Текст книги "Монастырские утехи"

Автор книги: Василе Войкулеску

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

и монашеском клобуке на взъерошенных волосах, готовый их растерзать. Счастье ещё, что в

каждой руке у него по оплетённой полной бутыли, а на голове – третья, и того тяжелее.

– Чего вам здесь надо, воровское отродье!

   Протопоп покраснел как рак и поднял посох наподобие щита. Поп схоронился за спиной

кобылы.

   Но тут как раз у входа в погреб, что под монастырской гостиницей, показался игумен Иоасаф,

который, едва завидев протопопа, подбежал к нему, обнял и радостно поцеловал в лоб, в

подбородок и в плечи – точно крестом осенил. Был отец Иоасаф очень весел, и от него пахло

добрым вином. Увидев такое, показался и поп из-за кобылы и тоже удостоился

крестообразного приветствия поцелуями.

– Пожалуйте наверх! – И хозяин повёл их чуть ли не в обнимку.

– Отец протоиерей пойдет. Мне-то нельзя,– сказал священник, озирая двор.

– Почему?

– Я кобылу одну не бросаю, украдут её. Пока не найду, где её запереть или человека какого-

нибудь посторожить, мне нельзя ступить и шагу.

– Ничего, батюшка, это я устрою.

   И игумен приказал отцу привратнику не отходить от животного, ибо ответит за него головой.

Через мгновение они уже поднялись в гостиницу.

– Вы ели?

– Какое! Умираем с голоду. – Протопоп раскрывал рот, как рыба, выброшенная на берег.

   Игумен ударил в ладоши.

– Принесите нам закуски... Не посетуйте, вы застали нас врасплох,—оправдывался он. – Мы

сами тоже не ели. Вот уже три дня, как мы разливаем вино в погребе – май месяц, и оно,

проклятое, забродило, и так в трудах мы позабыли о нуждах телесных.

– Служили сегодня? – озабоченно спросил протопоп.

– Там, внизу, в погребе,– со святой невинностью ответил игумен,– ведь бог не в одном только

месте, он повсюду.

– Да как же это так?!

– Прочли несколько молитв и поклонились смиренно.

– Среди бочек?

– Бочки, они тоже драгоценную кровь Христову сохраняют,– разъяснил игумен.

   Протопоп, оторопев, не сказал ни слова... тем более что прибыли закуски. Удивление он

проглотил вместе с несколькими кусками сыра. Затем воспоследовали крутые яйца, нарезанные

ломтиками, копчёный окорок, пастрама из ягнёнка, брынза, свежее масло, копчёности, свиная

колбаса с чесноком... И всё это омывалось цуйкой из садов святого монастыря.

   По мере того как протопоп утолял голод, мягчал и его гнев, который, видно, возрос от пустоты

в желудке.

– А что, если, пока приготовят настоящий обед, нам всем спуститься в погреб? Там ещё

осталось разлить бочку рубинового. Вся братия внизу, не покидать же их, несчастных...

   Гости с радостью согласились. Взяв остатки провианта, процессия бодро протиснулась сквозь

узкий вход в погреб. Здесь при свете коптилок монахи, подоткнув свои рясы и засучив рукава, с

котелками, горшками и деревянными ковшами в руках, пошатываясь, бродили от бочки к

бочке. Уже у самого входа ударял в нос, душил, проникал до самого мозга костей винный дух,

пьянящим паром висевший в спёртом, пронизанном плесенью воздухе.

   Протопоп, задохнувшись, остановился.

– Смелее,– подбадривал его отец Иоасаф.– Это только вначале тяжко, а потом

привыкаешь и нравится.

   Так оно и случилось. Протопоп привык вскорости, как будто бы родился там, среди бочонков

вина. Захмелев, стал и он тоже слегка пошатываться.

– Что это, отец игумен? Я понимаю, ваше высокопреподобие, вы здесь уже три дня занимаетесь.

Но я ведь и десяти рюмок цуйки не выпил...

– Тому виною глубина и застоявшийся воздух,– разъяснил хозяин.– Вы не пьяный и не

думайте, будто мы все здесь пьяны. Просто захмелели от винных паров, которые вдыхаем, они

во сто раз крепче вина, принимаемого внутрь. А как выйдем на свежий воздух да отведаем

жирной пищи – так сразу в себя придём, не успеешь прочесть «Отче наш» – и не узнать

тогда, что с нами было.

   Протопоп, поверив, отдался на волю дурманящих паров и попечению игумена, который

потребовал солидной пищи и устроил там, под землей, весьма приятную пирушку, попробовав

кое-что из запасов, какие были наверху. Так, прямо стоя, отведали они голубцов из свинины с

кислой капустой, которую монахи держали в погребе в забитых бочонках, и потому она не

портилась до самого липеца, то есть до июня месяца; жаркого из свинины, вымоченной в

уксусе со специями, а потом зажаренного на гратаре; колбасы, свежей, как утренняя роса, и

прекрасной мамалыги – не слишком жидкой и не слишком густой, какую умела готовить

только та проворная девица, что служила у святой Пятницы[4]4
  Персонаж румынской народной сказки.


[Закрыть]. Всё это запивали вином из

глиняных кружек.

   В полдень, веселые, вышли они на свет божий и сели за настоящий обед, поданный в большую

трапезную.

– Теперь закусим и мы как полагается,– вздохнул игумен и посадил протопопа на

противоположный конец стола, а монахов разместил по обе стороны.

   Отец привратник, призванный колоколом, дабы не нарушить приказа, привёл кобылу к окну

трапезной, чтобы была она на виду у хозяина и чтобы за ней следили и защищали её все святые

отцы разом. Кобыла всунула свою умную морду в окно и заржала, словно что-то проворковала

хозяину. Ей привязали к морде мешок с овсом, чтобы у неё не текли слюнки.

   Как раз кончили молитву и собирались приняться за еду, когда, посчитавши, с испугом

увидели, что их тринадцать – иудино число.

– Нельзя! Надо найти четырнадцатого,– решил игумен.

   Только откуда его взять? Они вертелись по комнате, тщась отыскать четырнадцатого.

– Сними со стены икону Спасителя, поставим её на стул, а перед ней – прибор, как в Кане

Галилейской,– предложил в конце концов отец Минодор, румяный женоподобный юноша,

баловень игумена.

– Замолчи, дурёха!– одёрнул его игумен.– Во времена брака в Кане Галилейской Иисус был во

плоти и ходил среди людей. Теперь же он наш бог и нас накажет!

   Женоподобный не унимался, он продолжал, опустив длинные мягкие ресницы:

– Тогда я не буду есть, а постою за вашей спиною и стану вам прислуживать.

– За мной ты постоишь в другое время и на другом месте,– улыбнулся, смягчаясь, игумен.– А

теперь сядь рядом со мною и спой. Недаром ты иеродьякон. Не тревожься, найдём и

четырнадцатого.

   Вдруг отец привратник, которому надлежало не сводить глаз с окна, дабы видеть лошадь,

отчего ему было бы не до еды, вскочил, озарённый мыслью:

– А что, если привести в дом кобылу? Тоже ведь божья тварь. Посадим её во главе стола, чтобы

было ей просторнее и чтоб нас не стесняла, повесим ей на голову мешок с овсом, а кадушку с

водой на стол поставим.

– Говорят, лошадь равна семи людям,– подтвердил игумен.– Так что мы намного превысим

число Искариотово.

   Избавление от грозивших препятствий было встречено криками радости.

   Угощения следовали одно за другим. Суп с фрикадельками, голубцы, вырезка и отбивные,

зажаренный на противне поросёнок с капустой и картошкой, тефтели маленькие и большие,

величиной с ладонь, шипящие сардельки, из которых, стоит дотронуться вилкой, брызжет сок.

И всё это окроплено пятью сортами доброго вина, которое пили из глубоких хрустальных

бокалов. Поскольку брат Минодор чувствовал большее расположение к женским сладким

винам, игумен, его повелитель, в отеческой своей заботе разъяснял ему когда словом, а когда

примером и направлял его к винам мужским, крепким, вселяющим мужество.

   В самый разгар трапезы кобыла, которая ела многовато, стала исторгать переваренную пищу с

непристойным шумом и дурным запахом.

– Скотина, она скотиной и остается! – с отвращением сказал отец привратник и

поспешил перевязать ей мешок с морды на хвост.

   Но напрасно. У кобылы были и другие мерзкие нужды. Она без стеснения расставила задние

ноги, и полилась та пахучая влага, которая способна отрезвить пьяниц. Лужа достигла ног

святых отцов, отчего те были принуждены поднять их на перекладину стола.

– Выстави её снова на улицу,– приказал игумен.– Пускай делает у окна, что ей

вздумается.

   И её привязали к решетке, а Лиза просовывала сквозь неё голову и, казалось, улыбалась шутке,

какую сыграла с монахами.

– Теперь принесите четырнадцатый прибор сюда, ко мне.

   И, шаркая ногами по луже, оставленной грешницей, игумен Иоасаф вновь уселся во главе

стола. По его приказанию справа и слева ему поставили по миске и по бокалу, а к ним рядом с

двух сторон положили вилку и нож.

– Я,– разъяснял он братьям,– ем по крайней мере за двоих, да вас двенадцать – всего

четырнадцать. Но на сей раз, может, одолею и за троих.

   Взяв в правую руку ложку, а в левую – другую, он опустил их в суп, потом сунул обе в рот

одновременно, как будто ели сразу двое. Тем же манером, вооруживши обе руки вилками, он

заглатывал сразу по два куска жаркого и два колёсика огурца, размалывая их с лёгкостью

зубами и смакуя, точно сладости. А когда взял в обе руки по бокалу и чокнулся сам с собой, то

воцарилось священное молчание. Все с удивлением и завистью смотрели, как ловко он поднес

их к губам и опустошил оба разом, слегка откинув назад голову, и при этом ни капли не

пролил.

   Обед длился до позднего вечера за болтовней, побасенками и историями, но пуще всего за

светскими песнями и стихирами. И не прервался бы, если б не кобыла. Забота о ней протрезвила

попа Болиндаке и отца привратника, попечению которого была она вверена. Отцу же

привратнику было желательно поскорее вернуться на пиршество, с которого он принужден был

уйти раньше.

   Где запереть её на ночь? Поповские страхи – будто её преследуют разбойники, карауля, чтобы

украсть,– усугублялись, подстрекаемые вином, от которого, как известно, тревоги разрастаются

по крайней мере вдвое. А тут ещё подул ветер и спустилась тьма, так что попу везде мерещились

схоронившиеся бандиты.

   Монастырская конюшня – развалющий сарай, прохудившийся, грязный, где стояло несколько

кляч,– была не для Лизы. Не запереть ли её в келью? Один чёрт! Разбойник ударом плеча может

высадить дверь. Разве если кто там спать будет. Но заботливый хозяин понимал, что, кто бы,

принеся себя в жертву, ни лёг с лошадью, всё равно спать будет без просыпу, как убитый. В

кельях для приезжающих, где крашеные стены и циновки на полах, она снова набезобразничает.

Да и кельи эти как следует не запираются.

   Отец Нафанаил, старик с пучками бровей, точно два хохолка, упавшие на сверлящие глазки,

высказал соображение, что стоило бы запереть её в церкви. Толстые каменные стены, кованные

железом двери, стальной замок с потайным запором и окна высоко – сам дьявол на них не

вскарабкается.

  Но игумен возмущённо воспротивился и принялся хулить Нафанаила на чём свет стоит.

– Как можешь ты, отец, рассуждать, точно юнец неразумный? – распекал его игумен.– Смеем

ли мы осквернять дом господень?

   И стали снова обсуждать, куда укрыть кобылу. Пока они изрядно так друг друга мучили, попу

вспомнился его забытый дом, попадья и заждавшиеся дети...

– Воротимся домой, отец протоиерей,– забеспокоился он.– Доедем поздненько, однако

всех найдем бодрствующими, и стол от еды ломиться будет. Теперь жёнка, как я ей и велел,

зарезала гусыню и двух кур. Пироги испекла из кукурузной муки. У меня и цуйка и доброе винцо,

за которым можно побеседовать.

   Протопоп туго стал соображать, мешкал. Игумен же и другие монахи на них набросились и в

один голос со всех сторон настаивали:

– Да как такое возможно! Никогда не позволим. Уезжать среди ночи? Чтоб на отца протоиерея

разбойники напали? Чтобы у попа украли кобылу? Не разрешаем им уехать, и всё тут!

Слыханное ли дело так попирать законы гостеприимства!..

– Беги, брат,– приказал игумен привратнику,– возьми себе кого-нибудь в помощь, заприте

изнутри большие ворота – как зимой. Чтоб никто не ушёл и особливо чтоб никто не вошёл и нас

не потревожил. Да задвинь их покрепче на засов – как от бандитов.

   И другие гигантские дубовые ворота, что были рядом – у того проулка, через который въехал

Болиндаке,– тоже были заперты. Теперь монастырь стал как крепость. Чтобы туда

проникнуть, надо было взять его штурмом!

– Ну, что ты теперь скажешь? – спросил игумен.

– Скажу, что кобылу мою скорее здесь украдут, где она сокрыта, чем на дороге,– резонно

возразил поп на похвальбу игумена.– Значит, ночь ей здесь проводить посреди двора, и роса на

неё падёт или дождик намочит. Потому как в конюшню вашу я её не поведу.

   Старец почесал затылок.

– Накроем её одеялами.

– Нет... Я другое скажу. Оставлю я в монастыре отца протоиерея – пускай живёт сколько

заблагорассудится.

– Ему надобно пожить здесь не менее трёх дней, как положено в монастыре,– оборвал его отец

привратник.

– Пускай остается сколько вздумается,– продолжал поп,– а вы доставите его дальше, куда ему

нужно.

– Нет!.. Такое тоже невозможно! Что ж это, его высокопреподобие у нас гостем всего на

один-единственный день, как первый попавшийся проходимец? – выговаривал ему игумен. Он

сидел, развалившись, расставив ноги и раскинув руки. – Через мой труп, ну, дави меня, топчи!

– кричал он.

   Тут уж со страху все заголосили и при большом шуме, точно на поле боя, потребовали от

гостей послушания и повиновения, как то приличествует священникам.

– С кобылой мы всё устроим, сами знаем, она тоже имеет право на гостеприимство.

   В этот миг в мозгу отца привратника жужжала точно муха мысль, которую он тем не менее

никакими силами не мог изловить. Однако она была, монах это чувствовал. И вдруг он ухватил

её.

– Погодите! – завопил отец привратник трубным гласом.– Нашёл!

– Что? Что?

– Спустим её в винный погреб...

– Нельзя,– перебил его игумен.– Вино, проклятое, ведь всякая какая мерзость там случится —

оно весь этот запах примет. Довольно она нам трапезную запоганила.

– Да и я не разрешаю,– всполошился поп, задетый, что его кобылу унижают.– В погребе

сырость, чего доброго, схватит ревматизм, она ведь нежная. И потом, запах спирта и страшная

плесень, мы-то люди и то от этого захмелели, а она совсем отравится. Завтра придём, а она

спит или подохла.

– Другое,– рявкнул привратник.

– Что другое?

– Поднимем её на колокольню. Первое – никому не придёт в голову искать её наверху, будь то

хоть вор из воров. Второе – и захочет, так не сможет украсть. Дубовая дверь устоит и перед

пушкой. Запоры с немецкими замками не поддадутся, даже если их будет трясти Самсон,

разрушивший капище филистимлян. И наконец, на колокольне чисто и здорово – даже

чахоточному побыть не вредно.

– А если у воров разрыв-трава есть и они отопрут замки? – вмешался брат Минодор.

– Ни черта у них нету! – отмахнулся привратник.– Да пусть хоть разрыв-переразрыв-трава

будет, и то им с замками не справиться.

   Так и порешили. Кобылу напоили-накормили, потихоньку повели под уздцы и, лаская, гладя и

похлопывая по спине, довели её до входа. Впереди белое животное, а за ним чёрная толпа —

казалось, лошадь тянет за собой погребальные дроги.

   У входа небольшая заминка: лестница узкая, скрипящие и крутые ступени. Кобыла

замешкалась, отступила назад и потом испуганно попятилась.

– Не хочет,– забеспокоился поп.

– Захочет, деваться ей некуда! А ну, принесите ведро овса!

   И с помощью овса – ведро то подсовывали к самой морде, то ставили как приманку на

следующую ступень, чтобы кобыла поднялась к нему,– поощряя и завлекая её – тут, глядишь,

ласково подтолкнут в спину, там с сердцем переставят ей ноги – помучившись изрядно,

терпением и ловкостью отцам удалось взгромоздить кобылу на колокольню, где они и оставили

её гулять не привязанную. Закрыли на лестнице верхнюю дверь, чтобы ей не вздумалось

спуститься, а нижний вход замкнули множеством замков, замотали цепями и другими

запорами, словно на крепостной башне.

   И, покончив с этой заботой, успокоенные, вернулись за стол в трапезную, ибо от таких трудов

и раздумий почувствовали голод.

– Сегодня по порядку была свинина,– объяснял им игумен свои кулинарные замыслы, снова

поглощая голубцы, вырезку, отбивные и другое жаркое.– Завтра же – день птицы. Позаботься,

брат повар. Отыщи откормленную гусыню, поймай того петуха развратника, который совсем забил

нам кур. Да не забудь влить им в глотки две чашки рому. Соверши набег на цыплят, вылупившихся

на рождество, наметь десятка с два. Не удалось мне развести фазанов,– с огорчением обратился

он к протопопу.– Но мы зарежем несколько каплунов, у них такое же мясо... Слышишь, брат!

Да не забудь про голубей для чуламы[5]5
  Чулама – птица, приготовленная под белым соусом.


[Закрыть].

   Повар кивал при упоминании каждого нового сорта птицы и брал себе на заметку.

   Пировали без устали и ночью, поддерживая себя дымящимся кофе, который стал появляться

всё чаще, и сигаретами – их скручивали тут же.

   Игумен, развалясь в кресле, тоже курил, держа на выставленном вперёд колене брата

Минодора. Круглые щеки, томные голубые глаза, еле приметно пробивающиеся на верхней

губе чёрные усики, кольцами вьющиеся волосы, ниспадающие на спину, делали его похожим

на ангела, прикорнувшего на груди у святого старца.

   Ангел пел мелодичным голосом «Монаха из старого скита», а старец вторил ему. Привратник

трубил... отец Нафанаил мурлыкал «Воскресный тропарь», протопоп бормотал заупокойные

песнопения.

   Заря понедельника застала их за этим благочестивым и весёлым занятием. Утро прошло

быстро, незаметно и оставило их на том же месте.

   В обед прибыли блюда, заказанные накануне, и весь понедельник пиршество разворачивалось

под знаком домашней птицы, приготовленной в виде супов, соусов, десятка разных жарких – с

картофелем, капустой, на вертеле, на противне, в печке, варенных с чесноком и уксусом, а

также жареной печёнки, желудка, петушиных гузок и грудки каплуна.

   По этому случаю переменили и вина – на сей раз на более лёгкие и игристые.

   Свинина требует вин более терпких, пьянящих, крепких и старых, чтоб растворить её жир; к

птице же идут вина тонкие, воздушные – красное, пенящееся профирэ, белое, из которого,

как из минеральной воды, выходят колючие пузырьки, а особливо рубиновое, более спокойное

и уравновешенное,– оно подходит к жирным жарким и пирогам из кукурузной муки, а также к

пахлаве, печенью с мёдом и с орехами. Всё это выполнялось в точности. Сорта три белого,

два – золотистого, как янтарь, и огненно-красное с лёгким привкусом базилика стояли на

столах, разлитые в большие кувшины... И снова песни, на этот раз плясовые, и снова смех,

крики и шалости брата Минодора, который, танцуя польку, кочевал из одних братских рук

в другие.

   Вторая ночь застала их на тех же местах, неколебимых, как во время большого, торжественного

бдения. За маленькими делами они уже не выходили, вдохновлённые примером кобылы,

память о которой жила ещё у них под ногами и всё ещё отдавала в нос. И потом, отхожее место

было так далеко – в конце тёмного зала, добраться туда можно было только ощупью.

А места у стены много, хватило бы на целый полк, не то что на тринадцать монахов-

отшельников.

   Главное же, что на них снизошло просветление, отрешённость, забвение всех забот, точно

какое-то колдовство замкнуло их на счастливом острове. Такое, быть может, почувствуем и мы,

когда перенёсемся в мир иной. А они были там уже сейчас, и на заре третьего дня, то есть

вторника, игумен поведал братии об ожидавших их благах – то бишь прочел меню,– это

будет рыбный день: значит, раки, икра, устрицы, улитки. «Потщись, брат повар! Аминь!»

– Да смотри, как бы не забыть про остропел[6]6
  Остропел – жаркое, чаще из барашка или птицы с чесноком, мукой и уксусом.


[Закрыть], – не унимался весьма обеспокоенный игумен.

– Остропел из рыбы? – причмокнул протопоп.– Тысячу лет не едал!

– Живите на здоровье ещё тысячу, а уж как наш повар его готовит – такого нигде не найдёте!

Это его гордость!

   И игумен, как нектар, проглотил набежавшую слюну.

   А потом снова стук, и хлопки, и танцы, и хороводы под кларнет одного из братьев, который

скрывал свой талант, пока не получил приказ от игумена.

   Третий день,– значит, вторник,– был, как и решили, днём рыбным, ихтиос. Монастырские

пруды, прочёсанные неводами, явили миру и прислали к столу, словно в сказке, готовых —

варёных и жареных (ибо как иначе мог успеть отец повар всё это приготовить) лупоглазых

сомов, толстопузых карпов, гибких щук, золотистых усачей, сплющенных лещей, линей со

змеиной кожей, угрей, устриц, раков в самых разных закусках и видах: в чорбах, в маринаде с

луком, с капустой, фаршированных изюмом, орехами, под соусами из орехов с чесноком;

потом шли пилафы из раковых шеек, гювеч на противне, с оливковым маслом, с маслинами

Воло, пена икры, штабеля раков, красных, как щеки святых отцов.

– А знаете, ваше высокопреподобие, что нужно, чтобы икра вышла порядочная? —

обратился игумен к протопопу, вонзая свою вилку в гору икорной пены.

   Протопоп не знал.

– Нужен расточитель, который лил бы оливковое масло, и безумец, который бы её

сбивал. А вот у нас брат повар, когда речь идёт об икре, он сам себе и рука щедрая и

сумасшедший.

   К рыбе и вина идут другие. Значит, переменили напитки, сперва дали вино немножко покислее,

чтобы перебить тяжелый привкус тины и болота; потом появились другие, более крепкие

прозрачные вина, отдающие коньяком, в которых рыба не плавает, точно в воде, а сразу

растворяется.

– Ой! Ты забыл воблу...– огорчился игумен.– Беги, брат мой!

   И повар, вспыхнув, поспешил принести вместе с несколькими пучками лучин воблу, которую

тут же опалили, побили, посыпали перцем, петрушкой и полили уксусом и постным маслом.

– Форель тоже принести? – спросил повар.

– Принеси немножко, отведаем.

– Форель здесь? – удивился протопоп.

– Нет, нам присылают её братья из горных скитов – из Секу и Дурэу, в обмен на водку, которую

мы им дарим...

   Целого дня вторника не хватило на то, чтобы истощить все дары господни, хотя монахи, как и

гости, бились изо всех сил. Понадобилась третья ночь для завершения труда – особливо

потому, что рыба и рак требуют в еде тщания. Надобно аккуратно отделить их от костей,

очистить от панциря, кожи, разрезать, высосать, обглодать – это ведь не чистая и не лёгкая

работа, как, скажем, со свининой или бараниной. Порой и очки наденешь из-за проклятой

щуки, а то зазеваешься и придется брату привратнику лезть тебе пальцем в глотку, чтобы

вынуть кость, которая не желает выходить ни с вином, ни с хлебной коркой.

   Но закончился и день ихтиос, то есть рыбный.

   На четвёртый день, иными словами на среду, заказали баранину в трёх её ипостасях: жареный

молочный барашек, овца и баран как обычный, так и холощёный, то бишь кастрированный, и

всё к ним причитающееся – от мозгов, вымени и головы до срамных мест; пирог с ливером,

который зовётся ещё потрохами, холодный борщ, баранину тушеную, кушанья с эстрагоном,

потроха на вертеле и наконец кишки, вывернутые наизнанку и вымытые десять раз в воде.

Само собой разумеется, все подходящие к случаю салаты: из одуванчиков, жабника, кресса,

зелёного лука и чеснока, шпината и особливо салат-латук, взлелеянный на монастырских

огородах; а в заключение блинчики с вишнёвым вареньем, пончики, пироги-вертуты и слойки.

   Труднее было выбрать вино. Ягнёнок требовал одного, баран – другого, к овце из-за привкуса

сала нужен был особый сорт, примерно такой же, как для свинины, а супу приличествовали

сорта вин вроде тех, что к рыбе. Было решено поставить на стол, чтобы иметь под руками, все

сорта, полагающиеся к четырём разным кушаньям: свинине, птице, рыбе и баранине, и пусть

каждый пробует и решает, что к чему подходит.

   И пятнадцать больших, полных доверху графинов торжественно прошествовали в трапезную и

столпились на столе.

– Этот способ, когда вино подается в одних и тех же постоянно наполняемых графинах,—

разъяснил игумен,– намного выше той примитивной манеры, что принята в местах

развлечений и в большинстве домов, где вино ставится в бутылках, и, опустошённые, они

выстраиваются в ряд, подобно плачевным останкам. Это не только портит доброе

расположение духа, но и постоянно напоминает гостям, становясь своего рода счётом, сколько

они выпили, а у слабых духом пробуждает мысль о мере и тревожит идею сытости и равно всех

невольно наводит на мысль об определённых нуждах и потребностях, явно связанных с

количеством выпитой жидкости, которое, будучи непрерывно перед глазами, их пугает. Тогда

как при постоянно наполненных графинах, не убирающихся со стола, всё происходит

естественно, потребность возникает сама собой и отправляется свободно, словно по

вдохновению.

   На этом утром четвертого дня, то есть среды, распахнулись врата праздника в честь барашка.

   Только что покончили с предварительными закусками – тушёными почками, жареными

мозгами, варёными языками, гландами и другими железами в винном соусе, с варёными

глазами под хреном и перешли к срамным частям, огромным, как арбузы, когда вдруг до ушей

их, закрытых для всех грешных шумов, донесся принесённый неистовым ветром тревожный

звон. Они прислушались и узнали. То был один из больших монастырских колоколов.

Звон становился всё громче, всё яростнее, точно рука великана вознамерилась расколоть

колокол.

   Дрожь пробежала по спинам монахов. Что за нечистый дух решил посмеяться над ними и над

монастырем? По всему видать – дьявол. Это его проделки. Потому что никто другой – дитя

человеческое – не мог проникнуть сквозь все ворота и двери...

– Полноте! – произнес игумен после краткого раздумья.– Сатана колоколов боится, он

к ним не притрагивается, ибо они освящены. Это может быть только делом ангелов! Узнайте

же, что один из них снизошёл к нам, недостойным... возвестить о Вселенском соборе. Мы

заслужили милость за наши унижения и смиренную молитву!

   Но набат всё усиливался. Вступил и другой, ещё больший колокол, зазвонил, застонал то

коротко, то протяжно, точно язык его дёргал нечистый.

– Не к добру это, братья...– испуганно произнес игумен.– Берите чудотворную икону и

по кресту, пойдем посмотрим.

   С чудотворной иконой в руках, вооружённые большими и малыми крестами, отцы отважились

ступить во двор и издали посмотреть на колокольню, откуда неслись сигналы тревоги. Ничего

не было видно. Лишь ураган стонущих звуков сотрясал воздух. Пришлось подойти ближе.

Поразмыслили, поразведали, сквозь узкое окошко разглядели, как мечется по площадке

привидение в белых одеждах.

– Так и есть, ангел!—подтвердил игумен.– Злые духи – они чёрные.

   Вдруг поп Болиндаке, протрезвев, провёл рукою по глазам и завопил как оглашённый:

– Это кобыла!.. Моя кобыла...

   И он стал звать её:

– Лиза, Лизушка, детка, подожди, я сейчас!

  Теперь было ещё труднее отомкнуть запоры и отодвинуть засовы, обмотанные проволокой,

чем четыре дня назад, когда их запирали. В результате многих усилий дверь поддалась,

и все ввалились разом.

   Тут и поняли: кобыла, три дня и три ночи без воды и пищи, ржала, тыкалась в окна, пыталась

грызть дерево двери, вертелась, металась, билась головой о стены, пока, отчаявшись, не

разглядела, подняв глаза, верёвки колоколов, висевшие над ней, и не принялась их есть. Она

вытянула шею, схватила верёвку и потянула её книзу. Язык колокола пришёл в движение и

забил тревогу. Когда колокол закачался на крючке и вырвал верёвку изо рта животного,

кобыла принялась за другую, она в отчаянии потянула её, и снова раздался звон. И опять

колокол сдвинулся с места – вниз, вверх,– и лошадь выпустила изо рта верёвку, но не сдалась.

Она вернулась к первой верёвке, которая теперь не двигалась, и снова схватила её в зубы, и

колокол, дрогнув, жалобно застонал.

   Поп проклинал себя, бил кулаками по лбу: как мог он забыть про кобылу так надолго —

бедняга осталась без капли воды, без клочка сена! Но теперь она не желала сходить вниз.

Карабкаясь вверх, она не видела, какая под ней пропасть. Сейчас, едва высунув голову и

завидев крутые ступени, она напугалась, отпрянула и упрямо норовила лечь. Никакими силами

нельзя было сдвинуть её с места. Показали ей ведро с водой, манили вниз мерой овса, ласкали

её, понукали, подталкивали, хватали за ноги, вязали верёвкой. Кобыла только больше пугалась.

Она вырывалась, била копытами, брыкнула нескольких монахов и, придя в бешенство, стала

скалить зубы, кусаться, а то, повернувшись спиной, защищалась, точно от волков.

   Поп Болиндаке плакал, игумен в замешательстве чесал бороду.

– Давайте завяжем ей глаза,– посоветовал наконец игумен.– Она не будет видеть и

смело пойдет, куда мы её потащим.

   Закрыли ей глаза платком, завязали его за уши. Кобыла трепетала, как тростинка, не понимая,

чего от неё хотят. Теперь она действительно шла, но как слепая, ставя ноги куда ни попадя. За

дверью она провалилась бы в пропасть, если бы хозяин не кинулся к ней и вовремя не

предотвратил несчастья.

– Так не пойдет! – крикнул он.– Надо ломать стену и расширить окошко. Тогда мы

спустим её на верёвках.

   Брат Минодор тоже пришёл и подал свой ангельский совет: пусть кто-нибудь сядет на неё

верхом. Почуяв на спине человека, лошадь осмелеет и, ступень за ступенью, спустится вниз.

Монахи испуганно переглянулись.

– Что же, вы и садитесь, ваше преподобие,– проворчал, обращаясь к Минодору, привратник,—

вы полегче будете.

– Нет, нет,– встревожился игумен, напугавшись, не приключилась бы с любимцем какая беда.—

Пускай садится хозяин.

   Но тот признался, что кобыла не приучена к верховой езде. Выходит, извлечь её можно, только

если расширить окно... И он попросил инструменты, чтобы разбить стену.

– Погоди! – остановил его отец Нафанаил, старик с кустистыми, нависшими на самые глаза

бровями.– Есть у меня управа на твою кобылу! Разрешишь мне сделать, что я намереваюсь?

– Только не изувечь мне её,– согласился несчастный.

– Нет, скорее доставлю ей радость,– пообещал старик.– Принесите мне...

   Монахи навострили уши, думая, что он попросит цепи, колодки и кандалы для лошади.

– Принесите мне полную кадку крепкой водки и бутылку чистого спирта.

   Два монаха мигом предстали со странными орудиями, востребованными спасителем кобылы.

   Отец Нафанаил подкрался и поставил кадку поближе к злосчастному животному. При виде

питья лошадь с жадностью к нему кинулась, опустила морду и сделала несколько здоровенных

глотков. Потом остановилась, ноздри у неё дрожали, и снова опустила морду, разыскивая воду,

глубоко вдохнула пьянящие пары, висевшие в воздухе колокольни, опять притронулась к водке

и замотала головой, окропляя святых отцов брызгами. Ещё раз с надеждой наклонилась она к

кадке, но пить не стала. Однако водочные пары, блуждавшие над кадкой, на неё подействовали.

   Тогда отец Нафанаил, медленно размешивая рукой в ведре овёс, щедро полил его водкой. Затем

тихонько подтолкнул ведро к кобыле. На этот раз немного укрощённое животное, ослабев от

голода, стало есть; через силу, кое-как жевала она овес, размоченный в водке. Съев полведра,

она немного повеселела и успокоилась. Теперь легче можно было к ней подступиться.

– Подержите мне её, братья, и раскройте ей рот...