Текст книги "Монастырские утехи"

Автор книги: Василе Войкулеску

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

   И вот началось «крещение» собаки: перебрали все имена, какие только приходили в голову.

– Гиочел...

– Да нет, Брындушел! – кричал другой.

– Ты не видишь, что ли – он белый, как гиочел – подснежник!..

– А я думаю – Урсей,– вмешалась одна девочка.

– Нет, красивее Азор, это как в стихах,– предложил умный староста.

– Негоже это: ведь тот пёс умер. Назовем нашего... Думан.

– Погоди, дурачок, это бычье имя!

– Бужор, назовем его Бужором,– решил какой-то мальчуган.

– Да что он – цветок[15]15
  Бужор по-румынски – пион.


[Закрыть]? Он храбрый, как лев. Назовем его Лев. Так и есть, Лев!

   Многие разинув рты смотрели на того, кто выдумал такое подходящее имя. И каждый

досадовал, что не он предложил его прежде. На том и порешили. Но тут вступили другие,

поученее.

– Нельзя это, львы не водятся в нашей стране,– обратились они к учителю.

– Нет, Лев.

– Нет, не Лев...

   Учитель принужден был с помощью хворостины положить конец этой перепалке. Пёс был

рядом, тут же, и наблюдал за всеми их движениями, готовый прыгнуть и их утихомирить...

– А я вот что думаю,– сказал наконец учитель, недовольный тем, как прошло обсуждение,—

я думаю, назовем мы его Чабанила.

   Дети удивились.

– Почему?

– Потому что он ведёт себя с вами и сторожит вас точно так же, как чабан своих ягнят.

– Чабанила, Чабанила! – загалдели, обрадовавшись, дети.

   С тех пор так и стали звать Самсона. Он принял это имя с удовольствием, так как оно положило

конец ссоре, признал его и стал послушно на него откликаться.

   Так прошла длинная осень с дождями, редкими прояснениями и грязью.

   Не нравились Чабаниле только воскресенья и праздники... Он не понимал, почему в эти дни его

ягнята не возвращаются в загон. Выйдет, бывало, на дорогу и долго ждёт их... Некоторые дети

звали его издали. Он бежал к ним и пытался загнать в школу. Но появлялся чабан и вёл ягнят в

другое место – к загону, куда пёс не имел права входить и откуда доносилось пение. В эти

скучные дни гулко отдавался звон большого колокола, не похожий на маленький писклявый

бубенчик на шее племенного барана в горах... Этот колокол звал туда ягнят и чабана. Звуки его

доносились, как звенящий ветер, они пронизывали его и пугали... Он поднимался и спешил на

улицу – подальше от колокольни, и там лежал, положив морду на лапы... Когда кончалось то,

что там происходило (он не знал что: стрижка шерсти, доение?), они возвращались домой

вдвоем с учителем, оба хмурые,– их ягнята смешались с толпой людей, и извлечь их оттуда

было невозможно.

– Ничего, Чабанила, завтра они опять придут,– успокаивал его учитель.

   Потом зима раскинулась вьюгами, сквозь которые надо вести стадо, и наступило рождество с

каникулами. Школа опустела; собака и учитель опечалились... Чтобы скоротать время, чабан

принялся сооружать псу укрытие от мороза: сбил доски, построил конуру, выстлал её сеном.

– Будешь здесь спать по-царски, Чабанила,– сказал, кончив работу, хозяин, подталкивая

пса в будку.

   Но загнать его туда пришлось почти силком. Пёс не желал оставаться в будке ни минуты. Он

выходил на снег и никакими силами не хотел примириться с этой давившей его крышкой...

Утром хозяин снова нашёл его на галерее. Он свернулся калачиком у дверей.

– С твоей косматой сарикой ты можешь спать и на улице...

   И хозяин оставил его в покое.

   Но пёс чах и мрачнел. Чтобы развлечь Чабанилу, хозяин взял его на рождество с собою в

церковь. Когда вышли со службы, то началась потасовка на снегу, собака и ягнята кувыркались

друг через друга, а люди глядели и радовались. Чабанила потерял всякую серьёзность: он

шалил хуже несмышленого дитяти.

   Тогда учитель собрал учеников и сказал им так:

– Дети, Чабанила без вас скучает, он всё время по вас тоскует. Я предлагаю – заходите каждый

день за ним в школу.

– Но, господин учитель, мы пойдем колядовать.

– Тем лучше, возьмите и его с собой, он будет сопровождать вас, когда будете ходить с сорковой[16]16
  Соркова – веточка, украшенная искусственными цветами.


[Закрыть]

и с плужком... Он везде вам будет охраной и товарищем.

   Ребята радостно зашумели и даже стали подбрасывать в воздух свои кэчулы – к великому

удовольствию Чабанилы, который подпрыгивал, чтобы поймать их.

   Так собака ходила в стайке колядующих; им подавали бублики, орехи и кренделя. Чабанилу

особенно веселил медный колокольчик, под звяканье которого его ягнята бродили по загонам.

Он поднимался на задние лапы и просил, чтобы ему дали понюхать колокольчик. У

колокольчика был хороший запах, и Чабанила его слегка лизнул. Он понюхал также веточку

сорковы, но она ему не понравилась, у цветов не было запаха гор. Их дух напоминал книги,

которые дети несли под мышками, когда приходили в школу.

   На крещение он тоже был вместе со всем стадом. Правда, в церковь не входил. Но шёл с

процессией до самой реки, в которую погружали крест. Ну и помучился он потом, собирая

своих ягнят, которые не могли вскарабкаться по обледенелому склону! Пришлось помогать и

пастуху-учителю.

   Вторая половина зимы была снежная, с глубокими – до пояса – сугробами. Чертенята

зарывались в них, а потом звали его их искать. Он храбро входил в пушистый сугроб, скреб

лапами, разгребал снег, хватал ягнят зубами за зипуны и вытаскивал наружу ко всеобщей

радости.

   Теперь темнело рано, и ночь наступала прежде, чем он разводил ребят по домам.

   Но прошла и зима. Пасха осветила деревню, принарядившуюся и побеленную по случаю

праздника. На каникулы ребята приходили по вечерам брать его ко всенощной, а днем – в

поле, где они играли на траве. Они собирали цветы, делали букеты и отдавали их собаке.

Чабанила брал их в зубы и так ходил некоторое время, чтобы доставить ребятам удовольствие.

Утомившись, они все садились на траву, и тогда Чабанила был господином учителем. Он сидел

и выслушивал их. Один за другим проходили они перед ним и читали ему стихи, а то и

отвечали уроки. Если кто-нибудь ошибался или путался, другие подавали собаке знак, и та

ставила ему плохую отметку, то бишь ставила его на четвереньки и валяла по траве. Все

смеялись, а пёс вилял хвостом.

   На святого Георгия один мальчик принес с собою пару ягнят. Чабанила долго и старательно

обнюхивал их. Запах настоящей овцы всколыхнул в нем глубокие воспоминания и уснувшую

тоску, приведшую его в смятение. А тут ещё ветер с лугов, синее, как в горах, небо и

дурманящие запахи земли – они волновали его и не давали покоя.

   Но он был всё тот же сторожевой пёс, верный стаду человеческих ягнят и в особенности их

чабану. Однако он просыпался по ночам, вскакивал, выходил во двор, вглядывался в темноту,

нюхал ветер и, полный пугающего беспокойства и странных предчувствий, не мог больше

заснуть. Он ждал... Ждал чего-то, что придёт и нарушит обычную череду дней... В нём

теплилась искра неведомой надежды, и в ней тлели воспоминания и чувства, которые он

сохранил до сих пор.

   Однажды на заре померещился ему звон колокольчика. Он напряг слух... Звук нёсся издалека, с

равнины, и поднимался вверх. Волна ветра стёрла его. Чабанила лег; земля не поделилась с ним

известием. Он снова встал и насторожился... Он до боли напряг слух и сквозь хрусталь воздуха,

разбуженного первыми вспышками света, услышал доносившийся точно из бездонной глуби

леса серебряный голос колокольчика, болтавшегося на шее Флорина, гордого племенного барана,

с которым у него были старые счёты. Он застыл, весь обратившись в слух: мало-помалу он

различил и другие колокольчики – тот, который висел на чудесной овце, единственной, что

ушла от волка, и колокольчик пузатого вислоухого Фолти, тащившего его на спине, когда ноги

его уж не держали. Подождал ещё немного... Лай. Это лай Лэбуша, вожака собак их стада... И

он уж не сомневался, не медлил больше... Это была правда!.. То обманное логово, где он

укрывался до сих пор обратилось в прах. Что ему новые ягнята, их чабан, всё это белое стадо?

Это – препятствие, которое он преодолеет так же, как некогда с цепью на шее он перепрыгивал

встречавшиеся на пути ворота. Не оглядываясь назад, он кинулся бежать по дороге, устланной

тенью росы и солнечных бликов, и вырос вдруг, как из-под земли, прямо в центре стада. Он

подпрыгнул, положил чабану на плечи лапы, уткнулся носом ему в грудь, и тот обнял его, как

вернувшегося блудного сына.

БИХЕВИОРИЗМ

Мы говорили о многом. Но возможно ли такое где-нибудь, кроме как на охоте?

   Отрезанные чудовищной вьюгой пять горожан, мы оказались в деревне П., куда отправились

однажды утром на крещение, срочно призванные местным судьей. Там, в излучине Бузэу,

появились дикие утки.

   Дикие утки в горах!.. Для нас, привыкших довольствоваться жалкими пригородными зайцами,

это означало охоту почти экзотическую, настоящее событие.

   Действительно, случай это довольно необычный: только страшные метели, гуляющие по

болотам, выгоняют укрывшихся там на зимовку уток. Тогда они поднимаются, подхваченные

вихрем, до самой дальней вышины и ищут другого пристанища. Жалко смотреть на них —

стаями они вертятся, сбитые с толку ветром. Часть из них направляется вверх по долинам, к

горам и опускается у рек. Именно такое убежище предоставила бедным изгнанницам излучина

Бузэу у села П., куда, казалось, привёл их горестный опыт далеких предков.

   Здесь они незамедлительно привлекают внимание лоботрясов наподобие нас, которые в погоне

за редкой охотой кидаются за ними вслед на машине. К счастью, как только уткам чудится

опасность, они тут же взлетают в воздух и снижаются далеко у другой излучины, и мы добрых

полдня бежим за ними, но тут они вспархивают у нас из-под носа и летят назад.

   На этот раз нам не пришлось играть с ними в жмурки на белых болотах, ибо как раз к обеду нас

настигла и захватила вьюга, гнавшая и преследовавшая уток. Мы уж думали, что и не

доберемся до ночлега. Ураган чуть не вырвал из земли, чуть не унес с собой холмы вместе с

деревней и со всем, что там было.

   И на три дня нас заковали снега – пятерых горожан и шестого – судью, говоривших обо всем.

Говорили и пили так бесконечно много, что рты, принуждённые служить для обоих этих

занятий, в конце концов перестали различать их.

   Как-то в полночь обсуждение дошло до книги «L'homme, cet inconnu»[17]17
  «Человек – это загадочное существо» (франц.).


[Закрыть]. Один из друзей,

перелистав записную книжку, спросил, знаем ли мы, что такое бихевиоризм. Он встретил это

слово в упомянутом труде, не помнит, на какой странице, не понял его смысла, но записал, чтобы выяснить.

   Бихевиоризм? Я, признаться, не знал. Остальные, казалось, тоже. И мы поспешили перейти к

другому, к разным безделицам, когда друг наш Эрмил, преподаватель философии, наведя на

нас наподобие пистолета свой гигантский указательный палец, пригвоздил нас к месту.

Бихевиоризм? Не знаем? Он нам разъяснит.

   И стал что-то бормотать о теории одного американца – я позабыл его имя,– занимавшегося

так называемым поведением индивида в группе людей, попавшей в опасность... Или реакцией

каждого индивидуума в отдельности в условиях одного и того же тяжкого испытания. Мы мало

что поняли. А профессор Эрмил опять взялся за своё – поведение, реакции, и отношения, и

всякая такая галиматья.

   В отчаянии мы попросили у него конкретных примеров; тогда, собравшись с мыслями, он

предложил нам следующее: катастрофа на железной дороге, и мы должны представить себе,

как поведёт себя каждый пострадавший от этого несчастья. Один, как безумный, бежит в поле,

другой спокойно ищет свой багаж, третий принимается собирать чужие вещи, в то время как

четвёртый, не обращая внимания на свои собственные раны, спасает попавших под вагоны,

всем помогает; и тут же, рядом с ним, кто-то, может быть, наклонясь над трупом, ворует деньги

и драгоценности.

   Ну, теперь мы начали понимать, на каком мы свете.

– Если так, то я расскажу вам самое что ни на есть бих... как это называется?

– ...евиористское,– закончили мы.

– Бихевиористское приключение,– вмешался самый ревностный говорун.– Подлинное,—

продолжал он,– не вымышленное, как у нашего друга.

   И, уж не дожидаясь разрешения, примарь города, дядюшка Тасе, до некоторой степени наш

староста,– он вёз нас на машине – большой любитель всяких историй, начал:

– Ну, вы знаете, что я из хорошего рода и по отцу и с материнской стороны. Чего ты, чёрт,

смеёшься? Хочешь, я покажу тебе свою родословную, и тогда тебе придётся просить у меня

извинения.

– Так ведь, дядюшка Тасе, что общего между вашим происхождением и бихевиоризмом?..—

отважился заметить получивший взбучку.

– А вот то и общее... Слушай и не прерывай...

Со стороны матери мы происходим из семьи Водяса[18]18
  Водяса – производное от слова «водэ» (воевода) – титул валашских и молдовских


[Закрыть], отпрыски старого княжеского рода, в

котором младших девочек посылали в монастыри, чтобы не дробить состояние и чтоб было

кому замаливать родительские грехи.

   Но не во всякий монастырь посылали, а в скит Водяса, основанный нашими предками по

женской линии из семьи воеводы, матерью и дочерью, обе девы, жёны и вдовы господарей.

– Как же так, дядюшка, и девы, и супруги, и вдовы одновременно?! – подзадорил его один из

нас.

– Ну, значит, мать – Анка – была супругой Велику-водэ, а дочь их, княжна Драгомира, вышла

замуж за Хрынку-водэ.

– В допотопные времена,– пробурчал насмешник. Но примарь бросил на него такой свирепый

взгляд, что тот осекся.

– Супруги воевод,– продолжал примарь,– овдовев – их мужья были убиты турками,– обе

отправились, мать и дочь вместе, в горы и основали там на скале скит, защищённый, как

крепость, и до того дня, когда он был разрушен землетрясением, игуменьями в нем были

только девицы из их рода. И я тоже, будучи ребенком, провёл несколько недель в ските Водяса,

когда последней игуменьей там была сестра Теофана, моя тётушка. Тогда-то я и услышал из её

уст рассказ об этом приключении, хранившийся в анналах скита... Из него вы поймёте, что

такое это самое поведение. Но начнём по порядку.

   Скит был основан во имя божьей матери. И было строго-настрого заказано ступать туда

любому существу мужского пола – будь то мужчина, петух, кот, бык или скакун... всё равно...

Скит предназначался для существ женского рода, то есть, кроме женщин, туда могли войти

кошки, куры, коровы, овцы и так далее.

– Дядя Тасе,– попытались прервать его...

– Все вопросы потом, когда я кончу... Сейчас не смей, чёртов сын! Хочешь сбить меня с толку...

– И рассказчик продолжал: – Вот почему, кроме отвесных скал, защищавших скит с трёх

сторон, он был окружен ещё крепкими высокими стенами с зубцами железных шипов и

глубокими рвами у основания. Проникнуть в него можно было через три ряда прочных,

кованных железом ворот, задвинутых на толстые, как бревно, засовы, замкнутые на замки,

величиной с миску.

   Ко времени этого происшествия там было что-то около двадцати монахинь, удалившихся от

мира по доброй воле. Некоторые – молодые. Большинство старых. Были среди них и такие,

которые уже стояли на пороге иного мира.

   Порядок жизни был заведён, как полагается у отшельников, а послушание – почти воинское,

рука у моей прабабки, унаследовавшей престол и традиции Водяса, была железная. Одна

монахиня состояла при коровах, другая – при овцах, третья – в саду, ещё две сменялись на

посту у ворот...

– Прости меня, дядюшка,– сказал я.

   Дядюшка Тасе буравил меня злыми глазами.

– Вопросы потом.

– Прости меня, дядюшка, не могу утерпеть...

– Говори.– разрешил он.

– А когда им нужно было яйцо? Ведь мы знаем, что яйцо без участия петуха невозможно...

Потом, им молоко нужно было. Между тем коровы без быков...

– Ну, слушай, и потешные же вы! Они посылали вниз, в деревни, монахинь, что помоложе; одну

– с курами, другую – с коровами – к петуху, к быку, куда надо! Будто трудно было

сообразить, вместо того чтобы меня перебивать... И потом что же,– продолжал он,– думаешь,

в святом скиту куры не могут нестись без петуха, а коровы...

– Не могут, дядюшка, хоть лопни,– не могут куры нестись без петуха. Это закон.

– Ну, прекрати в конце концов...– сердито накинулся он на меня.– Ты разве не знаешь, что на

Святой Горе и теперь стоит монастырь, куда не только не ступает нога существа мужского

пола, но даже дикие птицы, пролетая над ним, разделяются: мужчины, значит, самцы,

поворачивают налево и огибают его далеко стороной. Они не решаются ни крылом, ни глазом

осквернить воздух монастыря Святой Девы.

   И дядюшка Тасе торжествующе огляделся.

– Однажды, примерно на рождество, в буран, вроде сегодняшнего, когда сугробы навалило, что

копны сена, и люди сидели в заточении по своим берлогам почти с обеда, в ворота скита кто-то

постучал...

   Мать привратница в своей келье под колокольней, притворившись глухой, несколько раз

осенила себя крестным знамением и не двинулась от очага. Иной раз нечистый уклонится с

дороги, чтобы сыграть шутку над доброй христианкой.

   Но вскоре стали стучать так чудовищно громко, что двор скита загудел сильнее, чем от

большого клепала. Послышались чьи-то грубые голоса. Монахиня и тут не сдвинулась с места.

Кто знает, может, пронесёт и это. Есть искушения, которые нельзя побороть иначе, чем не

обращая на них внимания. Но тотчас же град ударов обрушился снова на ворота, ещё более

неистовый, вперемежку с воплями: «Откройте, откройте!» – так что мать привратница,

закутавшись в шубу, вышла спросить, кто это. Ветер вырвал вопрос у неё изо рта и перебросил

его через стену.

– Люди добрые,– был ответ.

– Какие люди? – поинтересовалась монахиня.

– Люди добрые, откройте, мы больше не можем ждать.

– Мужчины или женщины? – выпытывала монахиня, хотя по голосам можно было подумать,

что это буйволы.

– Смешанно,– принес ответ ветер.

– Как это смешанно?

– И мужчины и женщины.

– Как и мужчины и женщины?! – возмутилась монахиня, подозревая нечистое.

– Вот увидите... Только откройте. Мы вам всё скажем...

– Нельзя. Мы не откроем,– решила благоразумная привратница и хотела было снова войти в

тепло кельи.

   Но тут поднялся такой грохот и такие чудовищные понеслись крики, что привратница дёрнула

за верёвку и зазвонила в колокола. Через несколько мгновений весь скит был уже на ногах.

   Перепуганные монахини, накинув шубы, одна за одной выползли, как лисы из нор, и

сгрудились возле привратницы.

– Что такое, матушка?

– Что случилось, сестрица?

   Они пришли кто с топорами, кто с вилами, малыми и большими, а иные и с пистолетами,

набросились, как стая ворон, на привратницу и клевали её вопросами: «Что такое? Пожар?

Мятеж? Землетрясение?»

   Между тем стук в ворота прекратился, видно, стоявшие там молчаливо ждали.

   Но вот быстрым шагом вышла игуменья, бесстрашная и готовая противостоять любой

опасности.

   А там, за воротами, как будто её увидели. Стук и крики понеслись ещё пуще.

– Откройте! Откройте! Не то разобьём ворота.

   Игуменья шла торопливо, мелкими шагами.

– Что такое, сестра Феврония? – спросила она растерявшуюся привратницу.

– Не знаю, мать игуменья.

– Как не знаешь? Тогда на что ж ты здесь? Спроси!

   И монахиня снова спросила ветер:

− Кто там?

– Мы!

– Кто мы?

– Мы, люди добрые. Откройте!

– Слышишь, мать игуменья,– согнулась в поклоне Феврония к уху старухи. – Будто люди

добрые.

– Спроси их, чего хотят! – приказала хозяйка.

– Чего хотите? – повторила Феврония эхом слова матери игуменьи.

– Приюта, мы умираем. Приюта,– добросил ответ ветер.

– Слышишь, мол, хотят приюта, будто умирают, − перевела привратница для заржавевшего слуха

начальницы.

– Скажи им, что сюда мужчинам нет входа, − закончила беседу игуменья.

   Привратница в точности сообщила решение.

– Откройте, не то разобьём ворота! С нами три обмороженные женщины.

– Слышишь, мать игуменья, с ними, мол, три обмороженные женщины.

– Где они? – приказано было спросить.

   Женщины были в санках, которые везли мужчины. Они обморожены и, если ещё помедлить,

умрут там на улице.

– Как нам в этом убедиться? – продолжался диалог между монастырем и теми, кто был за

воротами.

   Последовало растерянное молчание.

– Разрешите нам войти,– предложил грубый голос – Мы оставим женщин на ваше попечение,

а сами тут же уйдём.

   Можно ли было колебаться и откладывать? Несколько человеческих существ погибали там зря

на морозе. А они ещё торговались...

   Игуменья всё же была озабочена.

   А вдруг это ловушка? Чего только на свете не случается!.. Она снова велела спросить, как они

здесь оказались.

– Мы заблудились,– донёс ветер.– Отправились искать скотину, на которую напали волки, да

вьюга закружила. Не знаем, где мы и куда нам идти.

   Замешательство игуменьи росло. Что делать?

   Тогда худенькая монахиня, недавно пришедшая из другого монастыря, на которую до сих пор

не обращали внимания, выступила вперёд.

– Я взберусь на колокольню и посмотрю, кто там!

   Дело было, надо сказать, что ни на есть простое. Но другим, перепуганным насмерть, оно

показалось чудесным откровением.

– Иди, сестра, − радостно одобрила её игуменья,– да рассмотри повнимательнее. Благослови

тебя господь!

   В мгновение ока монахиня была уже на колокольне и сразу – назад.

– Там двое мужчин, впряжённые в санки.

– А в санках? – забеспокоилась игуменья.

– Что в санках, разобрать нельзя. Какая-то куча, поверх – одёжка, кафтаны. Больше ничего.

– Не можем их впустить,– был приговор хозяйки.

   Адский грохот и вопли понеслись в ответ на отказ... Стоявшие за воротами стучали и кричали

как сумасшедшие.

– Откройте, не то разобьём ворота! У нас женщины замёрзли, помирают...

   Но воротам не было дело до этих угроз. Они стояли себе в три ряда, кованные железом.

– Наши ворота нельзя разбить. Их охраняют ангелы,– был гордый ответ игуменьи, переданный

Февронией.

– Тогда мы подожжём их и всё равно войдем! – крикнули из-за ворот.– Принеси соломы,

Констандин, да зажги огниво.

   Монахини, услыхав о такой невиданной подлости, побледнели и стали перешёптываться. Так и

есть! Дерево горит! Даже ангелы не помешают ему сгореть. Игуменья судорожно искала выхода

из положения и не находила его. Она тихонько помолилась, подождала... Вьюга почти что

кончилась. Только большие снежинки, насев друг на друга, пригоршнями рассыпались в

воздухе и в изобилии падали на землю. Испуганные монахини дрожали всем телом, ожидая, что

на мать игуменью снизойдет откровение. Но оно не снисходило. Только из-за ворот ветерок

доносил дым и запах паленой тряпки.

– Я вот как думаю, мать игуменья,– произнесли басом верзила монахиня.– Разрешим им

входить, только по одному мужчине за раз. Как первый войдет, я его схвачу и не выпущу. Из

моих рук,– и она скрестила свои обрубки, одетые в перчатки,– его не вырвет даже сам Иисус

Христос.

– А потом? – спросила игуменья.

– Потом впустим в ворота второго. Как только он появится, его схватит мать Агапия, прямо

здесь, я её знаю, мы с ней боролись в горах, когда коров пасли. И я никакими силами не могла

повалить ее.

   Мать Агапия, толстая, как колода, смиренно потупилась, прежде чем принять поручение.

– Ну а потом? – недовольно произнесла игуменья.

– Пока мы будем держать их, как в тисках, кто-нибудь – другие монахини – втащит сани с

женщинами во двор. И мы тут же выбросим мужчин вместе с санками и со всем их добром

назад за ворота.

   Мать игуменья положилась на куриные мозги Агапии и сказала «добро».

– Добро! – крикнула Феврония за ворота, повторяя согласие госпожи.

– Что? – прилетел из-за ворот вопрос.

– Пусть войдёт сперва один мужчина.

   Короткое молчание. Люди советовались.

– Откройте. Мы сделаем всё, что вы хотите, лишь бы спасти женщин. Чёрт возьми, ведь вы

христианки.

   Привратница и две атлетки прыгнули к воротам, точно пришпоренные, и быстро открыли два

внутренних ряда. Когда же дошли до третьего, открывавшегося наружу, Феврония крикнула:

– Пусть войдёт первый!

   И чуть-чуть приоткрыла створку, так что в щель с трудом мог пролезть ребенок, да и то

бочком. И кроме того, мать Агапия вцепилась своими обрубками в обе створки да ещё уперлась

покрепче пятками, чтобы стоявшие за воротами не вздумали открыть их пошире.

   Первый из мужчин с трудом протиснулся, он вышел из щели ворот, как из материнской

утробы, и незамедлительно попал в акушерские щипцы рук Агапии, которые быстро

перенесли его во двор, где великое множество монахинь насели на него, точно воробьи

на дымовую трубу. Ворота захлопнулись...

– Второй по очереди! – скомандовала Феврония, едва приоткрыв створки, словно

впускала мышь.

   И второй, детина с молодого буйвола, смеясь, угодил в клещи Филотеи...

   Ворота снова захлопнулись.

– Бывает, и волка съест ягнёнок,– пошутил он, подчинившись рукам монахини.

– Агнец божий,– добавила монахиня, гордая своею силой.

   Теперь оба мужчины стояли смирно в объятиях двух амазонок, улыбались и просили

привезти санки с замёрзшими женщинами, которые нуждались в срочной помощи.

   Игуменья дала разрешение. Стайка монахинь поспешила за ворота, впряглась в санки и

подтащила их к двум товарищам.

– Бедняжечки! – запричитали монахини над женщинами в санях.– А ну давайте мы их

вытащим. Их сколько?

– Три,– весело ответил тот, который уткнулся носом между грудями Агапии.

– Отведите их в гостиницу, там тепло,– приказала хозяйка.

   Но не успели монахини до них дотронуться, как войлочные одежды и сермяги

зашевелились и из-под них встали три дюжих разбойника с мушкетами наперевес,

пистолетами у пояса и ножами в зубах.

– Руки прочь! – рявкнули они злобно.

   И железные руки Агапии и Филотеи превратились в мамалыгу. Теперь пять

разбойников с ружьями и пистолетами окружили стайку монахинь, которые жались

друг к другу, как овечки, когда их гонит волк. Мать Феврония, только что закрывшая

последние ворота, упала в кустарник и была при помощи тумаков доставлена к

остальным.

– Сколько вас всего? – спросил атаман, смуглый детина в шапке величиной с ведро и с

усами, закрученными под самые уши.—Да не вздумайте врать, чёрт вас подери!

– Двадцать,– с достоинством ответила игуменья.

– Кто ты такая, чтоб отвечать?

– Я игуменья,– отважилась моя прабабка.

– Ага! Так ты и есть игуменья! Значит, выходит, нам будет с кого требовать богатства...

– Нет здесь никаких богатств, батюшка. Скит бедный...

– Цыц!.. Это господарский скит, основанный на вклад воеводы... Я знаю. И не врите.

Вынимайте золото, пока я не начал вас пытать, Каркалет и ты, Влайку, входите в

церковь и грузите сокровища, всё золото и серебро. Да не забудьте чаши, ищите

повсюду, всё обшарьте. Где подвал? – спросил он.

   Погреб был как раз под комнатами для гостей.

– В подвал их! – мрачно приказал бандит.– Но прежде мы их пересчитаем...

   Пересчитали: было только семнадцать.

– Куда вы спрятали трёх? – рявкнул он.

   Их не прятали. Они лежали по своим кельям больные или старые. Атаман приказал

двум бандитам разыскать и притащить их сюда.

– Кто пойдёт показать нам дорогу?

   И тут же добровольно объявилась та самая монашка, что залезала на колокольню.

– Что ты делаешь, сестра Пелагия? – стала выговаривать ей игуменья.

– Я хорошо делаю. И не стану отдавать вам отчёт,– ответила та с большой дерзостью.

   И тут же вернулась, волоча трёх старух.

– В подвал их,– был приказ.

   Игуменья попыталась было воспротивиться, но от двух ударов упала в снег, откуда её с

трудом подняли монахини. Процессия двинулась медленно, монахини были ни живы

ни мертвы. И это послушное стадо было брошено в люк подвала только после того,

когда разбойники убедились, что другого выхода оттуда нету. Там их и закрыли.

– Тудор, ты возьмешь ключи от ворот,– приказал атаман.– Где ключи?

– У меня,– произнесла Пелагия, которая до тех пор стояла за спинами у

разбойников. – Возьмите.

   И она протянула кольцо с ключами, величиной с топорище.

– Ты была здесь? Чего тебе надо? – набросился на неё разбойник.—Отправляйся

на место, к остальным... Буду вытаскивать вас по очереди, чтоб признавались в своих

грехах и богатствах.

   Пелагия не двигалась.

– А ну, пошла в подвал! Чего ждешь? – прикрикнул на неё грабитель.

– Тебя жду, Чопалэ!

   Разбойник вытаращил глаза и схватился за оружие.

– Стой! – властно остановила его монахиня.

– Откуда ты меня знаешь? – удивлённо произнес Чопалэ.

– Я знаю тебя потому, что столько раз пела тебе в заезжих дворах. Погляди хорошенько,

ты меня не узнаешь?

   И она стала напевать:

         Лист зелёный, цветик алый,

         Берегись смотри, Чопалэ!

         Пусть тебя укроют скалы!

         Люди о тебе судачат,

         За тобой погоня скачет

         И тебя в тюрьму упрячут.

– Это ты, Пэуна?

– Я.

– Чего тебе здесь надо?

– Того же, что тебе. Только ты меня обскакал. Если бы не ты, я бы весною открыла

ворота этой крепости. Ограбила бы скит. Теперь же разделю с тобой добычу. Как,

согласен?

   Бандит, игриво глянув на нее, сказал:

– Ладно, Пэуна. Только уж начистоту, выдашь все, что спрятано у этих ворон. Не

вздумай утаить деньги или драгоценности, чтобы потом за ними вернуться.

   Пелагия обещала.

– Я вот что думаю, Чопалэ.– И монахиня прижалась к бедру грабителя.—Здесь много

надо перерыть да поискать. Надо полы поднять в кельях, перевернуть все сундуки и

ящики, размуровать замурованные ниши. Для этого нужно время и тишина. Скоро

ночь, больно уж вы припозднились из-за торговли у ворот. Сегодня возьмем только то,

что в церкви, зажжём толстые свечи в подсвечниках и в люстре... А с кельями сейчас

трудно, послушайся меня.

   Чопалэ стоял в раздумье. Он смотрел на неё из-под кустистых бровей, нависавших над

зелёными глазами наподобие второй пары усов.

– Я здесь не буду прохлаждаться. Уйду сегодня же...

– Как хочешь... Но тогда уйдём с пустыми руками.

– Почему уйдём? – спросил бандит.

– Потому что и я с тобой... вместе.

– А если я останусь?

– Тогда я приму тебя, как епископа, и угощу тебя и всех твоих так, словно я игуменья.

– Хорошо, я остаюсь.

– Тогда прикажи немедля освободить из подвала пять молодых монахинь по моему

выбору.

– На что они тебе?

– Помогут у печки испечь хлеб, потому что тесто уже подошло, зарезать и зажарить в

духовке гусей, испечь вам слоёных пирогов... монахини будут прислуживать за столом.

И потом, на ночь каждому из вас будет по хрупкому женскому телу – это тоже не

помешает!

– Хорошо,– подумав, сказал бандит.– Давай четырёх, мне не нужна.

– Как угодно...

   И Пелагия пожала плечами. Один разбойник проводил её в подвал, где она тщательно

отобрала четырёх монашек...

   Бедняжки заливались слезами и шли, как на заклание. Они приносили себя в жертву

бандитам. У Пелагии едва хватило времени шепнуть им на ухо несколько слов.

   Церковь сияла всеми зажжёнными свечами, как во время службы на пасху, бандиты

грабили алтарь, срывали оклады, хватали чаши, вырывали дорогие кресты, сдирали с

шеи Пречистой ожерелья и медальоны, выковыривали кинжалами драгоценности из

нимбов святых, подаренных некогда господарями. А сверху, с купола, нарисованный

всевышний равнодушно благословлял тех, кто осквернял его дом и его агнцев.