Текст книги "Монастырские утехи"

Автор книги: Василе Войкулеску

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

то по-русски, то по-татарски о пропавшем белом жеребце, горячем и диком, другого такого на

всей земле не сыщешь. Сетовал он на то, что нет у него куска уздечки, обломка подковы или

стремени, чтоб предъявить их как доказательства потерявшего его хозяина, дабы ему поверили

и наставили на след конокрада.

   Усатые казаки слушали его и удивлённо поднимали брови. Татары, с глазами за решеткой

длинных, как у турчанок, ресниц, принимали его ласково и провожали из аула в аул, потчуя

водкой и кумысом.

   И сказ о легендарном жеребце, точно ветер, донесся до Кубани, где томился хозяин этого чуда,

который, едва о том заслышав, ураганом пролетел десятки верст навстречу чужестранцу,

принесшему весть о его Мураде, отпрыске той самой белой кобылицы, на которой Магомет

въехал в рай.

   К ильину дню священник воротился в сопровождении рослого русского мастерового, не

молодого и не старого, в голубой рубахе, приплюснутой кепке с маленьким козырьком, в

шароварах с напуском поверх коротких, ниже колен, сапог. Тот прибыл опоясанный разными

ремешками, шнурками, верёвками, на которых висел весь его инструмент: ножи и ножички,

шила и иглы, крючки, рогатки и полированные палочки для холощения жеребцов.

   Русский явился к боярину, но тот отложил холощение двухлетних и трёхлетних жеребчиков,

потому что стояла жара. Впрочем, ему разрешено было оставаться при боярском дворе до весны,

когда погода будет благоприятствовать.

   Русский между тем отправился бродить по деревням. Были там и кабаны для оскопления, и

бычки для холощения, и запаленные лошади, и засёкшиеся упряжные, и овцы, страдавшие

сибирской язвой; он все науки превзошёл и лекарства имел от любой болезни. Иной раз помогал

ему поп – тот служил толмачом и зарабатывал на этом кой-какие деньжата. Достойный человек

был этот русский. Выпить любил, но вёл себя весьма уважительно. Одна водилась за ним

слабость, от неё день и ночь не мог бедняга избавиться: бесперечь насвистывал он казачью

песенку. Где бы ни появился – в деревне, в хлеву, на ниве,– где бы ни проходил – мимо двора,

мимо гумна, по городу или по чисту полю,– везде, куда б его ни занесло, он знай себе

насвистывает. А потом стоит и прислушивается, нет ли отклика. Однажды выбил плечом дверь

постройки, откуда помнилось ему в ответ ржание.

   Так, позвякивая инструментами и насвистывая свою песню, странствовал он – один и с попом

вместе – по всем ярмаркам, большим и малым. Не было теперь для них ни одного нехоженого

города, ни одной неизведанной вотчины, ни одного обойдённого табуна. Длинные, просторные

дни, пропитанные синью, провели они в дороге. Исходили вдоль и поперек весь Бэрэган,

проплыли вверх и вниз по всем рекам, обшарили прибрежные пещеры, землянки, лачуги

Власии. Порою снова возвращались на Яломицу, там делали привал, а потом спускались в

Галац. Спали на нивах под присмотром звёзд, и огромная кобза поля стрекотала над их

головой; умывались росою, а пили дикое молоко недозрелой кукурузы... Так протянули они

нити, заткали основу, завязали связи, сплели новые неводы, зачинили износившиеся сети в

старых притонах и новых, к которым едва пробрались. Ничего!.. Одно только всплыло: якобы

найден был когда-то где-то на обрыве труп приземистого человека и рядом павшая белая лошадь.

Стало быть, выходило, будто Амоашей покинул видимый и слышимый мир. Только ведь поверили

этому одни дураки и ещё те, кто не точил на него зубы. Русский с попом понеслись к тому месту

во весь дух. Прискакали – никто ничего не видел. Слышать слышали, только это не здесь... И

труп человека с падшим белым конём растворялся, стоило к нему приблизиться, точно призрак,

вставший из мёртвой воды. А потом снова маячил на горизонте.

   Но это не отвратило ни попа от его упорства, ни казака от его посвиста.

   Созрели арбузы... Уже олень справил свою нужду в воде, и преображение сзывало толпы

купцов, барышников и воров на другие прославленные ярмарки страны.

   Эгон злился, но всё ещё ждал. А графиню так это задело за живое, что она житья ему не давала; в

конце концов терпение его лопнуло, и он порешил перейти горы и смешаться с ярмарочной

толпой, дабы напасть на след неверного товарища и его проучить. Изменив обличье и одежды,

Эгон с графиней и их прихлебатели пробрались через перевал Бузэу к сердцу Валахии, гоня

табун венгерских лошадей. Потом они скрылись в притонах, где их встречали земными

поклонами, но смотрели за ними в оба.

   Лазутчики сообщили попу об этом немедля, и святой отец посторонился, освободив венгру

дорогу для расправы над Амоашеем. Но за каждым шагом Эгона шпионили. А батюшка

занялся другими делами.

   По рассуждению священника, Амоашей, видно, порвал со всеми старыми друзьями и завёл

новых. Так легче поверят, будто он умер. Только одного подозревал поп, что, возможно, у него

есть сведения о конокраде. Старого его выученика и сотоварища по воровским подвигам —

Скороамбэ из Волчьей Долины, того самого, что помогал Амоашею в последней его краже.

   Поп тут же сообщил Скороамбэ, что хочет встретиться. Тот прикинулся дурачком. Тогда

священник, оставив русского, подвязал полы рясы к поясу, сел верхом на кобылу, и к вечеру

его горбатая, усталая фигура появилась перед воротами Скороамбэ. Постучал; свора псов со

страшным гамом кинулась на него, готовая растерзать на куски. Вышла жена Скороамбэ. В

оглушительном шуме священник едва разобрал из её ответов, что хозяина нет дома... Вот уж

почти месяц, как он уехал, и где теперь – неизвестно.

   Святой отец попросил пристанища – дескать, ночь застигла его в пути. Женщина, скряга,

приютить его отказалась, кивая на то, что, мол, хворает ребёнок – горло у него саднит.

Даже ворота не приоткрыла и не подала страннику глотка воды, а быстро вернулась в дом,

оставив его с разъярёнными псами.

   Священник взял лошадь под уздцы и потащился прочь, а сам всё оглядывался. На другом конце

села он тайком зашёл к одним добрым людям, и они не знали, как лучше приветить этого слугу

господа бога.

   И тут, слово за слово, узнал он, что Скороамбэ дома, но прячется. Подучил жену

отвечать так, потому что боится всех и каждого – как бы не украли его великолепную кобылу,

которая ему дороже жизни. Так и спит в конюшне. Из-за неё-то у него во дворе и свора собак

беснуется. Ночью чуть что – Скороамбэ из дому и палец на курок.

   Священник переспал на крыльце, поднялся с петухами, тайком вернулся к дому, откуда был

изгнан, и устроил около него засаду. Прошло немного времени – дверь конюшни заскрипела,

и оттуда вышел человек с ведром набрать воды в колодце. Священник окликнул его по имени.

Деваться некуда – Скороамбэ пойман был с поличным. Пришлось хоть к изгороди подойти.

Старик осведомился о его здоровье, о делах и попросил выгодно распродать скот.

   Человек ответил коротко – мол, ему некогда. Он только что вернулся и должен сегодня же

опять ехать по делам.

– Веду продавать кобылу,– торопливо добавил он.

– Правильно делаешь,—подхватил поп.—Ведь вся деревня с неё глаз не сводит. Поперёк горла

она им. Будто других лошадей нету...

   Скороамбэ пожал плечами.

– На днях,– продолжал поп,– я тайно встретился с Амоашеем.

– С Амоашеем? – разинул рот конокрад.– Быть того не может!

– Почему ж не может быть?

   Скороамбэ не ответил.

– Он не зря приехал,– улыбнулся поп.– Я ему пригоршню монет в шапку насыпал.

   Конокрад молчал.

– Всё о Маргиломановом скакуне хлопочет. Про тебя тоже шла речь. Такой же он

завистник и жмот остался, наш друг-то.

   Скороамбэ навострил уши.

– Убивается, что тебе кобылу подарил,– добавил поп.– Товар что надо! Не сегодня-

завтра ночью сведёт он её. Так я думаю, очень уж глаза у него горели, когда о ней речь повел.

Не забывает её.

   Так, вонзив Скороамбэ нож в самое сердце, батюшка удалился.

   Наутро в Волчьей Долине поднялась паника. Деревня гудела, как растревоженный улей. На

кладбище увидели свежую могилу, а между тем вот уж несколько месяцев не слышно было,

чтобы кто-нибудь умирал, да и похорон-то не было. Должно, какие чужаки оставили в этом

селе своего покойника. Кто знает, может, даже, это убийца скрыл следы преступления... Только

убитый не спал спокойно в своей могиле, но, оборотясь привидением, стучал засохшими

костяшками рук в окна к добрым людям.

   Женщины запирали детишек в домах, и с наступлением темноты село вымирало. Люди в страхе

перед привидением задвигали все засовы. Помани их золотом, и то не открыли бы. Дверные

петли натирали чесноком, смоченным в святой воде, рамы кропили базиликом. В окнах

выставляли иконы, и около них день и ночь горели свечи.

   На четвертую ночь, в самый разгар страхов, когда собаки – круглые сутки начеку – с лаем

кидались на прохожих (правда, тут же замолкали), у дверей Скороамбэвой конюшни раздался

грохот. Из конюшни слышалось лишь храпение кобылицы. Новый грохот, ещё более

оглушительный, и третий раз – даже дверь заплясала, вот-вот соскочит с петель,– тут уж сам

хозяин зашевелился. В щёлке двери показался грозный Скороамбэ с ружьём на плече. Но...

крик застрял у него в глотке, и он упал как подкошенный. Перед ним развевались белые

одежды привидения: голый череп с глубокими глазницами сидел на костяшках шеи, от неё шли

рядами белые ребра, они напоминали позументы на дырявой грудной клетке, которая

опиралась на раскоряченные ноги этого уродливого, оскалившегося скелета. Наутро Скороамбэ

так и нашли на пороге – без чувств; он лежал на ружье с бессильно раскинутыми руками.

Хорошо ещё, что ружьё не разрядилось. Конюшня была пуста, кобылы и след простыл. А

собаки так и не справились с мозговыми костями, такие нарочно им кинули, чтобы грызть их не

перегрызть.

   Всё село отправилось выкапывать мертвеца и вбивать привидению кол в сердце... Только

оказалось, что вовсе это не могила, а просто холм взрыхлённой земли, под которым нашли

дохлого петуха. Но тут и прогулки привидения прекратились.

   Скороамбэ долго покою не давала мысль о привидении. Он в беспамятстве, как в тифу,

пролежал несколько дней, пока снова не явился старый священник, не помазал его лампадным

маслом, не прочел над ним молитву и тем не поставил его на ноги...

   С трудом убедили Скороамбэ, что это было не привидение, а хитрости Амоашея, который

давно задумал свести со двора кобылу... Только ему могли прийти в голову эдакие проделки.

Если всё не так, если привидение было настоящим, то что общего между ним и кобылой?

На исповеди Скороамбэ признался, что с той самой ночи, как они расстались после кражи

скакуна, не видел больше Амоашея и не знал, где тот скрывается. Но он поклялся на кресте и

на Евангелии, что непременно разыщет его хоть в змеиной норе и теперь-то уж выдаст, дабы

отомстить за причинённый убыток и за злую шутку.

   Священник наставил его при встрече прикинуться, будто он не знает, кто свёл у него со двора

любимицу. И обманно притвориться, что пришёл к нему пожаловаться на вора и попросить

совета. И даже бросить подозрение в краже кобылы на него, на священника, чтобы тем самым

войти в доверие к конокраду. А Скороамбэ, осатанев от гнева, обещал, что так оно и будет.

   Со всех сторон ловцы надвигались теперь на Амоашея, и против него расставлены были четыре

сети:

   Эгон с графиней – об этих его тут же предупредили, и за ними он шпионил через людей из

шайки самого венгра;

   священник и русский – зачем последний был нужен, Амоашей не слишком понимал. Тут он

больше всего боялся подвоха;

   Маргиломан со своими шпионами да с прихвостнями властей. Эти ничуть не тревожили;

   и, наконец, Скороамбэ, о беде которого он уже знал, но о вражде которого не догадывался.

   Ловцы действовали вслепую, наугад, и он оставался среди них невидимый и недостижимый.

Будь у конокрада любовница, им было бы легче – всё-таки в руках нить. А тут – никакой

зацепки. Говорили, ему по сердцу молодые кобылки, которых он тщательно себе отбирает.

Будто в год меняет он их по две. Конокрад посмеивался, когда слышал это, но не отнекивался,

пускай люди верят. Ему это на руку. Оно даже безопаснее.

   Так как Эгон зарвался и, мало того, что не уезжал, но и подобрался близко к одной из его берлог,

Амоашей потребовал, чтобы венгр утихомирился. Но тот упорствовал, и Амоашей решил его

проучить.

   Однажды утром лудильщик, перепачканный сажей и обвешанный гроздью кастрюль, вошёл во

двор префектуры Бузэу; посуда звенела у него за спиной, как колокола собора, а сам он кричал

во всё горло: «Лудим кастрюли!..» К нему тотчас же спустился сам исправник Мардаре, и они

торговались, как цыгане, битый час, пока не договорились о полуде медной посуды.

   Прошло ещё немного времени, и один из людей Эгона привёз венгру весть, будто видел, как

Амоашей ввёл белую лошадь в конюшню заброшенного имения на окраине деревни Падина.

Эгон подкрутил бравые усы, собрал свиту и, не медля отправившись к имению, устроил засаду

за холмом у деревни. Оттуда он через подзорную трубу принялся разведывать, что творится в

конюшне.

   К вечеру он разглядел в трубу белого коня, взметнувшегося на дыбы, и какого-то человека,

который его едва сдерживал. Мелькнули как молния и исчезли. Коня и человека поглотила

конюшня. Но Эгон взвыл от радости. С трудом дождался он ночи и дал своим команду скакать к

конюшне, зажатой кольцом скотных дворов. Он сам первым перемахнул через стену, а за ним

остальные, точно привидения, окружили конюшню. Прислушались, потом Эгон подтянулся до

окна и, согнувшись, чтобы спрыгнуть внутрь, упал в объятия верзилы, который подстерегал

его. И вдруг из конюшни, со двора, изо всех углов откуда ни возьмись толпою хлынула стража

во главе с исправником; они схватили конокрадов, крепко-накрепко связали их и отправили в

погреб. Так гордец Эгон вместе с полюбовницей и всеми своими людьми попал в капкан,

расставленный без труда валахом. Хитрости потоньше конокрад хранил для священника. Скрутив

венгра, он лишь потирал руки. На попа же облизывался, как на лакомство.

   Весть о провале Эгона тут же разнеслась среди конокрадов. Теперь священнику опять открылась

дорога. Он хоть знал, с какой стороны ему грозит большая опасность. Значит, надо беречься

властей и Амоашея... Священник призвал на совет Скороамбэ. Венгр, дурак, решил, что перед

ним скакун с Амоашеем. Он и не понял, что всё это был обман, что и лошадь и человек —

приманки. Но это доказывало, что конокрад близко, что он работает потайно и бьёт сильно и

наверняка. Следовало быть осторожнее.

   Скороамбэ опорожнил мешок с донесениями... С конокрадом он встретился в Галаце. Они

удалились в трактир, где Амоашей хотел напоить его, чтобы вытянуть из него сведения о

священнике и других старых его товарищах, а особливо – о русском. Скороамбэ притворился

пьяным и пошёл нести всякую околесицу. А когда речь зашла о краже коня, то изложил свои

подозрения по поводу батюшки. Тут Амоашей якобы засмеялся своим заливистым смехом и

сказал:

– Куда ему, замухрышке, ни в жизнь он такого не сделает... И никогда ему не додуматься до

этой затеи с привидением. Тут видна рука человека храброго и хитрого... Скорей всего, это

Эгон, посланный своими людьми. Или я, а? Ты меня не подозреваешь?

   Тут он будто снова улыбнулся Скороамбэ.

   И, расплатившись, тотчас же исчез – как наваждение. Позже Скороамбэ признал Амоашея в

хромом чернеце, в меднике с кастрюлями за спиной. Но выслеживал издали, чтобы конокрад не

распознал его, иначе лежать ему в сырой земле!..

– Где он? – алчно выспрашивал поп.

   Всё в Галаце. Посему он тотчас же заподозрил, что если конокрад вертится там, то уж, без

сомнения, у него с Яни на дороге назначены встречи... И уж конечно, по поводу скакуна.

Стало быть, и конокраду прискучило жить под таким надзором и захотелось его избегнуть и от

заботы избавиться.

   Священник, довольный, поддакивал.

   И Скороамбэ рассказал священнику, какие предпринял меры. Прежде всего заслал в

помощники конюха к Яни своего человека, серого, ничем не приметного парнишку, который

притворился дурачком. Он состоял при лошадиных хвостах, блюдя их чистоту, и прислуживал

за столом батракам стоя, точно боярам. Водку таскал им целыми ведрами. Ему дан наказ

смотреть во все глаза и в особенности слушать во все уши.

   Скороамбэ, подвязав седую бороду и волосы, подобрав благопристойную валашскую одежду,

снарядил телегу, запряжённую двумя молодыми бычками, погрузил на неё бочку цуйки и

полный бочонок уксуса и пригнал всё это к конюшне Яни. День и ночь сидел он там в своей

крытой телеге, набитой сеном, и, как паук, плел паутину вокруг тех, кто входил и выходил из

конюшни.

– Жду, что мне попадётся монах или медник... Вот и жалко терять здесь время,– заключил

Скороамбэ и поспешно вышел, пообещав подавать вести.

   Оставшись один, священник надолго задумался. И решил: нечего ждать от других известий.

   Давно миновала Малая Пречистая. Священник – теперь прямой, как свеча, в одежде

липованина, метёлка бороды подстрижена и подкрашена в золотисто-жёлтый цвет, за спиной

сеть – смешался с толпой бродяг и рыбаков Галаца. Ночи проводил он в землянке, скрытой в

полях созревающей кукурузы, волны которой с трёх сторон наступали на город, готовые

поглотить его.

   Там, растянувшись на земле и подложив руки под голову, он глядел в небо – как кружатся в

хороводе звёзды, и задремывал поздно, завидуя сну казака, забившемуся, вроде барсука, в

землянку.

   Утром и вечером он держал путь к телеге валаха, где не спеша выкушивал стопочку водки или

наполнял штоф сливовым уксусом для мамалыги с варёной рыбой.

   От эдаких мучений и от ожидания его одолела болотная лихорадка и трясло каждые два дня с

такой силой, что зубы у него стучали, как костяное било. Он дрожал мелким бесом, но думал о

том, что все его страдания окупятся сполна.

   Скороамбэ напал на след Амоашея. Парнишка из конюшни выведал, что там втайне готовятся

принять дорогую лошадь. Петля затягивалась. Однажды ночью, когда подвыпивший казак в

сотый раз объяснял, как он вырастил Мурада – холил и лелеял его больше, чем царевича во

дворце,– глядь: перед ним откуда ни возьмись Скороамбэ. Он узнал, что старший конюший

получил от Яни приказ подвести на заре к его крыльцу коляску в сопровождении двух

вооружённых конюхов верхами. Это поведал сам конюший батракам за стаканчиком цуйки:

ему, сказал он, грек открыл, что должен встретиться с одним купцом для покупки жеребца... Но

застенчивый купец не хотел вводить свой товар в город. Он просил разрешения встретиться за

городской чертой на скошенном кукурузном поле, у бывшего турецкого редута. Уговорились

быть там на восходе солнца. И чтобы конюший вместе с двумя верховыми попридержал купца,

если у того возникнут иные намерения.

   Из того, что сказал конюший – как это передал парнишка,– для Скороамбэ стало совершенно

ясно: конокрад уговорил грека принять коня вдали от людских глаз. У него не хватило

смелости привести скакуна в город даже ночью. Может быть, чувствовал слежку.

   С другой стороны, Яни не пошёл бы на сделку, кабы речь не шла о коне, по которому он

сохнет, то есть о белом Алкионе.

– А деньги? – вымолвил священник.

– Про это парнишка ничего не знал. Думаю, грек привезёт их.

– Но если по дороге его ограбят разбойники? – И батюшка, прикрыв один глаз, заговорщически

пожевал бороду.

– Тогда упустим жеребца, – возразил Скороамбэ.– А так захватим и коня, и грека, и

хозяйскую награду за голову Амоашея.

   Святой отец успокоился.

– Молодец, Скороамбэ... Ты весьма осмотрителен. А я в одних лошадях смыслю, в людях

же ошибаюсь,– закончил он, лукаво вздыхая.

   Но втайне подумывал, хорошо бы избавиться и от русского, и от боярина и, вырвав скакуна из

когтей конокрада, оставить его себе.

   После торопливого отъезда Скороамбэ священник всю ночь провёл как на угольях, терзаясь

тревожными мыслями. Мучительно пытался он себе представить, как встретятся грек с

конокрадом, и не мог. Кто кого надует?

   Он так и видел Яни в пролётке с мешком денег, зажатым в ногах. А Амоашей? Верхом на

жеребце или держа его под уздцы? И как его передаст? То есть как произойдет обмен? Грек

протянет конокраду деньги. Но как тот вручит греку лошадь? Ведь разбойник может, сидя

верхом, схватить деньги и дать дёру. Три скачка – и он уж далеко, а Яни остался с носом... До

Яни ему какое дело – он о себе думает. Значит, непременно нужно, чтобы конокрад вначале

спешился... И священник ужаснулся глупости грека.

   Но он всё возвращался к тому же. Может быть, грек, как человек осмотрительный, потребует,

чтобы до начала торга коня передали в руки его людей, и только потом отсчитает деньги. Здесь

поповские мысли окончательно смешались, и он просто не знал, как разрешить эту путаницу.

Но быть может, слуга удержит коня, невзирая на его норов?

   Батюшка поочередно влезал в шкуру каждого – то конокрада, то грека, мучительно пытаясь

предугадать их мысли, чтобы знать, как защищать их интересы в этом столкновении. Он

мысленно поучал их, какие меры должен принять каждый, дабы не быть обманутым и,

наоборот, провести другого. Потом, оставив их в покое, вернулся к себе и к русскому.

Предположим, что Яни купит скакуна. Как заполучить его у грека прямо там, на месте? Казак

поручился, что ему не понадобятся ни люди, ни оружие, ни даже петля. Только бы это оказался

его Мурад – казак у дьявола его вырвет, не то что у человека. А он как идиот... Послушался

этого дурня! Даже не задержал Скороамбэ... И всё – тут он себе признался – одна жадность.

Теперь он видел, какие совершил ошибки: грек уведёт у него добычу из-под носа. И ещё до

наступления темноты погрузит её на корабль и увезет в Стамбул. Что ещё может придумать

Маргиломан?

   И снова его охватила дрожь: а если конокрад знает, что за ним идут по пятам? И сам напал на

их след? Может, даже через Скороамбэ, может, тот подкуплен? И, стакнувшись с Яни,

расставил ему капкан, как Эгону? В конце концов, в сделке между греком и конокрадом нет

ничего удивительного. Один берет деньги, другой – скакуна. Если Яни продаст конокрада

властям, то потеряет лошадь, та попадет тогда в руки боярину. Значит, ему нет смысла быть

нечестным. Амоашею, таким образом, нужно избавиться от скакуна, который поработил его, и

снова выйти на белый свет – к новым делам и наживе. Между ними стоял единственный

недруг – он, священник... Может, они сговорились его уничтожить! До самого рассвета

батюшка не сомкнул глаз – так мучали его тревожные мысли. На заре он порядком помаялся,

пока очухался казак, который спал как убитый...

   Рассвет застал попа с русским в высокой и густой, как завеса, кукурузе; и вдруг они увидели

коляску грека: убранная с истинно восточной роскошью в золото и пурпур, она въезжала в

район укреплений. На козлах, кроме кучера, сидел конюший, а два гайдамака с карабинами

скакали по обе стороны.

   Немного погодя зашуршала кукуруза и с противоположной стороны выскочил на белом коне

Амоашей, держа рядом на поводке другую лошадь. Поп подтолкнул локтем русского – мол,

что это? Русский вытаращил глаза. Он ожидал, что его любимец переменился. Такого он и не

мог себе представить. Конокрад не посмел коснуться коня. Не решился осквернить его красоту.

Свет играл на его гордой белизне, как на мраморе. Не долго думая русский засвистел своего

казачка, с которым обошёл – как со сказочной разрыв-травою – страну вдоль и поперек.

   Белый жеребец под конокрадом вдруг остановился как вкопанный, навострил уши, задрожал и,

вытянув шею в направлении зова, ответил долгим ржанием. Он ждал, весь устремившись на

звук. Все повернули головы. Конокрад, заподозрив ловушку, схватил поводья зубами,

раскорячил ноги, вонзая шпоры, и потянулся за пистолетом. Но не успел его выхватить: из

кукурузы выскочил казак и одновременно послышался по-русски окрик: «Стой!» Конь застыл,

как белая скала, не сводя глаз с хозяина. Напрасно конокрад вонзал ему в бока шпоры. Теперь

ни одна сила в мире не могла сдвинуть его с места.

   Русский облегчённо вздохнул – словно гора с плеч – и выкрикнул новый приказ. Конь

вздрогнул. И прежде чем конокрад спешился, Мурад рухнул на землю, подмяв под себя левую

ногу всадника. Все, даже стоявшие далеко, слышали, как хрустнула кость.

   Ещё один приказ хозяина – и жеребец вскочил, оставив конокрада на земле.

   И тогда казак, обезумев от радости, крикнул: «Мурад!», а конь, словно желая обнять его, встал

на дыбы и устремился к нему. Священник позднее рассказывал, будто он видел у него на глазах

слезы. Прыжок – и русский оказался в седле. С быстротой молнии ринулся он на коляску и

вырвал мешок с деньгами из рук окаменевшего грека. И, залихватски выругавшись, прежде чем

кто-либо пришёл в себя, скрылся на востоке, поглощённый солнцем, в которое вошёл, как в

гигантское поле света. За ним оторопело бежала кобыла, которую привёл конокрад; она ржала

вслед исчезнувшему скакуну.