Текст книги "Монастырские утехи"

Автор книги: Василе Войкулеску

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

   В зале монастырской гостиницы в подсвечниках тоже горели свечи, с руку толщиной.

При свете их две монашки ставили на стол самые дорогие приборы игуменьи,

полученные ею от дедов и прадедов. Две другие, обливаясь потом у горящей печки,

следили за тем, как жарятся гуси. И все вертелись волчком, выполняя приказания

Пелагии под присмотром одного из бандитов, который не сводил с них глаз и не

разрешал им ступить ни шагу в сторону.

   Когда поздно вечером в дверях объявился Чопалэ с мешком, набитым золотом и

драгоценностями, Пелагия вышла вперёд.

– Теперь пойдём поищем в доме игуменьи. Знаю я все её тайники, потому что

подглядывала за нею множество раз.

   Разбойник долго, испытующе смотрел на нее, его недоверие, хоть и глубоко

спрятанное, сказывалось в том, с какой медлительностью и каким трудом принимал он

решения.

– Ты со мной боишься? Тогда оставь до завтра,– произнесла Пелагия.—Я только дам

тебе план, и ты сам пойдешь.

– Совсем я не боюсь,– спокойно сказал Чопалэ.– Пошли...

– Девушки, поторопитесь с угощением,– приказала предательница и отправилась

с разбойником.

   Часом позже они возвратились с другим раздутым мешком драгоценностей и с

эмалированной серебряной курильницей, набитой золотыми.

– И всё-таки остался ещё один необследованный угол,– вздохнула Пелагия.—

Если хочешь, после угощения... Поищем и Евангелие в золотом окладе, украшенном

изумрудами.

– Посмотрим...– коротко и всё так же мрачно сказал Чопалэ.

– Готово, девушки? – по-хозяйски крикнула монашка.

– Готово, сестрица,– поспешили ответить помощницы.

– Пожалуйте, можно начинать... Садитесь,– приглашала Пелагия пятерых

разбойников, собравшихся вокруг стола.

   Рядом с Чопалэ и четырьмя бродягами, высокими и сильными, монашки выглядели

куропатками, на которых нацелились ястребы. Но те покамест пожирали взглядами

стол, принюхивались к богатой пище, громоздящейся на белой скатерти, у них потекли

слюнки. Запах свежевыпеченного хлеба наполнил комнаты. А аромат, исходящий от

подрумяненного гуся, ввёл бы во искушение и святого. Но все ожидали знака Чопалэ,

который обводил глазами помещение и медлил.

– Ты что-нибудь ищешь? – предупредительно спросила Пелагия.

– Попробуй вначале всё сама,– приказал он хозяйке, глядя на неё из-под взъерошенных

бровей.

– Давайте, девушки,– просто сказала Пелагия.

   И монашки стали пробовать еду из каждой посудины и пить.

– Как, вы забыли соленья!? И бутыль водки. Сбегай, сестра Макрина! Чопалэ, пошли

человека помочь ей открыть крышку бочки с капустой. Хотите, я вам немного капусты

потушу? Беги, сестра Рахира, поставь на огонь сковороду с маслом. Да смотри, чтоб

мамалыга вышла не слишком густая.

   Вскоре на столе появилась капуста, водка, от которой по очереди вкусили Пелагия и

другие женщины.

   Наконец, когда Чопалэ разрешил им, его сообщники накинулись на угощение. Рядом с

каждым была расторопная монашка, чтобы прислуживать.

   Утолив голод и жажду, четыре разбойника стали поглядывать на женщин, сидевших

тут же, и принялись ласкать их. Пелагия сорвала с монахинь клобуки, и длинные,

волнистые волосы рассыпались по плечам. Она силой сняла с них чёрные рясы, и,

освобождённые, вздыбились их груди.

   Чопалэ только и съел что кусочек хлеба, ножку птицы да выпил стакан вина. Он сидел

во главе стола, насупившись, насторожённый, и приглядывался ко всему и ко всем.

   Пелагия пила, ела и пела вместе с другими, как в корчме.

– Ешь, Чопалэ,—угощала она,—завтра будем поститься.

– Ничего, я то, что останется, сложу в мешок,– отвечал он.– Это ты пей и ешь, тебе

пригодится.– И усы его дрогнули от коварной улыбки.– Мне в этом нет нужды,—

добавил он.

   От усталости, от холода, а главным образом от обильной пищи и питья у разбойников

слипались глаза.

– Теперь спать,– приказал атаман.– Завтра на заре очистим весь скит. А в обед

мы должны быть отсюда далеко.

   Но его сообщникам теперь нужны были женщины, и нельзя их было оторвать от

нежных тел монашек.

   Пелагия предложила, чтобы каждая из них повела мужчину в свою келью,– пускай

там и спят в тепле. Надо и монашкам отведать сладость давно желанных мужских

объятий. А мужчины завтра почувствуют себя легче, будут прилежнее и трезвее, и

потому нельзя мешать этому заслуженному удовольствию.

   Чопалэ искоса посмотрел на Пелагию, но разрешил.

– А ты, Пэуна, что будешь делать?

– Я останусь с тобой, чтобы ты не скучал, Чопалэ.

– Нет, мне не надо. Иди с Констандином.– И он указал на красивого верзилу, едва

державшегося на ногах.

– Констандин, позаботься о ней. Чтобы была довольна.

– Положись на меня!—заплетающимся языком проговорил Констандин.– В таком разе

у меня получаются две...—ухмыльнулся он, обхватив другой рукой Пелагию.

– Нет, пятая останется здесь заложницей, будет мне топить печь и приглядывать за

свечами. Потому что я не буду спать. Я буду сидеть и ждать, пока вы насытитесь и

протрезвитесь.

   И Чопалэ стал мрачно по очереди у одного за другим отнимать пистолеты, ножи,

мушкеты и складывать их штабелем в углу у двери; при этом он ласково влеплял

каждому по затрещине и отправлял:

– Теперь можешь идти...

   И, дав каждому в пару по монашке, пошёл вслед за ними с пятой, которой вцепился в

руку и потащил её за собою. Через некоторое время они остановились.

– Вот моя келья,– сказала Пелагия.

– Входи туда с Констандином,– приказал разбойник.– А вы стойте здесь и меня ждите, —

обратился он к трём другим парам.

   Чопалэ втолкнул в комнату Пелагию и Констандина и сам вошёл вслед за ними, волоча

за собой монахиню. Там он всё подробно обыскал и взял себе нож и топорик,

попробовал решетки на окнах и, выйдя, запер дверь на два поворота, оставив под

замком Пелагию с разбойником. Ключ же взял с собой.

– Зачем ты это делаешь? Боишься? – крикнула с издёвкой Пелагия.

– Нет, не боюсь. Просто хочу тебя завтра утром застать дома. Ведь Констандин будет

спать без задних ног и ты, окажись у тебя нож, могла бы его зарезать.

   Так Чопалэ развёл по кельям все пары, тщательно обыскал их, чтоб не осталось у

женщин оружия, и запер, а ключи взял с собою. Ибо хорошо знал, что пьяные

разбойники будут спать как убитые.

   Потом вместе со своею спутницей вернулся в монастырскую гостиницу, заставил её

подбросить дров в печку, принести ему воды и уложил её на диван, что стоял у стены.

   А сам снова сел во главе стола, напротив двери, поставил нож острием вверх, под

самый подбородок, чтобы в случае, если начнет клевать носом, уколоться; таким

образом приготовился он бодрствовать. И мысли унесли его далеко.

   Монашка заснула или притворилась спящей. Разбойник же сторожил всю ночь, и перед

ним стоял кувшин воды. Лишь несколько раз он зевнул так угрожающе, что бедная

женщина испуганно вскочила. Но, увидев его всё на том же месте, снова свернулась

калачиком.

   Наконец белая копоть заиграла на окнах, освещённых снегом. Заря... Лестница

заскрипела под чьими-то торопливыми шагами, дверь открылась, и Констандин вошел

в комнату – красная накидка, остроконечная меховая шапка надвинута на лоб, усы

закручены...

   Чопалэ взглянул на него исподлобья и прикрикнул:

– Эй ты, как посмел без разрешения выйти? Как удалось тебе ускользнуть?

   Но товарищ ему не ответил, а направился прямо к горе оружия, схватил мушкет и,

прежде чем Чопалэ успел вытащить из-за пояса пистолет, поднял оружие и разрядил

его прямо в грудь разбойнику. Чопалэ, согнувшись, упал на стол.

– Собака! Обскакал меня,– промычал он.– Ещё бы час, и я отправил бы тебя на

тот свет... Ах, подлец!

   И бессильной рукой он тщетно пытался вскинуть пистолет, нацелить его на врага. Тот

сбросил накидку, сорвал шапку и усы... Из-под них поднялась тоненькая, гибкая сестра

Пелагия – как некогда на ярмарках, где она пела балладу.

– Пёс! – кинула она ему в лицо.– Думаешь, я не знала, что ждало меня сегодня?

Я тебя опередила.

   Монашка с испуганным воплем спрыгнула с дивана. Разбойник подобно раненому

быку бился, силясь встать.

   Пелагия крикнула женщине, чтобы та помогла ей. Она кинулась к Чопалэ, повалила его

на стул, прислонила к высокой спинке его тело и заставила монашку держать его,

притянув за волосы к стулу, так что шея его легла на край спинки, как на колоду. А

сама, схватив обеими руками наточенный ятаган разбойника, двумя ударами

перерубила ему шею.

   Голова упала, закатив глаза. Из горла фонтаном хлынула кровь,

взвившись до самого потолка. На дворе уже был день, и свет залил окна... Только одна

свеча продолжала гореть на столе.

   Пелагия сделала знак монашке, и они вдвоем потащили труп вон из покоев, по

лестнице вниз, и бросили его на двор... Снег принял его, одев белым мягким саваном.

Рядом с телом бросили потом и голову с застывшей усмешкой, растянувшей одну

только левую сторону лица. Труп обыскали, вынули ключи, и обе монашки побежали в

кельи, где запертые Чопалэ пары спали, ни о чем и не подозревая. Связали крепко-

накрепко верёвками и ремнями руки и ноги разбойникам и вытащили их по очереди во

двор, в снег, двух по одну сторону от атамана и двух – по другую. Потом освободили

из-под замка испуганное стадо монашек. Одна из них умерла... Игуменья малость

рехнулась от переживаний и так никогда и не поняла подвига Пелагии, оставшейся в ее

глазах великой злодейкой... Но для всего скита Пелагия была теперь больше чем

идолом.

– Вот,– заключил дядя Тасе,– поведение бедной женщины, к тому же монашки,

которая подверглась суровому испытанию! Разве это не бихе... как

вы там его назвали... и настоящий, наш, не выдуманный американскими философами.

   Мы все с большим удовольствием выслушали историю нашего друга. Однако так

забавно было донимать его возражениями, он так искренне огорчался!..

– Хорошо, дядя Тасе, пусть история подлинная, но...

– Что но, черти вы полосатые!.. Мне её рассказала сама моя тётушка именно так, как она

сохранилась в анналах скита...

– Погоди, погоди... откуда знала игуменья, что всевышний во время грабежа с купола

церкви смотрел равнодушно на разбойников?

– Как откуда знала? Что она, не знала свою церковь?

– Да, но во время грабежа она была заперта в погребе.

– Вот придиры!.. Ей сказала сестра Пелагия...

– Которая готовила угощение в покоях...– прибавил я. И продолжил: – Почему

разбойники выбрали вьюжный день, как вот сейчас?

– Это уж на их совести. Пойдите спросите их... Более серьёзные возражения у вас есть? —

бросил нам вызов, как на ринге, дядя Тасе.

– Дядя Тасе, как Пелагия вышла из кельи, куда её запер Чопалэ?

– Ну, слушайте, и чудаки же вы! Влезьте в её шкуру. То есть подумайте, как она могла

поступить, согласуясь с поведением, пример которого она до тех пор являла!

– Вот потому-то мы и недоумеваем... Дверь закрыта, окно зарешёчено... И никакого

инструмента, чтобы разбить дверь или согнуть прутья решетки... Чопалэ позаботился о

том, чтобы отнять всё, что могло бы помочь Пелагии, которой он не верил, отомстить

за себя...

– Именно это выше понимания? – накинулся на нас дядя Тасе.– Тогда поглядите

вокруг, как это сделала Пелагия, припертая к стенке опасностью... Ну, давайте...

Посмотрим, как вы будете себя вести... Ну, пришпорьте своё воображение...

   Мы не нашли решения.

– Ну, ладно, нескладёхи эдакие, я вам помогу. Что вы видите там?

– Печку, дядя Тасе,– ответили все хором.

– А над печкой?

– Над печкой? Ничего, дядя Тасе.

– Как ничего? А труба?

– Правильно, труба!

– А куда ведёт труба, нескладёхи?

– На чердак, дядя Тэсикэ.

– Ну и увальни же вы! При всем вашем уме, натренированном в школах и на трибунах,

бедная монашка даст вам десять очков вперёд.

– Как так, дядюшка Тасе?!

– Ну, разбейте же трубу...

– Чем, дядя Тасе? Ведь Чопалэ всё взял...

– Кулаками... Погодите! Гляньте туда, у дверцы лежат несколько поленьев. Стучите,

долбите поленом по трубе, пока не вылетит кирпич. Этого достаточно. Потом все

развалятся. Хоть руками вынимай. И что остается, ну же, придурки?

– Большая дырка, дядя Тасе.

– Ну вот, тогда – вперёд! Дырка ведёт на чердак, чердак – на крышу, и вы с лёгкостью

– прыг вниз, во двор...

– А Констандин? – продолжали мы его поддразнивать.

– Констандина Пелагия во сне крепко-накрепко связала его же собственными поясами —

по рукам и по ногам,– перед тем как разбить трубу. Впрочем, у Констандина было

лучшее занятие. Он спал как убитый в изнеможении от усталости и от любовных утех.

Ибо сестра Пелагия не сдалась, пока не довела его до изнеможения.

– А другие разбойники, дядя Тасе? – продолжали мы донимать его.

– Ну, значит, теперь вам нужен эпилог. Молва о подвиге Пелагии достигла столицы, куда

было приказано перевезти разбойников. Их трупы подняли на вилы и поставили на

площади в центре города – двух справа и двух слева от Чопалэ, которого повесили за

подмышки, поставив голову ему на место при помощи кола, заострённого с двух

сторон,– на один конец насадили голову, другой вогнали в туловище.

– Дядя Тасе, разреши мне тоже спросить...

– Спрашивай, птенчик, сколько угодно. Я сотру тебя в порошок.

– Как же тебя-то принимали монашки в скиту? Ведь всё равно то, что ты носил тогда,

называлось брюками, пусть даже они были очень коротки...

– Эх, чтоб вам,– произнес он, и лицо его посветлело,– задурили вы

мне голову своими глупостями, и я совсем позабыл презабавную часть этой истории.

   Монахини, убоявшись ещё одного нападения, а в особенности мести других

разбойников, обратились с нижайшей просьбой к епископу – освободить их от зарока

и разрешить взять себе мужчин, ибо они больше не могут оставаться одни.

   Епископ, испугавшись, переслал прошение в резиденцию митрополита, митрополит,

чтобы снять с себя ответственность, переслал её патриарху в Константинополь,

мотивируя столь смелую просьбу понятным испугом монахинь, их женской слабостью,

пустынностью тех мест и отсутствием защиты.

   Патриарх ответил монашкам. Он проклинал их за распутство и угрожал анафемой...

Что погрузило скит в немалую печаль.

   Впоследствии оказалось, что все, начиная с епископа, поняли ходатайство превратно,

то есть будто матушки просили разрешения взять мужчин себе в мужья! А они,

бедняжки, только и молили прислать работников для охраны и защиты монастыря. Что,

как скоро это выяснилось, и было сделано.

   И с тех пор древние законы и запреты исчезли.

   Во времена, когда я приехал в монастырь, там были не только петухи, коты и

работники, но и мужчины, выполнявшие при иных монашках службу, которую с

проклятиями запретил им патриарх Византии.

– Ну, строгого ж поведения была твоя прабабка игуменья! – пошутил один из нас.

– И многие в вашем роду на неё похожи?

   Дядя Тасе помрачнел на этот раз не на шутку.

– Помолчи, щенок... Не цепляйся к предкам, а то тебе несдобровать...– И,

повернувшись к окну, переменил разговор: – А посмотрите-ка, ребята, не кончилась

ли вьюга и наконец не двинуться ли нам в путь. Ведь мы всё на свете провороним из-за

этих несчастных уток, к тому же ещё диких.

МЁРТВЫЙ СЕЗОН

   Мы были сыты по горло охотничьими рассказами, в которых доблесть каждого из

повествователей намного превосходила подвиги легендарных героев-охотников

древних времен и обычно вообще не имела пределов.

– А другого вы ничего не знаете? – прервал нас новичок, только что присоединившийся

к нашему кружку,

– Другого? Чего?

– Разве с вами, охотниками, когда вы не охотитесь, ничего не случается? – произнес он

вкрадчиво.

   Мы удивлённо переглянулись. Что за вопрос! Какие ещё события могут происходить в

мире, кроме тех, где действуют зайцы, волки, медведи, кабаны и олени?

– У вас не бывает мёртвого сезона? – продолжал досаждать нам возмутитель

спокойствия.

   Мы все сникли при воспоминании о времени, когда охота запрещена, о мёртвых

сезонах, с которыми приходится сталкиваться охотнику.

– Вот я вам расскажу – как бы это назвать? – происшествие. Собственно, это случилось

не со мной, а с моим другом,– внезапно поднял брошенную перчатку доктор Икс, врач

и поэт в свободное время, которого у него, слава тебе господи, было вдоволь...

– Только тот, кто разлучён с любимой,– начал он,– в состоянии понять муки,

переживаемые настоящим охотником в «мёртвый сезон», как выразился здесь коллега.

В это время охотнику жизнь не в жизнь, и еда ему не впрок, словом, всё – ничто по

сравнению с моральными пытками, какие переживает этот несчастный, пробираясь

через ту жестокую Сахару, имя которой – «мёртвый сезон».

   Сквозь такую вот пустыню шёл и я несколько лет тому назад знойным летом в

покинутом всеми Бухаресте. Не знаю, как это случилось, что я остался один, не

получив ни единого приглашения, не договорившись ни с кем. Я маялся – пресные

дни, бессонные ночи, карманы, полные веронала,– и не находил себе места.

   Генерал Б., который некогда, бывало, заезжал за мной на машине, и мы заглушали

охотничью тоску, бродя по лесам вокруг столицы или обследуя арендованные места

охоты у Обилештов,– этот генерал уехал за границу. Место для стрельбы среди

платановых аллей и зелёных холмов уже не существовало. Здание спортивной

ассоциации с залами и тиром было на ремонте. Будка, в которой помещался тир с

девизом «Меткий глаз, рука тверда – ими родина горда», куда мы частенько хаживали

после обеда—извлечь из-за ширмы маленькую невесту, разбить трубку во рту у старика

или запустить мельницу,– а потом в сумерки заглядывали в «Повозку с пивом», что

находится сзади,—эта будка исчезла с пустыря на углу бывшей префектуры Ильфов, и

мы не могли больше напасть на её след. Майская ярмарка была закрыта.

   В отчаянии я бросился к лесу Бэняса, на опушке которого стояла старая машина для

метания в воздух дисков и глиняных голубей. Когда-то я скрежетал зубами, наблюдая

за состязаниями любителей стрелять дублетом по злосчастным дискам,– диски

печально охали, подброшенные над навесом двумя пружинными руками, которыми

незаметно управлял льстивый слуга. Я не мог выносить этого удовольствия больше

часа. И то ради друзей. Мне чудилось, что все черепки, разбитые там, под небесами,

обрушиваются мне на голову, и я бежал, проклиная эту комедию под названием

«павильон»... Теперь бы я, кажется, простоял там целый день. Но механизм испортился,

и павильон был похож на заброшенную мельницу. Клубы были закрыты на каникулы.

В карты не играли нигде. Все девочки, разведённые жены и вдовы отправились искать

счастья в горах или на море. Я пропадал от тоски, от сплина.

   Я только что испытал, как говорят французы, avant goût[19]19
  Предвкушение (франц.).


[Закрыть] самоубийства, свесившись

над балюстрадой одного из мостов через пересохшую Дымбовицу, когда кто-то потряс

меня за плечо.

– Что ты здесь делаешь? Неужели не чувствуешь, какая снизу идёт вонь?

   Это был мой друг Шарль, потомок одного старинного французского рода, давно

осевшего в нашей стране; и не успел я открыть рот, как он оттащил меня на несколько

шагов, за пределы вонючего пространства.

   Я оторопело на него смотрел.

– Скажи, как ты поживаешь?

   Я равнодушно пожал плечами.

   Приятель участливо взглянул мне в глаза и понял.

– Ты свободен?

– Да.

– Поехали со мной.– Он посмотрел на часы,– Сейчас половина двенадцатого. —

Без одной минуты час уходит поезд. Бери чемодан с самыми необходимыми вещами, да

не забудь зубную пасту, и приходи на вокзал. Без четверти час я буду на перроне у скорого

на Плоешти. Билеты куплю я.

   И как во сне я очутился в тот же день пополудни на маленьком вокзале, после того как

поезд, гудя, пролетел мост через Яломицу. Там нас ждала бричка. Под приглушённый

стук копыт по тихим просёлочным дорогам, где пыль лежит в три вершка, мы

миновали несколько белых сел, погребённых в молчании, пересекли Яломицу в

обратном направлении и ступили в прохладную ванну лесов.

   Друг мой, человек молчаливый, за всё время не проронил ни слова; он давал мне

возможность самому помаленьку прийти в себя. Да и я не спрашивал, куда мы едем и

что будем делать. Я просто отдался на волю волн.

   После восхитительного путешествия по дороге, устланной бархатной тенью деревьев,

мы к вечеру подъехали к лужайке, что виднелась в конце аллеи, где окружённое

колючей проволокой находилось жилище моего друга.

   Нас встретил мрачный слуга по имени Симион. Друг тут же оставил меня и направился

влево, где был встречен разноголосым писком, кудахтаньем и хлопаньем крыльев.

Вскоре он, однако, вернулся ко мне – я всё ещё стоял посреди двора, ошалевший от

тряски и опьянённый свежим воздухом,– и подтолкнул меня к землянке; я спустился

на три ступени вниз и утонул, как ладья, зачерпнувшая воду.

   Он предложил мне потом холодное жаркое и бокал доброго вина, после чего дал в руки

зубную щетку и указал на жестяной таз и кружку с водой в углу помещения. Пока я

умывался, он разложил походную кровать, постелил простыню и одеяло и вышел из

землянки. Я лёг и проспал до утра.

   Проснулся я от непонятной тревоги. Когда я высунул голову из землянки, то увидел

Шарля – он двигался по двору, осаждённый целым войском цыплят, только что

вылупившихся и побольше, кур, клушек, петушков и петухов, которые ходили за ним

стаей и пищали, чирикали, кудахтали, прыгали ему на голову, садились на плечи,

клевали его туфли, щипали за ноги, тянули за брюки, доставали до его рук.

Это было колыхание живых волн сотни цветов и оттенков: королевский блеск пуха,

перьев, крыльев, плюмажа и хвостов один одного пышнее и надменнее. Везде в

неистовом смешении брызгами искрились золото и лазурь, зелень и райская голубизна,

красный цвет и осенняя ржавчина.

– Ну, что скажешь? – спросил, направляясь ко мне, Шарль.

   Тотчас и я был окружен наводнившим двор и обрушившимся на нас валом несметного

множества живых существ. И тогда меня осенило, что это были фазаны, сотни фазанов

всех сортов и возрастов, всех величин и цветов; они дрались, разбегались и сбегались,

возились у наших ног рядом с курами и цыплятами, с которыми вместе росли,– и все

просили еды у моего приятеля, а он, подобно богу, широкими жестами разбрасывал им

зерно. Я понял. Мы находились в фазаньем питомнике, расположенном в глубине леса,

и я возрадовался, как дитя. Друг улыбался мне. Когда птица немного успокоилась, он

передал миску с зерном слуге, и мы вышли из этого мятущегося круговорота, но тут и

фазаны разбрелись, согласно сортам и симпатиям, к открытым вольерам: молодняк —

под достойным водительством старшего сержанта наседок, а взрослые – хлопая по

воздуху крыльями в своем земном полете.

– Вот видишь,– сказал мой друг.– Эти живые существа надо оберегать и

защищать день и ночь. Иначе они погибнут все до единого меньше чем за неделю.

Отовсюду каждую минуту их подстерегают враги, видимые и невидимые.

   Очевидно, я сделал какой-то жест или недоверчиво улыбнулся, считая, что друг мой

преувеличивает.

– Нет, нет,– произнёс он,—я не шучу. Здесь охота не запрещена ни на секунду и не

прекращается никогда. Это состязание между хищными зверями и смертью, с которой

они сталкиваются, поскольку, как ни старайся, почти никогда не удаётся оградить птиц

от опасности.

   Говоря это, он поднял ружьё, которое я не заметил, и подбил сороку, опустившуюся на

ближайший тополь.

   С тех пор началась для меня новая охотничья жизнь. Была она и в самом деле мелкая,

жалкая, без славы и перипетий, но отнюдь не лишённая очарования и неожиданностей.

Этот фазаний питомник посреди леса распространял свои сверхъестественные чары

очень далеко. Чаща бурлила, безумствовала от восторга. Волны и эманации,

излучаемые столь многочисленными живыми существами, долетали до хищников и в

чащобах дремучего леса и самой выси небесной. Возбуждённые, они парили, летели,

бежали, крались, пробирались через все кордоны, через все преграды, через все

препятствия сюда за вожделенной добычей. Огромный очаг жизни и вкусной пищи,

зажжённый моим приятелем, пробуждал аппетиты и постоянно звал, притягивал

глубинными своими токами прожорливые рты и животы. Взбудораженные хищники

двигались стаями, они нападали в определенные часы, и мы должны были поджидать

их, встречать и противостоять каждому в соответствии с его нравом.

   По утрам, на заре, появлялись сороки с белыми невинными грудками. Хотя деревья

вокруг были подстрижены, чтобы им негде было скрыться, они всё же находили способ

приблизиться. Они подстерегали из-за всех углов, таились подо всеми ветками, под

заборами и в воздухе. Их не пугали ни чучела на шестах, ни трещотки, которые

заставлял говорить ветер, ни ястребы, распятые на поперечных планках высоко в

воздухе. Они нагло опускались на стаю цыплят и хватали того, кто подворачивался.

Приходилось целиться в них очень тщательно, чтобы не попасть в наседок. Подстрелив

сороку, мы отрезали ей правый коготь и вешали его как трофей рядом с другими,

нанизанными на проволоку. За один месяц мы собрали сто тридцать семь таких когтей.

   Вскоре после этого появлялись тюбики и сразу за ними насупленные соколы, за

которыми тянулись ястребы; чёрные или пестрые, они летали над лужайкой,

постепенно уменьшая круги, опускаясь всё ниже и ниже. И вдруг один из них нырял

оторопело, сражённый на лету пулей. Если бы только у него были целы крылья, он

сцепился бы с нами и мы с трудом уберегли бы руки от его страшных когтей. Им мы

вели счёт отдельно. Восемьдесят три чешуйчатые лапы – жёлтые, лиловые, синие —

висели на почетном месте.

   В полдень над нами кружились кобчики с зубчатыми крыльями, алчные и гордые;

геральдические орлы и беркуты маячили в небесной выси, привлечённые запахами,—

бог знает с какой высоты они чуяли их своим сверхъестественным нюхом. Орлы

шпионили за нами из поднебесья, но редко какой из них спускался ниже, и потому нам

не удавалось их подбить.

   И в это же время надо всем мелькали расшитыми серыми платками галки, жуликоватые

вороны, сойки-клеветницы, глазастые дятлы и опять говорливые сороки – они

акробатически ткали свои летучие узоры над фазаньим заповедником и не спускали с

него глаз, ни на минуту не ослабляя своего надзора. Ибо, по правде говоря, мы были их

дичью.

   После полудня возникали другие хищники, голод преследовал их, и каким-то

таинственным путем они получили сведения об этой сокровищнице мяса в сердце

чащобы. Нам предстояло встретить осаду галок – любительниц сырых яиц, они

подступали смиренные, как монашки, дербников, поддерживаемых ветром,

молниеносных тюбиков.

   Мы принуждены были пораньше отправлять в вольеры стаи фазанов, потому что к

вечеру выходили из дупел сирины, предвещающие беду, лупоглазые сычи, совы с

хохолками у ушей – все любители беспомощных цыплят, хищники, с которыми

гораздо труднее было сладить в игре теней, принесённых сумерками.

   Тут начиналась другая война – с миром тьмы и ночной суеты, с дикими зверями,

привлечёнными обаянием того волшебства, которым веяло от вулкана жизни,

уснувшего за колючей проволокой. В жажде сырого мяса прибывали стаи

изнемогающих хищников. Лисы на войлочных лапах, позабыв об осторожности,

выходили из зарослей и описывали круги около вольеров. Заметив их следы, мы не

успокаивались, пока не истребляли всех до девятого колена. Бобры, о которых идет

молва как о ленивцах с речных берегов, оставляли на нашем заборе свои шкурки. Пегие

ласки, известные своим ядовитым укусом, пытались прошмыгнуть сквозь железный

забор. Бесстыжие хорьки рыли землю под забором. Крысы, мыши, хомяки,

лупоглазые сипухи, хохочущие филины и сколько ещё другого неизвестного

зверья кралось, шло, словно это было паломничество к святым местам, к

радостному, манящему пиршеству. Из глубин чащи проскальзывали дикие кошки —

дымчатые, в чёрную полоску, с большими круглыми головами.

   Ещё более горячий бой дали мы бродячим собакам, убежавшим из деревень, которые

укрылись в лесах, где и разбойничали, ловя зайцев и гоняясь за тяжелыми на подъём

фазанами. Мы не успокоились, пока не уничтожили их всех до единой. Мужчины дни и

ночи держали псов на цепях, а женщины замыкали в комнатах кошек. Иначе на долгое

время в округе не осталось бы и духу этих животных.

   Ибо всех их ожидали наши недремлющие ружья и расставленные капканы. Мы

снимали с них шкуру или отрезали лапы и бросали в кучу, как поступали фараоны с

рабами, взятыми на войне...

   Мы смотрели рассказчику в рот, очарованные его пылом, когда кто-то вдруг вставил:

– И что же вы делали с такой уймой падали? Наверно, запах там был хуже, чем на

скотобойне.,.

– Бросьте, сударь, ну что за интерес? – оборвали мы его.

– Он прав,– согласился рассказчик.—Это была проблема, которую Шарль разрешил

изобретательно и практично. И в самом деле, всю эту мертвечину надо было собирать и

быстро вывозить или закапывать. Иначе она бы ещё больше увеличила безумие и без

того ожесточённого леса. Горы падали звали на новый приступ воронов, любителей

мертвечины и предпочитающих гниль стервятников, до которых ветер доносил

зловоние, сизоворонок со спинами, отдававшими синевой.

   Дело в том, что, поскольку исчезли дождевые черви, муравьиные яйца, да и личинок не

хватало для сотен птиц, жаждавших живой белковой витаминной пищи, мой друг

распорядился рубить на мелкие куски дичину и давать её прямо сырой птицам.

– И они ели?

– Её сушили... Иной раз угощался и Азор какой-нибудь ножкой, поджаренной

специально для него. Кости прокаливали в печке и толкли. Потом смешивали с кормом,

чтоб цыплята вырастали здоровые. А куры и фазанихи от этого несли яйца с более

крепкой скорлупой.

   Иногда, бывало, ночью, крадучись, пробегал ёжик, охочий до цыпленка. Его с пылом

выслеживал сам Азор и злобно облаивал до тех пор, пока не приходил кто-нибудь из

нас.

   Они стояли нос к носу. Комок шипов – с одной стороны и нерешительно поднятая,

осторожная лапа – с другой. Едва завидев нас, пёс с отвращением опорожнял свой

мочевой пузырь над живностью, которая притворялась мёртвой и, опровергая легенду,

не шевелилась даже в ответ на это высшее оскорбление. Ежи были в ведении Симиона;

он обливал их нефтью и поджигал. Мы уходили прежде, чем начинало пахнуть

горелым салом.

   Но особенно полезна была собака в охоте на змей, которых она отыскивала, я бы

сказал, с бесподобной интуицией. Змеи, когда им это удаётся, едят птенцов, заглатывая

их живьём. К нам приползали в жажде полакомиться этими хрупкими недотёпами, о

которых распространилась уже молва, чёрные лесные змеи, зелёные садовые, в синюю

полоску,– ползли они со всего света, и надо было вовремя их поймать и уничтожить.

Я много раз бродил по лесу с Азором, чтобы отыскать их гнезда и убить на месте, не

ожидая очередного их визита.

   Когда мы убивали змей из ружья, слуга сдирал с них кожу и натягивал её на палку.

Мышцы змеи, пахнущие чесноком, долгое время ещё извивались под укусами

одолевавших их муравьев. Так собрались у нас самые разные цветные палки.