Текст книги "Монастырские утехи"

Автор книги: Василе Войкулеску

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Дошло до того, что и жабы прослышали о чудесном, взращённом в лесу мясе и тоже

его возжаждали. Мы об этом не знали и не приняли мер, пока однажды я не услышал

испуганный писк: большая глазастая жаба с жадностью схватила цыпленка и силилась

его проглотить, чудовищно разевая рот и раздувая зоб.

   Таким образом, питомник стал гигантским магнитом, но одновременно и огромным

капканом для всех живых существ, обитавших в воздухе, на земле и под землею; все

они роились вокруг него, подобно бабочкам, привлечённым светом, и приходили

умирать под огнем нашего оружия.

   На нескольких погонах луга я наблюдал отчаянную битву – скрещение аппетитов и

вожделений, сплетение жестокости и хитрости, атак и защит, борьбу не на жизнь, а на

смерть, и всё это было поучительно, как тысяча книг, собранных воедино.

   Не помню, говорил ли я, что в наших экспедициях в лес, как и в охране питомника, нам

помогал Симион? Правда, в охране больше действовал Азор, и о нём я должен еще

рассказать, ибо он играл важную роль в событии, о котором я только сейчас вспомнил

и намерен о нем повести речь.

   Азор – великолепная немецкая овчарка. Стройная, с широкой грудью, выступающей,

как подводная часть корабля, с подтянутым животом, сильными лапами и хвостом,

поднятым гордо, как трофей, и слегка, как полагается, закрученным влево. С самого

первого дня я, пытаясь завоевать его симпатии, попробовал играть с ним. Но собака,

хоть и молодая – всего трёх лет,– приняла меня холодно и смотрела на меня сверху

вниз, как бы говоря: «Будьте серьёзны, сударь».

   Я тут же понял, что это степенный и хорошо воспитанный пёс. Пёс благородный, у

которого стиль поведения соответствовал вкусу хозяина. Сказать, что Шарль был

высокомерен или чванлив? Упаси боже! Но он тем не менее всегда держал тебя на

расстоянии – своим молчанием, сдержанностью и вежливостью, которая

чувствовалась во всём. Он сознавал свою «породу» и старался сохранить её

неприкосновенность. Хороший друг, однако всегда холодноватый... И это меня

восхищало, потому что я сам против фамильярности даже между близкими друзьями.

Этим всё можно испортить. Шарлю нравились охота, одиночество, чтение, люди с

изысканными манерами. Он был сдержан, умерен и уравновешен во всем.

Обоняние у него было очень тонкое, и бледное лицо его кривилось, когда приближался

Симион, от которого разило чесноком и спиртом. Вот почему Шарль сам на примусе

готовил себе пищу. Он говорил, что все грязнухи, и не давал никому стелить свою

постель.

   Жену Симиона, которая приходила каждые два-три дня с кукурузой, молоком и сменой

белья, он не принимал в землянке. И даже не смотрел в её сторону. В питомник и то с

трудом её пускал. Говорил, что от неё дурно пахнет, что она воровка, что она крадёт

фазаньи яйца, что потерявшиеся ложку и нож она, должно быть, взяла себе.

Только я один не раз привечал её, беседовал с ней, шутил. Насколько угрюм и

необходителен был муж, настолько же оживлённой и привлекательной оказалась жена.

   Её нельзя было назвать красавицей или, пожалуй, и можно бы, кабы ей малость

пополнеть. Потому что худоба её была следствием недоедания и тяжкого житья.

Женщина прятала свои светлые кудри под синей косынкой; глаза у неё были

зелёные, широко расставленные, удлинённые, полоска бровей прочерчена прямо, без

изгиба и взгляд внимательный, немигающий; кожа бледная, но чистая, лицо

немного скуластое, тонкий прямой нос, острый подбородок и пухлый рот; когда она

смеялась, у неё приподнималась верхняя губа, что придавало её обычно печальному

лицу особое очарование.

   Фигурой же она хоть и была худощава, но изящна; полная, округлая грудь, маленькие

белые ноги, длинные и стройные. Платье на ней, всегда чистое, пахло свежестью и

сухими цветами. Я тщательно её рассматривал, сам того не замечая, не желая и не

стремясь к этому. У меня ведь были другие мысли и занятия. С утреннего кофе,

который Шарль приносил мне на заре и ставил на столик позади вольера, и до ужина в

землянке, после чего я, измученный, падал на кровать, я не знал отдыха. Закрываясь с

головой одеялом, я ожидал с минуты на минуту, что меня разбудят. Друг мой спал под

открытым небом насторожённо. Собака, не привязанная, спала во дворе. Слуга ложился

где-нибудь прямо на кожухе, готовый вскочить по первой тревоге.

   Надо сказать, Шарль никогда бы не разрешил отклонения от монашеских правил,

которым мы подчинялись. Он жил целомудренно, как схимник. Такой режим я принял

тотчас же и без большой жертвы. О женщинах у нас ни разу не заходила речь.

И собака, которая вела себя столь же достойно, как и её хозяин, не выказывала никаких

признаков легкомыслия или неблагоразумия, ни тени скуки и не помышляла о

бродяжничестве в поисках приключений. Весь день она подавала нам сигналы. Когда

она лаяла отрывисто, мы знали, что где-то поблизости сорока. Если она бегала,

производя большой шум,– значит, кружится ястреб. Коли приглушённо фыркала —

учуяла хорька. На лис она тоже реагировала по-особому. На змей и ежей заливалась

почти до хрипоты. Это было животное необычайно умное и понятливое. Ни на час она

не оставляла вверенного ей питомника.

   Однажды утром после дождя – дело было в начале августа – я нашёл петляющие

лисьи следы вокруг вольеров, Азор был спокоен. Я заставил его понюхать следы, я

тыкал его носом, но пес лишь вилял хвостом и весело лаял, как на старого знакомца.

Нам оставалось только удивиться и насторожиться. Пес весь день лежал, устало

положив морду на лапы. Я пощупал его нос. Тепловатый. Я решил, что он болен и дал

ему миску молока. Он к ней не притронулся. И вечером не показался... Я кликнул его.

Он не пришёл. Куда-то исчез. Два дня мы прождали его понапрасну. Он не появлялся.

Мы оба почувствовали тогда, особенно Шарль, такую боль утраты, будто потеряли

брата. Я высказал предположение, что пёс спрятался где-нибудь подальше, чтобы

умереть,– так обычно делают животные, почуя конец. Друг мой, который знал его

лучше, стоял на том, что Азор умер бы у его ног. Шарль боялся другого. Как бы не

пустился пёс на опасную охоту – на зубастого волка либо на другого зверя – и не

заплутался бы. Или не случилось бы с ним в лесу чего ещё хуже. Может, его убил

какой браконьер.

   На третий день вечером, когда вышла огромная луна, мы, закрыв на замки питомник,

отправились все втроём наугад обследовать лес. Это были величественные остатки

древней Власии: гордые кроны дубов, перемешанные с буком, ясенем и вязом. Среди

них виднелись и липы. То здесь, то там – непролазная чаща, заросли, звериные норы,

которые мы обшарили в поисках трупа Азора.

   К полуночи мы остановились на прекрасной поляне и простояли там долго: луна была в

зените. Вдруг послышался отдалённый лай. Шарль посвистел условным свистом, на

который пес всегда прибегал. Напрасно. Лай повторился... Мы устроили засаду. Луна,

стоявшая прямо над головой, изливала на нас свою пьянящую магию.

   Прошло немало времени, и вот на поляне появились два зверя. Они прыгали в траве;

впереди – Азор, он резвился как мог, а за ним, тонкая и боязливая, следовала его

рыжая подруга...

– Лиса! – закричал один из слушателей.

– Точно! Это была лиса,– подтвердил рассказчик.

– Такого не бывает! – бурно запротестовал кто-то.

– Чего? – спросил доктор.

– Собаки никогда не спариваются с лисами.

– А, собственно, почему? – вмешался раздражённо другой.– Есть обстоятельства,

когда...

– Вы слышали когда-нибудь, чтобы спаривались кошки с зайцами? – обрушился на них

четвертый.—

– Я...

– Невозможно! Мало ли что болтают в народе! – крикнул первый.—

Здравомыслящий человек не может утверждать ничего подобного.

Ну просто-напросто сука прибежала из деревни.

– Думайте, как знаете, но это была лиса,– стояли намертво противники.

   И начался спор – кто за, кто против лисы, а рассказчик, скрестив руки и презрительно

улыбаясь, ждал, когда всё затихнет.

   Наконец препирательство кончилось, и доктор по нашей просьбе продолжал рассказ.

– Было почти смешно видеть эту игру: степенный и серьёзный Азор, припав на

передние лапы, подскакивает, выделывает всяческие коленца, виляет хвостом, бегает

вокруг лисы, а она дичится и обороняется от его ласк.

   Симион вскинул ружьё. Но Шарль ударил его по рукам, и ружьё опустилось.

– Тс-с...– прошептал он укоризненно.

Симион был отправлен назад в питомник и, послушно подчинившись, ушёл на

цыпочках. А мы остались. Друг мой долго жадным взглядом наблюдал за любовными

играми зверей, завершившимися в конце концов спариванием. То была поистине

сказочная свадьба – луна над головой, деревья вокруг поляны и мы – свидетели и

гости.

   Всё вокруг источало запахи – запахи зрелости, предвещающие осень. Легкой грустью

веяло от деревьев, сбрасывавших порою увядший лист. Задумчивое дуновение ветра

нечаянно приносило шум из заглохших лесов и заснувших деревень, где бодрствовали

одни лишь любовники. И немое томление исходило от щекотавших наши лица,

набухших, никогда не кошенных трав, готовых стряхнуть с себя колосья, отягчённые

плодоносными семенами. Ото всего этого по телу пробегал какой-то озноб, какой-то

спазм, всё толкало к завершающему воплощению, без которого жизнь не имела бы

смысла.

   И друг мой никак не мог наглядеться, наслушаться, нанюхаться; странная улыбка

застыла на его губах, а глаза излучали дикий свет. Я решил, что он радуется счастью

собаки, и не трогал его, пока собака с лисой не углубились в лес. Тогда я вернул его к

действительности. Точнее, попытался, но мне это не удалось. Он был словно во хмелю

и даже слегка покачивался. На обратном пути он, обычно молчальник, проговорил всю

дорогу о мощной силе воспроизводства, о великом зачатии мира; он возносил гимны

любви, которая достигает полюсов и растапливает ненависть родов и рас, превращая

их, подобно алхимику, в любовь. Он защищал Азора, чьим вкусом – более чем

сомнительным – я выразил неудовольствие. И метал громы и молнии против

слуги, посмевшего поднять оружие; при этом он рассказал мне притчу из

«Метаморфоз» Овидия о каком-то юноше, которого покарала Афродита за то, что он

разлучил двух сплетённых змей. Я насилу успокоил его и уложил в постель. На другой

день он не произнёс ни слова и был упрямо сосредоточен, как воин накануне битвы.

Азор вернулся, но слуга посадил его на цепь, и пёс покорно дремал. Ведь он не спал

столько ночей.

   К обеду пришла жена Симиона. Шарль точно ждал её: кинулся встречать, как только она

появилась, просил зайти в вольер за курами, заставил осматривать гнёзда, проводил до

землянки, где дал чинить разорванную простыню, и, когда она собралась домой, прошёл

с ней несколько шагов по дороге. Уж не знаю почему, но всё это невольно напомнило

мне, как ластился к лисе Азор...

   Потом мой друг забрался в постель и пролежал на спине почти до самого вечера;

вечером же он встал и объявил, что немедленно отправляется в Бухарест на процесс, о

котором позабыл и который должен происходить как раз на следующий день. Напрасно

я пытался убедить его, чтобы он послал Симиона за бричкой. Ему, говорил он, известна

тропинка, которая более чем в половину сокращает путь и прямо лесом выводит к

вокзалу, где он будет в полночь, когда и отходит поезд. Фазаний питомник он оставлял

на моё попечение. Взяв с собой только ружьё да в карман несколько патронов, он исчез

в чаще.

   Я накормил с помощью Симиона и угомонил птиц, а потом собрался дать еду Азору.

Но собака порвала цепь и убежала.

   Нас обоих вдруг разобрала злость, тлевшая подспудно ещё с прошлой ночи и в

особенности после внезапного и непонятного отъезда Шарля. И не долго думая, по

молчаливому соглашению мы взяли карабины, дождались, пока луна взошла повыше, и

отправились по следу, оставленному волочившейся собачьей цепью. Вскоре мы его

потеряли, и я хотел вернуться. Но Симион твёрдо решил убить лису. И я с этим тут же

согласился. Тогда медленно, окольными путями, неуверенно двинулись мы в чащу

леса. И там блуждали несколько часов, обходя опушки, поляны, пересекая просеки,

пока, наконец, не добрались до лужайки, к которой лунный свет стекался как к пруду.

Я едва не заснул, как вдруг до моего слуха внезапно донесся шорох. Верно, лань. Или,

может, лиса... Мы навострили уши и всмотрелись. Из-под косматых деревьев лёгкими

шагами выбежала дичь... но нет, то был силуэт женщины. Теперь её хорошо видно.

Белая рубаха, как парус, плыла к середине поляны.

    С противоположной стороны от ствола отделился другой силуэт, тоже человек; он

бежал, вытянув руки, навстречу женщине. Это был Шарль. Луна освещала его лицо.

Женщина приникла к его груди. Он поцеловал её долгим поцелуем, потом схватил,

поднял вверх, как добычу, понес к дубу и упал в его тень, так и не разжав объятий.

Все это произошло за несколько мгновений. Когда я обернулся, Симион уже поднял

ружьё и целился. Я едва успел ударить по нему снизу; залп был долгий, дробь

посыпала дерево, под которым в экстазе метались любовники.

    В одно мгновение Шарль вскочил и выстрелил. Я успел всё же повалить Симиона и сам

броситься на землю. Подняв глаза, я увидел женщину, убегавшую подобно

привидению; слуга, который лежал рядом со мной, исчез...

    Я подбежал к Шарлю, крича, чтобы он не стрелял, что это я, доктор... Он прислонился

к дереву и смотрел на дым, всё ещё поднимавшийся от ружья.

    Я взял его за руки и, успокаивая, повёл домой. Он не сопротивлялся, но всю дорогу

городил какую-то ерунду; вынул из кармана бумажник и дал мне пачку денег по тысяче

лей, приказав тут же пойти в деревню и выкупить у Симиона жену: «Я дам ему,

сколько он скажет». Потом просил поехать в Бухарест и купить целое приданое – от

рубашки до бального платья. И всякие другие бредни...

    Я утихомирил его только сильным снотворным и холодными компрессами на голову,

которые часто сменял. Думаю, у него сделался – как бы это лучше выразить —

лунный удар...

– Что вы сказали? – переспросил я.

– Лунный удар... Его мозг попал под слишком сильное воздействие луны. Так же, как у

иных бывает солнечный удар, есть люди, чувствительные к значительно более

магнетическим лучам луны...

    Когда он успокоился, я повёл его в землянку, уложил на кровать, накрыл одеялом и

ушёл, удостоверившись, что он спит без задних ног. Караульный пост у землянки занял

я. Впрочем, мне всё равно было не до сна. Вскоре какая-то зеленоватая рябь, точно

вода, стала просачиваться за кулисы горизонта. Звёзды становились всё ближе и

больше, и Венера, с кулак величиной, поднялась на востоке, чтобы посмотреть на эту

феерию...

    Луна зашла.

    И мало-помалу тьма рассеялась – так в концентрированном растворе от нескольких

капель реактива выпадает осадок. Мир и вещи начали обретать плотность, оседать одна

за другой на дно, на землю – вначале верхушки деревьев, потом крыши вольеров, за

ними столбы, ограды, землянка, низкий кустарник вдали...

    Я вдруг решительно отогнал овладевшие мною видения и почти бегом бросился в

деревню. Я вышел из лесу, вброд перешёл Яломицу и побежал к дому Симиона. Было

совсем светло, и лучи солнца, которое ещё не появилось, торчали из-за горизонта,

точно шпаги.

    С бьющимся сердцем постучал я в ворота. Он вышел из-за дома. В руках его была коса.

Мы обменялись приветствиями, я заплатил ему жалованье за три месяца вперёд и

попросил вернуть взятое ружьё. Он молча принял деньги и вынес ружьё, в котором не

хватало двух патронов. Я оторопел и стал сбивчиво спрашивать его о жене. Он кликнул

её, и она тут же вышла, держа в одной руке веник. Завидев меня, она глянула мне

прямо в глаза. На лице у неё были синяки, а одно веко оплыло. Когда я собрался

уходить, то заметил свежую шкуру рыжей лисы, натянутую на заборе.

– Сюда и пошли пули,– заметил один из слушателей.

– Я тоже так подумал,– согласился рассказчик,– и облегчённо вздохнул. На обратном

пути я зашёл к леснику и попросил его прийти помочь нам, пока мы не найдем

работника, поскольку у Симиона много дома дел и он больше у нас служить не может.

Человек с радостью согласился, и мы с ним тут же двинулись в питомник.

    Когда мы пришли, тревога и суета были в самом разгаре. Птицы громогласно

требовали пищи и едва нас не съели. Азор вернулся и с новым рвением лаял на ястреба.

    Шарль по-прежнему спал в землянке.

    Проснувшись после полудня, он выглядел таким же невозмутимым и здоровым, как

прежде. И всё так же с достоинством, спокойно принялся за дела. У него не дрожала

рука, и он убивал всякий раз, как стрелял. Собака неукоснительно сидела на страже и

больше не убегала. Я с беспокойством ждал ночи. Шарль, как обычно, лёг спать под

открытым небом. На следующий день он проснулся первым, покормил птиц и принялся

обихаживать питомник.

    Я пробыл там, пока не началась охота, то есть ещё немногим больше недели, и мы не

проронили ни слова о случившемся, как будто ничего и не было. Иногда мне казалось,

что я видел всё это во сне.

    Пришло время, и мы расстались так же внезапно и спокойно, как встретились.

Потом уж виделись и вовсе редко... Я позаботился о том, чтобы не оставаться в

одиночестве на время мёртвого сезона.

– В конце концов, как же вы объясняете случай с вашим приятелем и всё это ночное

приключение? – спросил кто-то.

– Я не психолог и тем более не фрейдист,– извинился рассказчик.– И я не искал

объяснения тому, как вспыхнуло в Шарле человеческое чувство, победив все

условности.

    Что побудило его на этот мезальянс, на любовь к крестьянке, которую он до того

презирал,– влияние ли луны, или пример собаки, или долгое воздержание, на которое

он себя обрёк,– не хочу знать. Для меня его приключение было естественным; с

любым человеком, более легкомысленным, то есть нормальным, это могло случиться

гораздо раньше.

Только характер и идеи Шарля придали странный поворот этому в общем очень

банальному эпизоду.

Конечно, мой друг ничего не потерял в моих глазах. Да и Азор, который впоследствии

сделался так же холоден, благопристоен и серьёзен, как и до своего морганатического

брака,– закончил доктор Икс своё повествование.

ОСОБОЕ ПОРУЧЕНИЕ

В те времена я был одним из самых видных, может быть, единственным в своем роде

кинооператором страны. Я основал первую службу кинематографии при министерстве

внутренних дел и едва справлялся с заказами, которые получал от министра – начиная

от самых неприметных введений в должность и торжественных встреч и кончая

самыми дурацкими банкетами или другими проявлениями общественного тщеславия.

   Хотя наряду с многочисленными соперниками и конкурентами я подготовил себе и

несколько учеников, мне приходилось самому наблюдать за всей постановкой, в

особенности когда на сцене появлялись выдающиеся личности. Иначе было

рискованно. Кто-то выходил кривым или вдруг оказывался на втором плане, что могло

не только вызвать неудовольствие и упреки, но и сократить мой скромный заработок,

при помощи которого мне удавалось сохранить, несмотря на тысячу трудностей, свое

маленькое заведение, хотя многие считали его паразитическим. Но, будучи

энтузиастом, я радовался, что нашёл поле для своей кинематографической

деятельности в этих краях, и рыл носом землю, чтобы все остались довольны. Однако

нужны были новые, усовершенствованные аппараты, умелые помощники, а главное —

деньги. Ради этого я носился с премьер-министром как курица с яйцом – лишь бы он

одобрил мои притязания, которые другим казались безумными.

   Впрочем, он, видимо, меня ценил и почти что мне протежировал.

   Однажды я был срочно вызван в его кабинет. – Дорогой мой,– обратился он ко мне,

выгнав предварительно из комнаты всех посторонних.– Мне нужна ваша помощь в

одном крайне конфиденциальном деле.

   Он пригласил меня сесть.

   Разумеется, я продолжал стоять, вся моя фигура выражала преданность и напряжённое

ожидание, глазами я пожирал очки его превосходительства, огромные, как у лошади,

везущей погребальные дроги, в чёрных оглоблях оправы толщиной с палец.

– Мне нужен,– продолжал он весьма доверительно,– грандиозный фильм.

   Я напрягся, насколько был в силах, погрузившись в ещё более тягостное ожидание.

– Фильм,– произнёс он задумчиво,– фильм... о глухарях.

   Я изо всех сил держался, чтобы не вздрогнуть и таким образом не испортить своей

серьёзной мины.

– Мне это абсолютно необходимо, то есть, вы понимаете, конечно, стране, ради

международных связей для одной иностранной особы из высшего дипломатического

круга, которая обожает охоту на глухарей.

   Я отважился лишь ещё пуще вытаращить глаза...

– Понимаете, этот фильм, который вы будете снимать в горах, на натуре,

послужит приманкой, чтобы привезти эту особу к нам. Мы наверняка завоюем её на

нашу сторону. Успех, однако, зависит от вас.

   Плечи мои опустились под тяжестью огромной ответственности, которая на них легла,

но жестом я показал, что абсолютно уверен в успехе.

– Вы поняли? – повторил он настойчиво.

– Да, ваше превосходительство,– ответил я твёрдо, пытаясь поскорее прийти в себя и

вспомнить хотя бы, что такое глухари.

– Отправляйтесь немедленно. Я отдам все необходимые распоряжения.

   И он позвонил начальнику канцелярии, приказав ему безотлагательно договориться: с

министерством внутренних дел, чтобы оно дало указание префектам быть в моём

распоряжении; с директором железных дорог – обеспечить мне столько вагонов,

сколько потребуется... Я был подавлен.

– Ничего не жалейте, лишь бы получилось как можно лучше,– подбадривал он меня.

– Но относительно расходов, ваше превосходительство...

– Ах, да... Конечно, вам понадобятся деньги; Отправляйтесь в министерскую кассу и

возьмите под расписку. Сколько вам потребуется?

– Не могу знать,– ответил я смущённо,– я не подсчитывал...

– Это не должно помешать вам уехать как можно скорее. Возьмите в счёт приказа,

который выйдет позже, несколько тысяч лей... Наконец, если не хватит,

телеграфируйте, вышлем еще. На месте будет видно...

   И он обязал начальника канцелярии проводить меня до кассы, чтобы дать мне

«маленький аванс».

   Потом он отпустил меня, крепко пожав мою обмякшую руку.

Директор департамента охоты принял меня холоднее всех.

– Вы слишком легко согласились, и не знаю, как вы справитесь с этой задачей.

– А что было делать?

– Надо было сразу отказаться. Ну где я сейчас найду вам глухарей?

– Как где? – нервно произнес я.– Конечно, в горах!

– Разве вы не знаете, что сейчас конец мая?

– Знаю.

– Так откуда, чёрт подери, я их достану?!

– А разве эти глухари – перелётные? – спросил я наивно.

   Директор изумлённо уставился на меня:

– Вы даже этого не знаете? И беретесь снимать фильм?

– Так как же? – продолжал я, не теряя самообладания.– Улетают они или нет?

– Кто, сударь?

– Ваши глухари. Они, как бекасы, только пролетом или коренные жители?

   Эти вопросы обрушили на мою голову целую лекцию о «самой превосходной и

трудной охоте в Карпатах», как назвал её директор, и о поре любви (у птиц, не у

директора), которая уже прошла, и глухари рассеялись по лесным тайникам.

– Это ничего. Я отправлюсь за ними и их найду,– продолжал я бодриться.– Вы

только объясните мне, где они и кто может помочь найти их...

   Потом я отправился в министерство внутренних дел, где мне не чинили никаких

трудностей, после чего отбыл.

   И вот от начальника к начальнику, от префектуры к субпрефектуре, от примарии к

примарии – из рук в руки, поездом, на телеге, верхом я добрался до гор; моими

проводниками были знаменитые охотники, меня сопровождал помощник и

обслуживали шесть лесников в шляпах, украшенных веточками ели. Вся аппаратура и

тюки с продовольствием, навьюченные на горных лошадок, тряслись сзади. Я вёз с

собой два штатива, кинокамеры и кучу коробок с пленками. Я хотел во что бы то ни

стало быть на высоте возложенного на меня поручения. И мне не было дела, что горцы

дивились – какой скарб я тащу за собой?

   Глядя на бедных животных, которые пыхтели под тяжестью моих жестянок, я

спрашивал себя, что со всем этим буду делать... Но «на месте будет видно», тут же

подумал я, повторяя формулу его превосходительства.

   Мы поднимались по долине, плотно укутанной войлоком тумана. В Бухаресте было

почти лето. Здесь же мы застали конец упрямой зимы, с трудом отступавшей к

вершинам. Очевидно, я в слишком сильных выражениях обнаружил неудовольствие

тем, как враждебно меня принимают горы, потому что один из местных жителей

немедля поставил меня на место.

– Так ведь и у нас ещё недавно было солнце и хорошая погода,– сказал он и

поглядел на меня подозрительно, словно бы я привёз им всю эту мерзость.

   Я проглотил это и с тех пор поднимался молча, покорно следуя за группой проворных

горцев. На середине дороги мы погрузились в непроглядную тьму, глухой мрак,

плотный и удушливый, преградил нам путь. Мы принуждены были остановиться.

– Это зовется у нас мга,– пояснил с какой-то хозяйской гордостью один из

проводников.– Что поделаешь, у гор тоже свои привычки,– пытался он меня

утешить.– Но ничего, это пройдет!..

   Я впервые услышал про мгу – и всё это было совсем неутешительно; меня тревожило

не столько опоздание, сколько жестокий холод и гнусная сырость, проникавшая,

казалось, даже под кожу. Слепой туман вперемежку с клоками белого пара и

моросящим дождем, вдруг сменяющийся мелким градом, обступили нас со всех сторон

непроницаемой стеной. Невозможно было сделать и шагу, ни вперёд, ни назад, ни в

стороны – везде вас подстерегали пропасти. Мы были пленены более чем на два часа,

пока туман не поднялся ещё выше. Когда всё уже можно было разглядеть как сквозь

сито, мы двинулись в путь. Но тут потеряли дорогу и заплутались...

Мы уткнулись носом во что-то вроде стеклянных стен, высоких, до самого неба, глядя

на которые у нас кружилась голова. Счастье еще, что откуда-то взялся местный житель

и вывел нас по одному на свист, точно овец. Сквозь цепенящий туман человек маячил

перед нами гигантским призраком, и мы с трудом его угадывали.

   Его голос вёл нас, как колокольчики стада, пока мы не добрались до хорошей дороги;

тут он исчез.

   После долгих плутаний – я то скользил и падал, то меня вели под мышки, а иногда

тащили почти на закорках (верхом я ехать боялся), ночью мы добрались до

охотничьего домика на горе, славящейся своими глухарями, и я упал без сил.

   Здесь ужасная погода долго не унималась – вьюги, снег с ветром, задувавшим с сотни

сторон одновременно. Барометр неуклонно стоял на буре. После нескольких

потерянных дней охотники, поглядев на взъерошенные вершины, поспешили покинуть

меня. Без сомнения, я приносил несчастье! Со мною остались только лесники, с

которыми мне удалось объясниться. Они поняли, что я любой ценой должен

запечатлеть глухарей, а главное – снять их знаменитые свадебные игры. Но и они,

степенно улыбаясь из-под усов и указывая на мои аппараты, спрашивали:

– Вы что же это, барин, хотите с этими зверями подойти к глухарям?

   И объясняли мне, какие трудности испытывает даже закалённый охотник, столь же

ловкий и гибкий, как рысь или лисица, прежде чем подкрасться к этой самой чуткой и

подозрительной птице.

   Едва лишь тучи рассеялись и можно было двигаться, как я назначил операцию.

   И вот ни свет ни заря я ощупью плутаю по лесу, и ботинки мои чавкают от воды, а

брюки мокры по самые колени; передо мной между деревьями крадутся лесники,

прислушиваясь, не раздаётся ли знаменитое токование.

   Так несколько дней подряд мы, сонные и дрожащие, безрезультатно колесили по всей

округе вплоть до верхних лиственниц, что у полян, где мы установили незаряженные,

похожие на пушки аппараты. Кто-то один оставался держать бедных лошадей, чтобы те

не вздумали тронуть с места или заржать – надо было хватать их за морды и чуть не

душить. Постепенно лиловый свет заскользил сквозь плети елей, и блёклая заря

обиженно глянула на нас. День вставал сумрачный, сморщившись от холода, и нам

следовало возвращаться... Час глухариного тока снова миновал, и мы с жалостью

поглядели друг на друга – на мокрые носы и глаза, красные от бессонницы. Да что там

говорить! То ли из-за хмурой погоды, то ли срок свадьбы прошел, только глухарей

никакими силами не удавалось обнаружить.

   В конце концов мои сопровождающие – многие из них были взяты по принуждению,

– измученные и голодные, попросились домой: кто на службу, кто к своим

хозяйствам...

   Я отблагодарил их деньгами и отпустил с миром, как и своего помощника, тщедушного

юношу, которого разобрал такой насморк, что он ни на минуту не переставал чихать и

тем самым огорчал меня, поскольку мог спугнуть глухарей.

  Сам я упрямо решил остаться. Невозможно было обмануть доверие премьера.

   Добросердечные лесники отдали мне лошадь и покинули на другой стороне горы на

попечение пастухов, расположившихся здесь со стадом на летнем пастбище. И на

пороге утра, грязного, как щелочной раствор, я оказался один и провожал долгим

взглядом счастливцев, которые поспешно спускались к теплу, еде и отдыху.

   Стадо, державшееся у старой седловины, состояло более чем из ста коров и быков-

производителей. Днем оно бродило по горам в поисках пищи под присмотром

пастухов. Вечером же собиралось в поместительном загоне, огороженном березовыми

горбылями, которые сцепляли крепкие петли. Пастухи отдыхали в отсеке из плохо

пригнанных бревен; туда задувал ветер и ел глаза смолистый дым от очагов без труб,

на которых варилась в чугунных котелках мамалыга. Было среди них и несколько

женщин – одни помогали пастухам, другие пришли снизу со своими коровами.

   Люди приняли меня с недоумением, но благожелательно. Долго дивились на моё

«оружие», считая, что аппараты – нечто вроде пулеметов для охоты. А потом

изумились ещё более, когда узнали, на что они мне, в особенности когда услышали о

приказе начальства, приведшем меня в горы... Поскольку охота не была их профессией,

они долго советовались, что со мною делать. Глухарей там решительно не было. Один

из них говорил, будто дичь вроде бы водилась ниже, в болотах. Другой – будто она

улетела выше, к бурелому. Большинство же никогда её не встречали, сколько ни

бродили по ущельям.

   Чтобы разрешить это недоумение, один старый чабан предложил позвать Бодуна,

старосту всей лесной живности. Все равно тому нечего делать. Другие ополчились на

него: зачем приводить сюда этого негодяя? И разгорелась перебранка, в которой

приняли участие и женщины – они были на стороне неизвестного старосты и

восхваляли его сообразительность и ловкость.

   Несмотря на охватившую меня дремоту, я понял всё же, что в этих краях существовал

кто-то, кому нравилось жить на свободе и кого не касались законы и установления

общества. Он не был женат, но в доме его укрывались по три-четыре любовницы сразу,