Георге.

– Зачем мне аджия? – спокойно сказал монах.– Я поведу вас в монастырь: вы будете

монастырскими рабами. Пошли, пошевеливайтесь! И не пытайтесь свернуть с

тропинки, не то уложу вас на месте.

   И он повёл их к Чернику, приставив пистолеты им к спинам. Шли медленно. Воры еле

двигались, кандалы штанов не давали им шагать шире. Они тащились по тропинке,

едва переступая ногами, как стреноженные животные, и не могли не только убежать, но

даже сойти с тропинки.

   К вечеру процессия, которую возглавлял Георге и заключал Евтихий, вошла в ворота

монастыря.

   Привратник ударил в сполошный колокол. Рой монахов окружил их. Пришёл и игумен.

Блаженный рассказал о своем подвиге, развязал руки Думитру и приказал вручить отцу

игумену кошель, взял назад свои деньги и передал разбойников под надзор настоятеля,

уговорившись, что на другой день кто-нибудь доставит оружие, брошенное в лесу.

IV

   Разбойники были заперты в погреб, куда обычно заключали цыган, осуждённых за

побег или неповиновение. Три дня и три ночи без воды и без пищи они просидели тихо,

отыскивая дыру, через которую можно было бы убежать. Потом, подстрекаемые

голодом, начали волноваться, выть, кричать.

– Так укрощают диких зверей,– объяснил игумен.– Льва и тигра ничто другое не

сломит и не подчинит, только голод и жажда. Теперь ступай к ним, отец Евтихий,—

тебя они почитают за хозяина, ибо ты их схватил.

   Евтихий, сопровождаемый другими братьями, спустился в подвал, открыл ставень

зарешёченного окошечка погреба, где находились воры, и громким голосом кликнул их

по именам:

– Думитру, Георге, покажите свои грешные лица..! Негодяи высунули в окошечко

свои всклокоченные головы.

– Вот, нате вам воды и хлеба.

И блаженный опустил на крючки их протянутых рук по ломтю пресного хлеба и по

кувшину с водой.

– Покайтесь... Оставлю вам этот подслеповатый свет, чтобы вы мимо

рта не пронесли.

   И он не закрыл ставень.

   На другой день было то же, на третий он беседовал с разбойниками подольше, и они

смиренно слушали, сгрудившись у трещины в стене, откуда доносился голос их

укротителя. Две недели подряд блаженный, движимый состраданием, с новым пылом и

всё более пламенным усердием исповедовал их сквозь решётку, читал им молитвы,

рассказывал о догматах христианской веры, разъяснял им ужас их деяний, жестокие

наказания, их ожидающие на этом и на том свете,– геенна огненная и адская смола и

сера. После чего утешал благами покаяния и венцом добродетели.

   Разбойники совсем смягчились. Они исповедовались сквозь прутья решетки,

признавались в преступлениях, слово за словом повторяли за отцом Евтихием молитвы

попроще.

– Помните их,– наказывал блаженный,– и повторяйте всё время. А когда достигнет

и ваших грешных ушей колокольный звон, становитесь на колени и молитесь.

   Теперь они ожидали благочестивого с жестоким нетерпением, они ждали его прихода,

который означал для них еду и питье. Они слушали спасительные молитвы и акафисты,

принимали сквозь решетку темницы миро, смешивая его с хлебом и водою.

Духовник верил, что тьма их душ рассеивается, и он видел в исправлении этих

грешников свой высокий долг; движимый провидением, он обрёк их на это телесное

рабство, дабы иметь возможность самому освободить от рабство духовного.

– Вы не жалуйтесь на этот тёмный погреб, где пребываете теперь... Господь был к вам

милостив и позаботился ещё на земле показать вам, каков ад – он в тысячу раз более

жесток, чем это. А потому возблагодарите господа за страдания, которые

претерпеваете, ибо, покаявшись и ведомые мною, грешным, вы заслужите светлый рай.

   Наверху, у игумена, долгое время спорили об их судьбе. Игумен стоял на том, что надо

отправить разбойников великому aгe[28]28
  Начальник полиции.


[Закрыть], в Бухарест, дабы тот сделал с ними что

пожелает, то есть согласно закону повесил.

   Некоторые из братьев предлагали оставить их как рабов, заковать в кандалы и днем

посылать на работы. Ночью же снова заключать в темницу. Другие, более человечные,

считали, что, поскольку они не причинили ущерба ни монастырю, ни Евтихию, следует

отпустить их на милость бога, единственного, кто волен судить и осуждать.

– Чтобы они вернулись к нам, когда им вздумается, – напомнил им игумен.

– Отец игумен, братья,– сказал в заключение блаженный Евтихий, смиренно

скрестив на груди руки.– Правильно, что эти негодяи должны принадлежать

монастырю, силу которому дал сам господь бог. Но и у монастыря есть долг по

отношению к любой человеческой душе, как бы низко она ни пала. Так попытаемся же

исполнить его. Посему, если вы доверяете мне, недостойному, я не только буду

наблюдать за ними, чтобы не сбежали, но сделаю всё возможное, дабы словом,

примером и молитвой их, воров и разбойников, превратить в людей добродетельных,

угодных господу.

– Ты берешь на себя это опасное бремя? – предостерёг его игумен.– Имей в виду,

блаженный, очень мне боязно, что и сюда вмешались хвосты всё тех же твоих

искусителей.

– Искушения от века пребывают в нас и для нас, вы это всё знаете, хотя и скрываете.

При их помощи всемогущий бог испытывает нас и просветляет.

И помните, отец игумен: когда они не будут уже нам ниспосланы, это будет знак

того, что мы пали в глазах всевышнего.

– Так, мы тебя выслушали. Не знаю, читал ли ты православном «Добротолюбии» —

если у тебя нет его, я дам,– что пишет блаженный Нил: «Говорю вам это не для

того, чтоб заказать иным дороги к спасению и воспрепятствовать им наставить

некоторых юношей на путь благочестия. Но да не примутся они за сии подвиги

необдуманно, памятуя лишь о приятной стороне их, о служении во имя учеников своих,

о мирской славе, и да помыслят о сопряжённых с ними опасностях».

– От опасностей защитит нас лишь господь бог. Что до славы и служения, то это вы

сами увидите,– возразил Евтихий, обращаясь к братьям.

– Хорошо. Что касается меня, то я скажу: возьми их, они твои, ты добыл их там,

в лесу, хитростью и храбростью... Только если будет на то воля братии.

   Таким образом, отец Евтихий стал хозяином этих негодяев. Тогда же, едва лишь

разошлось собрание, он спустился к ним и сообщил решение братии.

– Согласны вы со мной или не согласны? – спросил он их.– Или предпочтёте,

чтобы мы отправили вас в Бухарест на суд главного начальника полиции? Вы вольны

выбирать...

   И голос его дрожал.

   Разбойники на коленях умоляли оставить их в монастыре послушными рабами на всю

жизнь... Тут Евтихий пролил обильную слезу и, вместо того чтобы выбранить, обнял их

и с любовью расцеловал.

– Бог вразумил вас, услышав мою молитву! – радовался он.

   И принялся вместе с ними чистить погреб от зловонных нечистот, которые скопились

там, и помог им вытащить всё наружу. Это послужило ему поводом для поучения.

– Вот видите, так и тело ваше подобно этому подземелью, в нём томится душа

ваша, испачканная нечистотами. Но коли вы будете внимать моим советам, я

постараюсь очистить ваши сердца от мерзостей, дабы вы вышли к свету небесному, как

теперь я вывожу вас на дневной свет.

   Негодяи молча кинулись целовать ему ноги, что исполнило монаха жалости,

смешанной с удовлетворением.

   Он вывел их из погреба и, не снимая с них кандалов, повёл к озеру, где раздел, помыл и

счистил с них коросту, подвергнув своего рода новому крещению.

– У нас все рыбы передохнут от этой мерзкой грязи,– вслух говорили монахи,

собравшиеся посмотреть на них, точно на диковинку.

– Рыбы подохнут, дабы воскресли люди! – смело бросил им Евтихий.– Ибо более

похвально и угодно богу спасти грешную душу, нежели всю жизнь понапрасну бить

земные поклоны, как это делают некоторые.

– В вас говорят надменность и гордыня, отец,– крикнул, задетый, один из братьев.

– Оставьте мне усилия надменности, а себе сохраните лень унижения,– съязвил

Евтихий.

   И продолжал заниматься своим делом. Потом он привёл разбойников в свою келью и

приютил на лето у себя на крыльце, дабы иметь их неотступно перед глазами. С утра до

ночи он только об них и пёкся, ими держался и занимался. Стремление доказать свою

правоту, победить недоверие, его окружавшее, тяготило его, но и поднимало в

собственных глазах.

   Разбойники, голодные, одуревшие от мрака подземелья, выглядели вялыми и

послушными, как младенцы. Они похудели и казались теперь сухопарыми, скулы их

выпирали, а глаза ввалились; чёрные бороды, которыми они обросли в подвале,

смешались с обвисшими усами и патлами. Евтихий относился к ним любовно, но не

избавлял от бесчисленных духовных усилий. Работать не заставлял, они и соломинки

не подняли. Но кормил почти одними наставлениями и молитвами.

– Дети мои,—учил он,—духовная пища – основа жизни. Другая, материальная,

нужна нам разве что раз в день, в полдень.

   И он сам приносил им пищу. Даже воды всего два раза в день, по кружке между

восходом и заходом солнца. Но зато молитвы, земные поклоны, исповеди, этого

было вволю – на крыльце или в церкви. Теперь блаженный всегда бывал на службах,

не то что раньше. Он приходил со своими духовными сыновьями – «телками» отца

Евтихия, как называли их некоторые,– они становились на колени, не впереди, а

сразу у входа, в тёмной глубине церкви, как грешники, ищущие милосердия и

сострадания всевышнего. Даже самые неприметные призывы колокола, скажем,

после полуночи, заставали их, всех троих, «с зажжёнными светильниками и

горящими сердцами», как говорится в Евангелии.

   Георге, более сообразительный, выучил «Отче наш», «Святый боже», читал, запинаясь

на каждом шагу, «Верую». Тупой Думитру не мог усвоить ничего, даже «Господи,

помилуй»... Существо дикое, он уходил под тёмный, прохладный свод церкви, как в

лес. Здесь он чувствовал себя свободным от неусыпных наблюдений и наставлений

Евтихия. Монах, занятый молитвой, ослаблял свой надзор, следил за ним только во

время службы. Думитру стоял на коленях за столбом, словно таился в лесной засаде, за

деревом, ожидая посвиста сообщников, стороживших по дороге купцов. Зажжённые

над головой лампады напоминали звёзды, и оттого на душе у него становилось светлее.

Он ощупывал пояс без оружия... Но тут его пробуждал колокол. Потом и он попал под

ярмо Евтихия. Однако где-то внутри, куда не проникали отмычки духовника, всё же

ещё оставались затворы.

   Но трудности лишь усиливали рвение блаженного. Никогда и нигде его возбуждённый

дух не обретал такого успокоения, как теперь, в обществе этих бандитов, сознание

которых ненамного поднялось над сознанием скота. Превеликие его страдания, сила

его духа, некогда наводнявшие всё его существо, коих умиротворение он находил в

искушениях и в воображении,– обрели наконец своё русло и текли теперь спокойно во

имя спасения дорогих ему грешников, которых он усыновил. В трудах ради нужд

других Евтихий забывал о себе.

– Вы теперь единственные мои искушения,– говорил им блаженный.– Двое

мерзавцев, из которых я, точно искру из кремня, должен высечь во

славу божию чистых, как свет, людей. Уж не сердитесь, что я бьюсь над вами, подобно

крепкому oгниву.

   Блаженный не знал, что искры вылетают не из камня, а из ударяющей по нему стали —

значит, из него.

   Вскоре он с большим рвением впрягся и в другое дело: пристроить к своей келье

другую для своих дорогих негодяев.

– Я не брошу вас зимой как собак на крыльце,– успокаивал их Евтихий.

   В часы, свободные от молитв, они все трое оплетали камышом и мятликом,

принесёнными с озера, тонкие шесты и стволы деревьев, срубленных в лесу. Ученики

были счастливы. Их слабые умы избежали одури молитв и наставлений. Запах зелёного

дерева, свежий сок, сочащийся из него, опьяняли их, точно кровь – единственная,

какую они могли ещё пролить.

– Как ты даешь топор в такие руки? – бранили Евтихия братья, пришедшие

посмотреть на новую выдумку блаженного.

– Надобно подвергать их и трудам искушений,– отвечал он,– не только отдыху

молитв: я знаю, и мне ведомо, что они мысленно сейчас меня убивают. Пока они

довольны и этим. Но они непременно пожалеют о том, что могли бы совершить, будь

они свободны, и это останавливает их перед тем, чтобы перейти когда-нибудь к

действию. Ибо они видят, как я им полезен – какой гнев на них обрушился бы, если

бы я не стал их больше защищать, и потому они привыкли щадить меня. И они даже

прощают мне и начинают любить меня, как я их.

   Бандиты, которых вывели на чистую воду, обнаружив их чёрные мысли, глядели

испуганно. Что было с их стороны более чем признанием. Хотя им и мешали кандалы,

но работали они без устали и постепенно была сооружена лачуга, где можно было

укрыться от суровой зимы.

   Так с душой, жаждущей благочестия, умиротворённые трудом, подошли они все трое к

рождественскому посту. Евтихий решил причастить своих сыновей по воле божьей как

раз в день рождества Христова. И он удвоил своё усердие.

– Как очищает золото огонь (слово «золото» молнией поразило обоих учеников), так и

нам, недостойным, следует очиститься,– сказал благочестивый, ставя себя в один ряд

с ними,– очиститься хотя бы на пять недель в пламени воздержания, бдения и молитв,

дабы стать достойными вкусить от сверкающих чаш крови и тела Христа.

   Бандиты не поняли, что это такое, но терпеливо вынесли – ибо деваться было некуда,

– всё изнуряющие приготовления к причастию в течение всего поста, после которых

стали похожи на мучеников.

   Наконец вымытые, во всем чистом, расчесав бороды и патлы, они смиренно вкусили

перед алтарём в день рождества святое причастие, которое поминали всуе столько раз...

Их духовный отец дрожал от счастья и снова пролил слезу.

   И тут же, прямо в церкви, к ним пришла неожиданная награда: перед лицом всей

братии Евтихий расковал им кандалы на ногах; они были теперь по-настоящему

вольными людьми. Потом их снова заставили встать на колени на клиросе, где под

епитрахилью священника оба они поклялись на кресте и Евангелии, что будут верными

сыновьями обители до самой смерти.

   Церемония закончилась новым коленопреклонением на клиросе перед игуменом и

целованием рук у монахов. Все отвечали им братским поцелуем в лоб.

   Так, окроплённые святой водою, посвящённые, причащённые, поклявшиеся страшной

клятвой, они стали равными с братьями монахами и одеты были в рясы.

   Радость отца Евтихия не знала иных границ, кроме неба. Особливо потому, что игумен

пригласил их за большой стол в трапезной вместе с другими монахами. После того как

были поданы различные закуски и супы, игумен приказал громким голосом:

– Налейте вина и новым братьям во Христе, выпьем за их здоровье и трудолюбие, как

и за духовного отца их. Знаю, что отец Евтихий не пьёт. Посмотрим, как ученики.

   И перед учениками расцвели, как два высоких красных цветка, два бокала вина цвета

бычьей крови. Не успел блаженный Евтихий мрачно уставиться на них, как Думитру

опрокинул свой бокал. Георге застыл, держа его на полпути ко рту. Он заколебался,

потом опустил бокал вниз... но не мог оторвать от него взгляда.

– Не сердись, блаженный Евтихий,– пошутил игумен.– Тот, кто опорожнил бокал

целиком, был послушен, как монах: он выполнил приказ своего старшего, игумена

монастыря. А теперь – на здоровье, отправляйтесь отдыхать, как положено после

причастия.

   И он подал знак ученикам уходить. Угощение только тут набирало силу, приносили

поросят и жареных петухов, пирожки на сметане, слоеные пироги с орехами, вина,

вишневки, кофе... Евтихий униженно встал и повёл их, как добрый пастырь барашков.

Игумен его не задерживал.

   Погода словно приветствовала обращение учеников отца Евтихия из разбойников в

монахов. Рождество стояло бесснежное, было тепло и сыро – что-то вроде длинного

хвоста осени,– и от этого люди чувствовали вялость, их всё время клонило ко сну. И

поскольку день был на редкость утомительный – нескончаемые службы в церкви,

непрерывное стояние на коленях,– то неофиты тут же заснули. Евтихий с трудом

добудился их в полночь к ранней обедне, после чего они снова легли и заснули.

   На другой день блаженный, войдя будить их к заутрене, нашёл одного только брата

Георге, который страшно храпел —то басом, то фальцетом,– точно ржал королевский

жеребенок. Думитру отсутствовал. С трудом растолкал Евтихий спящего, чтобы

спросить о его товарище. Тот глядел ошалело и ничего не понимал. Он прыгнул в сон,

как с обрыва в реку. Вышли из кельи, кричали, искали... Тщетно. Наконец, были

найдены на коле у ворот клобук и ряса – она висела, точно на одном плече. Знак того,

что брат Думитру отказался от монашества и отбыл в широкий мир, оставив вместо

себя столб. Он унёс, однако, с собой некоторые воспоминания: на стене кельи отца

Евтихия не хватало четырёх пистолетов и ещё нескольких бутылок водки и трёх

серебряных крестов, усыпанных драгоценными камнями – даров от иерархов тех мест,

куда совершал паломничество блаженный.

   Игумен, когда узнал об этом, сказал только:

– Эти двое настоящие бесы Евтихия. Хорошо, что один скрылся... Вот если бы ещё и

другой поскорее сгинул!..

   Кинжал постыдной неудачи пронзил блаженного до самого сердца, но он пережил это с

бесконечным смирением. Дьявол сыграл с ним злую шутку; но не всё ещё было

кончено; у него остался другой ученик.

– Ну, что ты скажешь, Георге? – спросил он в сомнении.

   Георге послал вслед беглецу страшное ругательство, поминая, как в старые добрые

времена, всех святых. Духовник вытаращил глаза: он не поверил ушам своим... но не

стал бранить ученика, а проглотил огорчение молча.

– Уж не хочешь ли и ты уйти? – спросил он кротко.– Ты только не беги. Лучше скажи

мне, я отпущу тебя с миром...

   Но ученик тут же опамятовался, встал на колени, попросил прощения и, целуя руки

Евтихию, поклялся, что он останется верен монастырю и возлюбит его за двоих.

   Евтихий поблагодарил бога и утешился: неверный бежал – тем легче ему будет.

Теперь блаженный не будет делить свои усилия, что до сих пор сильно задерживало

духовное развитие учеников. Ибо Думитру, тяжелодум и наглец, не понимал, отставал,

следил за мухами, ползающими по стене, и это заставляло блаженного всё время

возвращаться и подгонять его хлыстом учения. Теперь вся забота и рвение падали на

Георге.

– Хочешь, сын мой, обучаться грамоте?

– Если ваше преподобие считает это нужным...—смиренно ответил бородатый сын.

   И Евтихий стал обучать его буквам и мучить дни и ночи чтением по слогам Часослова.

Он всё больше привязывался к ученику. Рядом с ним Евтихий молодел, вспоминал

времена своего послушничества, откровения тех лет, и это наполняло его нежностью и

усердием, отчего чаяния его претворялись полнее, нежели от былых волнений и

терзаний.

   Стремление к совершенству, ревность о боге не призывали его более к борьбе над

чудовищем искушений. Все сосредоточилось теперь на усилии превратить разбойника

в монаха, похожего как две капли воды на Евтихия.

   Он зачаровывал разбойника рассказами.

– А знаешь, как я купался в Иордане? – спрашивал он.– Как раз в том месте, где

крестился Спаситель. И мне показалось тогда, что и для меня отверзлось небо.

   Георге слушал молча, а взгляд его блуждал далеко, где-то за головой учителя. Теперь

Евтихий осмеливался посвящать его в более глубокие тайны, говорил ему о силе

нашего духа, об огне, который скрывается в наших сердцах – неведомый и

остающийся втуне – и понапрасну расточается на грешные чувства.

– Однако если бы мы умели извлекать его из глубин и сосредоточивать в нашей

воле и молитвах, то с помощью этой тайной силы мы, подобно святым, совершали бы

чудеса, – говорил он.

   Однажды в сильный, жестокий мороз он обломил сосульку с крыши и дал её ученику.

– Держи её клещами, Георге, не дотрагивайся тёплой рукой.

   Ученик исполнил в точности. Блаженный приблизился и вперил в сосульку взгляд. Так

он смотрел не мигая, как бы весь сжавшись в комок воли, столько времени, сколько

нужно, чтобы десять раз повторить «Отче наш». Рука ученика начала затекать. И вдруг

там, на улице, на страшном морозе, с сосульки стали капать слезы и, капля за каплей,

лёд стал таять.

   Георге поднял глаза: под крышей на другой стрехе ещё одна сосулька продолжала

висеть, твёрдая, как стекло.

– Вот так, сын мой, следует применять внутренний огонь наших страстей.

Растапливать с их помощью лёд сердца, превращая его в любовь к добродетели и

господу богу.

   В конце января снова пришёл срок ехать за жалованьем монахам и за деньгами на

другие монастырские нужды. Евтихий решил ехать в Бухарест в сопровождении одного

лишь брата Георге. Игумен всячески выказывал своё неодобрение, но блаженный

притворился, что и не заметил:

– Запряги коней в бричку, Георге, а то через лес не проберемся – съедят волки.

– А мы никого не возьмем больше, отец Евтихий?

– Нет, поедем вдвоем, только мы с тобой, ты будешь править лошадьми, а я —

читать вслух молитвы.

   На другой день они вернулись. И Евтихий положил игумену на колени кошель, полный

золота. Это напомнило ему, что для путешествий, к которым он готовился, нужны

деньги, в особенности золото, ценившееся превыше всего.

   С тех пор Евтихий и его ученик стали всё чаще разглядывать свою змею, заметили,

куда она вползает и откуда выползает, с какими именно знаками появляется, уж не

приносит ли она на голове или на хвосте ниточку золота из гнезда, где она прячется?

Ибо постоянно тварь кралась к келье игумена и там исчезала. Евтихий раскрыл

причину: настоятель держал в сундуках груды золота, на которые не только что

церковь – целую лавру можно построить.

– Но, с другой стороны, золото губит людей,– замял этот разговор блаженный, глядя

на ученика.– Если будет нужда, мы пойдем пешком, подобно апостолам; корабли

обычно берут странников и бесплатно.

   На святого Георгия отец Евтихий решил постричь сына в монахи окончательно. Не

знал он только, какое дать ему имя. И колебался между Геронтием, Геннадием и

Германом. Потом выбрал имя Гедеона, великого судьи Израилева и мужа, угодного

господу. Он с волнением ожидал этого события, как высокой ступени на трудном пути

восхождения обоих, учителя и ученика, к спасению. Он был безжалостен и не избегал

тяжких испытаний приготовления: бессонных ночей, полного поста, мучений и молитв,

которыми истязал и себя и ученика.

– После этого мы отправимся сперва на Святую гору, куда дойти легче; потом в

Иерусалим, а затем двинемся в пустыню Египта, где нашли себе пристанище отцы

наши Антоний, Макарий и Пахомий. Стар я становлюсь и не хочу оставить свои кости

здесь, во Власии, гнить рядом с костями игумена. Ты похоронишь меня рядом с ними в

песках, освященных их шагами. И быть может, ты сам обоснуешься там,– говорил он

просительно.

   Георге загадочно улыбался, и мысли его были далеко.

   Но игумен не разрешил постриг ученика.

– Слишком рано, отец Евтихий, для этого он ещё не созрел: сколько времени он

проходит послух?

– Почти девять месяцев, ваше высокопреподобие.

– Вот видишь, даже меньше, чем находится плод во чреве матери. А это взрослый

человек и к тому же разбойник.

– Ну и что ж? – вопросительно поднял брови Евтихий.

– Значит, он должен ещё побыть во чреве твоего послуха по меньшей мере в девять раз

больше. Иначе получится выкидыш.

– Какое отношение имеет женская утроба к благодати и духовному спасению? —

рассердился Евтихий.

– Очень даже имеет... потому что это тоже рождение, как говорит господь в Евангелии:

«Если вы не возродитесь вновь» и так далее...

– Это ошибочное толкование вашего высокопреподобия,– возмутился Евтихий.—

Разбойнику, которому бог разверз небеса и которого взял в рай, надо было всего лишь

одно мгновение, дабы покаяться.

– А ты что, Спаситель? – гневался игумен.

– Нет,– сердился порицаемый.– Но и мы идем следом за ним. И не дал ли он нам,

своим апостолам, власть соединять и разъединять землю, и небо, и все, что мы найдем

нужным?

– С тобой не сговоришься,– нахмурился игумен.– Теперь ты произвёл себя в

апостолы!.. Вот тебе моё решение: ты хорошо знаешь, что не слишком держишься за

мой монастырь. Ты здесь только добровольный гость. Твой дом – у митрополита, где

ты принял постриг. Отправляйся туда и попроси разрешения. Или ещё лучше: пусть

твой ученик пострижется там, ибо для вас обоих это родной дом.

   Евтихий уже не гневался. Напротив, он возрадовался.

– Все это козни сатаны. Это он ставит препятствия. Рогатый не хочет добром

выпускать из своих когтей душу Георге... Но я одолею и на этот раз.

   И он предстал перед митрополитом, держа за руку свою живую жалобу – Георге.

– Нет, вы только послушайте, – разъярился митрополит.– Отнеси этому дураку

от меня приказ постричь его. Если не подчинится, я сниму с него игуменский сан и

сошлю в лес, в скит Баламуки.

   И он послал указ, чтобы воля блаженного Евтихия выполнялась в точности и

беспрекословно. Игумену делать было нечего, и он подчинился.

   Между тем у весны окрепли крылья. Великий пост уже кончался. Пасха в тот год была

поздняя, после Георгия Победоносца. Кукушка в полнолистном лесу уже выкрикивала

своё имя. В небесах белыми косынками колыхались аисты. Пролетали, жалуясь,

журавли. Под крышами келий хозяйничали ласточки... И тёплый ветерок дул с юга, где,

по словам отца Евтихия, простиралось то синее море, которое опоясывает стан земли...

   Однажды утром, когда блаженный вместе с учеником отправлялись в церковь, кукушка

прокуковала трижды как раз за его кельей.

– Кукушка прокуковала у нас за спиной,– заметил Евтихий.

   Георге только навострил уши.

   В полдень кукушка прокуковала снова, как раз когда они с мисками отправлялись за

едою. Но у ученика вдруг схватило живот, и он ушёл в кустарник, где обыкновенно

справлял нужду... Евтихий ждал. Ученик не задержался, а вернувшись, спокойно

принялся за дело. Птица замолчала.

   Монахи готовились встретить молитвами, псалмами и хвалами господу богу праздник

Георгия Победоносца. Сердце блаженного учащённо билось. Завтра ученик, которого

вверил ему бог, будет отцом Гедеоном, монахом.

   После ранней обедни он благословил его отдохнуть с тем, чтобы на другой день тот

был бодр и силён. Сам он положил голову на жёсткое изголовье и впал в мучительное

оцепенение, как человек, у которого на душе тяжкая забота. Так продремал он

примерно час, в течение которого ему показалось – или приснилось – будто

скрипнуло окно соседней кельи. Потом его стал мучить кошмар: два существа с

чёрными лицами наклонились, чтобы задушить его. «Бесы»,– подумал он и напрягся,

дабы вырваться из когтей страшного сна. Он вскочил. Привидения окружали его со

всех сторон. Жестокое искушение, какого давно уж он не испытывал, надвинулось на

него как-то вдруг, и все грехи, начиная с Валенцы, его обступили. Он забыл об

ученике и о постриге.

   Он был застигнут врасплох, у него перехватило дыхание, и всё же по привычке

он вынул свой молоток, схватил таз и, подстрекаемый кольцом теснивших его

чертей, выскочил во двор и ударил в набат. Ученику был заранее дан приказ в

подобных случаях не двигаться. С большим трудом Евтихию удалось отогнать

свору нечистых к келье игумена, где бесы и исчезли под левым окном... Была еще

ночь, но вдали, как сквозь полотно, просвечивал утренний туман. Он поднял

глаза: окно было распахнуто и двое чертей висели там, в узком проёме. Блаженный

помахал перед ними молотком. Увидев, что им угрожают, черти спрыгнули вниз,

будто собираясь на него кинуться. Евтихий наклонился, вынул пистолеты. И бесы

отступили – они повернули к нему спины и бросились прочь. Но разозлённый

Евтихий выстрелил им вслед... Это тотчас же его успокоило – он вернулся в келью и,

обессиленный, уснул...

   На другой день – праздник Георгия Победоносца: в церкви зажжены все свечи, братия

в полном составе, служба – в самом разгаре. Ждали только игумена, который

запаздывал.

– Должно быть, неважно себя чувствует,– сказал кто-то.

– У него поясница болела, – подтвердил брат милосердия.– Он призвал меня

вчера вечером, я растирал его спиртом.

   Игумен выражал желание немного задержаться. Но такого опоздания не ждали.

– Я поднимусь с братом милосердия, и мы посмотрим, что случилось,– предложил

один монах,– чтобы не потревожить архиерея, который спит в задней келье.

   Монахи поднялись на лестницу, толкнули переднюю дверь – закрыта. Спустились,

обогнули здание: задняя дверь тоже заперта. Стучали, кричали, трясли щеколду: