Текст книги "Монастырские утехи"

Автор книги: Василе Войкулеску

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

целый год. Для настоящей жизни достаточно и мгновения, мгновения полного, в котором кулак

судьбы спрессует время в одну слезу духа. Мгновения, когда он ребенком впервые изловил

рыбу – карпа вдвое больше его самого. Мгновение, когда однажды ночью, склонясь над

дедушкой, он услышал его шёпот и последний вздох, от которого застыло время, и тогда он

слил свою душу с его душой. Эти мгновения – не время, и они никогда не умрут...

   Внутренний огонь стих. Пот, точно роса, выступил у него на лбу. Теперь его охватило

спокойствие всепобеждающей уверенности. Зачем копать, зачем искушать свою душу

вопросами и сомнениями? Это дело времени, будущего. Не лучше ли оставить неразрытыми

богатства судьбы, благоразумно удовлетворившись сознанием, что они там спрятаны, точно

скупец, не отрывающий клада, затаённого его предками в подземелье, над которым он спит?

   И вот ему открылся другой, великий источник жизни, позабытый за делами, заслонённый от

него до тех пор нетерпением, работой и заботами: воображение. Он сразу заполнил пустоту

одиночества и отчаяния видениями, он создал для него мир и приготовил его для неслыханных

дерзаний, помог достигнуть недостижимого.

   Он закрыл глаза и мысленно проник сквозь хрустальные слои своего водного «неба», открывая

один за другим все его своды. Как сверкают там таинственные созвездия струй, держась за

руки в фантастическом хороводе, окружающем вселенную! Среди них снуют гигантские рыбы,

от которых ведут свой род левиафаны, легендарные предки, правящие судьбами рыбаков,

необъятные киты, чудовищные белуги, сторожащие глубины, победители всех потопов; они

выходили на берег, чтобы родить из своего плодовитого чрева людей и основать на пустынных

берегах их могучие роды. Они, пощажённые вечностью, казались ему теперь более близкими и

настоящими, чем несчастные рыбаки – его спутники, вместе с которыми ещё недавно он

закидывал подобный паутине невод и греб веслами, похожими на соломины.

   Мысли взрывались в нем одна за другой с треском динамитной шашки. И наконец взорвали его

сознание.

   Самые крепкие и глубокие садки взлетели в воздух, обнаружив свои основы: они были не его...

Он проник в котлованы самых первых зачатий, прошёл окольными путями развития от начала

всех начал, он видел всё и знал всё, он чувствовал и понимал всё... И узкие стены не

ограничивали его более.

   Он видел наяву предков, они уже не сидели в кельях, подобных медовым сотам, разделённым,

обособленным друг от друга, хотя и находящимся в едином улье, которым был он сам.

Перегородки между ними были сметены бедствием, и всё их накопленное трудом добро, все их

знания, открытия, вся их наука и тайные победы излились теперь из их глубин в его глубины.

   И теперь он снова поглядел вниз... В яшмовой глубине, проткнутой звёздами, дно омута было

дальним возвращённым раем...

   И он вошёл в него, оставив время, как слугу, ждать его на поверхности. Оно прождёт его

понапрасну: он направляется в вечность...

   В великом своем бреду он один являл собою целое общество, целый вселенский собор

древности. Он уже не был осколком. Он вобрал в себя все, он заполнился всем. И все, что было

вне его, наполнилось им.

   О!.. Теперь он мог смотреть долго и не упасть в глубину простёршегося под ним «неба», в

высоту его глубин.

   «Какой толк в том,– говорил он себе,– что небо над нами, отмеривая время, кружит свои

перевёрнутые созвездия и показывает Плеядами и Медведицей полночь?»

   Оно проделывает это миллионы раз... И всё же оно закрыто. А вот его, глубинное, «небо»

открылось.

   Теперь впервые он, проникал в него весь. Переселялся целиком. Он начал с тонких,

таинственных нитей света: они протянулись от него – из глаз, из сердца, из кончиков пальцев,

они ткались между ним и всем, что населяло глубину. Были ли это мысли? Возможно. Но

другого порядка – то было мгновенное постижение. Он всё понимал: там двигались звёзды и

рыбы, не по отдельности, но слитые в единое создание. Все созвездия мира собрались в этой

запруде... И он вспомнил: они порабощены, заперты им, и завтра динамит сотрет их в порошок.

   А вот и белуга! Понапрасну она ползает по дну, пытаясь спрятаться за созвездия. Она так

огромна, что созвездия её не загородят. В брюхе её сияют проглоченные звёзды. Так значит,

она питается небесными телами?

   Он наблюдал за ней точно в отражении волшебного зеркала. Был ли то архангел вод? Нет. Нет.

Теперь он знал: это не белуга. Это его легендарный прапредок, о котором ему рассказывали. Он

поднялся из других водных миров, издалека, он прижился среди туземцев и основал между

рукавами реки крепчайший из родов – род Аминов. Он дал им закон: не трогать белугу. И

сгинул бесследно во время бури.

   Амин знал, что бредит, чувствовал, что бред разрастается, наполняя его сознание страшными

призраками.

   Всё разворачивалось так быстро, что он не мог поспеть за видениями. Образовались глубокие

провалы, чёрные пустоты. Потом он снова поймал их. Да, ему не просто показалось. Здесь, под

ним, находился рай. Рай был в воде. Как мог он позволить негодяям обратить его в прах? Куда

пойдёт он после смерти? Он знает, что должен сделать. Теперь ожидание не будет просто

оцепенелым испугом, он выйдет навстречу событиям и бедам.

   Напряжение подняло его и понесло к постижению начала всех начал. Время? Неясное

будущее? Он не позволит им больше провести его тайнами, прятать от него неожиданности. Он

заставит их раскрыть мгновенно чудеса полного свершения. Впрочем, у него есть ключ. Ключ в

его руках. Он поднялся. Спокойная сила несла его как во сне.

   Он обошёл несколько раз запруду, поднялся наверх и лёг ничком на поперечной балке. Он все

взвесил, обдумал; потом спустился, вдохнул в себя ночной воздух и бросился в воду.

Испуганные созвездия погасли. Остались одни рыбы. Он пулей падал вниз, к основанию

среднего столба, надеясь добраться туда, где лежали камни, мешки с гравием и груды камыша.

Вода смыкалась над ним. Вокруг сновали рыбы и таращили на него глаза.

   Он задохнулся, всплыл наверх, взял орудия и снова, набрав как можно больше воздуха,

погрузился на дно. Он крушил, разбивал, разрывал; он пробил брешь в запруде, на которую

напирала вода. И когда она хлынула в пролом, отбросив его руки, вместе с нею его ударил

поток рыб. Быть может, Амин не успел или не хотел противостоять ей. Вид белуги был грозен.

Она вонзилась в пробоину и, сделав усилие, втянула в себя Амина, а потом двинулась ураганом

через опрокинутую запруду.

   Так, гигантским апофеозом двигалась триумфальная сказочная процессия рыб, и посреди нее

– фантастическая белуга, окружённая водной бездной; она несла во чреве своего потомка —

человека, рыбака Амина – к немеркнущей космической легенде его вечного исхода.

ЧАБАНИЛА

   Он был тяжело болен. Его бросили на солому под навесом, и там он лежал весь в жару,

неподвижно, словно мёртвый. И только когда человек, который изредка навещал его, вылил

ему на голову горшок холодной воды, грудь его чуть приподняло дыхание, да по коже прошла

дрожь озноба. После нескольких дней беспамятства он очнулся, открыл глаза и попытался

встать. Но тело не слушалось: лишь пошевелилась нога, оскалились зубы да отрыгнулась

зеленоватая пена. Ему же показалось, что он встал, а потом, обессилев, лёг на место и

погрузился во мрак – больше он ничего не помнил. Однако спал он с тех пор спокойнее, без

судорог – путь к выздоровлению был открыт.

   Потом он совсем проснулся, напряг сведённый затылок, и послушная шея подняла его голову с

земли, и глаза огляделись вокруг. А позднее, когда ноги перестали подгибаться, они подняли

вверх всё его тело.

   Человек, следивший за ним, на радостях поставил перед ним миску молока и положил кусок

мамалыги. Он понюхал: запах оживил его ноздри, запах звал, как зыбкие воспоминания,

донесшиеся из чёрного далека... Он лакал молоко с остановками, запинаясь и захлебываясь.

Потом склонился над мамалыгой, но есть не стал, только вильнул хвостом, повернулся и снова

упал на солому... Так и в другие дни он ел из рук человека и глубоко засыпал, пока однажды не

проснулся совсем здоровый, здоровый, как прежде... большой, сильный и мохнатый белый пёс,

овчарка, спустившаяся с летнего пастбища, прямо с гор.

   Тогда человек отдал ему приказание, назвав по имени, которое услышал от пастухов, когда его,

полумёртвого, привезли в мешке на осле и оставили здесь.

– Самсон, пойди сюда!

   Но пёс не признал его за хозяина, голос этого человека не шёл прямо к сердцу, не трогал. Он

слегка пошевелил кончиком хвоста и глазами чуть-чуть печально улыбнулся. Так с самого

начала между человеком и животным пробежал холодок внутреннего отчуждения, не

замедливший сказаться – собака встала и пошла к воротам. Человек кинулся за ней, догнал; он

застенчиво гладил её по голове, за ухом, незаметно надел на неё ошейник с цепью, привел,

ласково уговаривая, назад и привязал к столбу у навеса, под которым она лежала. Потом

принёс ей вкусную еду; собака к ней не притронулась.

– Отпусти её, раз она хочет, пускай идёт за стадом,– уговаривала человека жена.– Собаки

умеют идти по следу, и, может, она отыщет своего хозяина.

– Но ведь сам старший чабан мне её доверил и просил за ней приглядеть, а если выживет —

держать до весны, когда они снова будут подниматься на Фоишаг. Он мне даже задаток дал —

кадку брынзы, и я пообещал. А потом она нам дом сторожит, ведь у нас нет даже шавки лаять

на прохожих.

   Но Самсон не знал ни об уговоре старшего чабана, ни о страшной болезни, сразившей его,

когда стадо спускалось в Медвежью долину, ни о том, как лежал он в мешке, который многие

вёрсты нёс осёл, ни о том, как, отказавшись нести его дальше, чабаны по дороге к болоту

отдали его в первый попавшийся дом, прося приютить, пока не решится: подохнет он или

выздоровеет.

– Это чумка,– сказал новый хозяин, когда его брал.– Смотрите, как горит у него нос и гноятся

глаза. Он не кашляет?

– Как же, и кашляет тоже,– с грустью сказал старший чабан.– Этот пёс дорог мне, как сын,—

продолжал он.– Ведь какой работящий да умный – просто чудо! Сгоняет овец, стережёт их

получше нас. Ленивым просто никогда не бывает... С тех пор что он у нас, ни один волк у

загона не показался. Прямо сердце разрывается, что его бросаю, ведь сам его вырастил, совсем

был он махонький. Значит, будем считать, не бросаю я его,– повернулся он к хозяину,

продолжая говорить со словоохотливостью человека, которому в горах приходится больше

молчать, человека, привыкшего лишь к односложному: «Эй, овечка, родная!.. Ну, овечка!»

– И вот я тебе оставляю его,– снова начал чабан.– В дороге нас застали дожди, и он до нитки

промок. Как бы не было у него прострела.

   Хозяин, одурев от этакой словоохотливости, кивнул головой – мол, так оно и есть – и поднял

глаза к небу, с которого вот уж неделю кряду сыпался мелкий частый дождь, гонимый

холодным, как бывает в горах, ветром.

– Значит, оставляю я его тебе,– снова взялся за своё говорливый чабан,– как я вижу,

хозяин ты зажиточный... а за уход и кормёжку – вот, держи эту кадку. На обратном пути, если

он будет жив, дам тебе и другую плату, потому что, значит, продадим брынзу. И знай,—

добавил он, оборачиваясь,– что имя его Самсон, ибо он храбрый, как его библейский тёзка.

   И он ушёл – и вместе с ним стадо, пастухи и весь скарб словно растворились в дождевой мгле.

   Но, как было уже сказано, о договоре этом между старшим чабаном и хозяином Самсон не

знал, да и знать не хотел. Он тосковал по чабанам и по стаду. Здесь цепь пускала только на

сажень, куры из-под носа выклёвывали мамалыгу, а нахальные поросята без конца хрюкали и

задирались, так что от них надо было обороняться и кусать их за уши, как непослушных овец.

И вот у него лопнуло терпение. Однажды ночью он рванулся что было силы, выдернул

прогнивший столб и проволок его несколько шагов. Хорошо, что цепь соскользнула с дерева и

столб остался на дороге. Волоча цепь по земле, он перескочил через высокие ворота и кинулся

как безумный разыскивать своих.

   Уже у ворот он понюхал грязь и стал петлять по дороге. У дома, в соседнем рву и на окрестной

траве, где отдыхало стадо, он различил лишь спутанный след и прочитал носом, как письмена,

его привкус, отпечатавшийся в запахе земли. Но чем дальше, тем труднее было искать след, и

наконец он потерялся. Дожди смыли его окончательно... Но Самсон продолжал бежать наугад,

опустив уши и хвост, а потом вдруг остановился.

   Он не знал, куда дальше двигаться. Он лёг на обочине дороги и взвыл, подняв морду к горам,

затем– обратясь к равнине; но ответа не было. И он снова вскочил, пробежал с версту и,

наконец выбившись из сил и потеряв надежду, заснул в кукурузе.

   На заре он снова отправился в путь. А утром, когда солнце поднялось ещё выше, вошёл в

деревню. Он двигался медленно, с осторожностью, прошёл мимо первого дома, мимо дощатого

забора, за которым слышался шум и – как ему показалось – блеяние овец. У него

перехватило дух: это были его друзья... Он подошёл и остановился у открытых ворот. И в

самом деле: в загоне, как для овец, резвилось стадо, но овцы были другой породы, по большей

части белые; они прыгали, дрались, бегали.

   Пёс вошёл во двор. Никто не обратил на него внимания. В глубине прямо перед ним показался

белый дом с большими окнами, какого он не видел никогда в жизни. Над крытой галереей —

доска, на которой, если бы он знал грамоту, Самсон прочел бы: «Начальная смешанная школа

коммуны Красивый Луг, хутора Поляны». Но он был неграмотен, да и детей никогда не видел.

Он знал только взрослых, главным образом старшего чабана и пастухов. Другие, с кем

приходилось иметь дело, ему не нравились. Он бы и укусил их, да хозяин ругался, и он мог на

них только рычать. А эти малыши, прыгавшие здесь в загоне, напоминали барашков, которых

отделили от овец, и они блеяли, отыскивая мамаш. Он подошёл и обнюхал их...

   Какой-то мальчуган заметил его и поднял тревогу. Пёс с всклокоченной шерстью, запылённый,

вымазанный в грязи, волочивший за собой цепь, выглядел устрашающе. И испуганные

ребятишки толпой бросились к школе.

– Господин учитель,– кричали они,– господин учитель, бешеная собака!

Тут в загоне объявился сильный человек с усами и с хворостиной в руке.

– Что за шум, дети? – спросил он.

– Бешеная собака! – снова загалдели они.

– Где?

– Вон там...– И дети показали на Самсона.

   «Это их старший чабан»,– решил про себя пёс. Он поднялся на ноги и покорно поджал хвост.

   Учитель посмотрел на пса издали: он и в самом деле был уродлив, но не казался опасным —

стоял спокойно и будто бы ничего не замышлял. И всё-таки в школе ему не место. Учитель

сделал несколько шагов, нагнулся, поднял камень, кинул в пса и присвистнул.

   Самсон, как всякий чужой, не стал ждать: он кинулся вон, и учитель закрыл ворота,

ограничившись на прощание еще: «Пшёл!» Но пёс далеко не убежал; его заинтересовали эти

барашки, не похожие на тех, что он знал... и он остановился. «Загон-то, кажется, принадлежит

старшему чабану, а дорога, видно, ничья!» – рассуждал Самсон и уселся, не спуская глаз с

ворот.

   Ребята, по примеру старшего, нашли камни и столпились у изгороди, чтобы бросить в Самсона.

   Учитель бранил их:

– Собака беглая, может, заблудилась... Оставьте её в покое. Входите в класс.

   Ребята не слушались, они так и прилипли к забору.

– Эй, посмотри, какая у него большая голова...

– Видишь, на шее цепь.

– А глаза не красные, и слюна не течёт,– сказал один мальчуган.

– Пёсик, пёсик, на...– позвал кто-то.

   Собака от удовольствия завиляла пушистым хвостом.

   «Эти барашки, когда не кричат, разговаривают, как мой старший чабан»,– подумал он.

– Отец говорит, что это хороший знак, если к дому приблудится собака.

– Ладно, ладно, здесь не дом, а школа. И хватит... входите в класс...

   И учитель едва загнал ребят хворостиной, как стадо, в загон.

   «Конечно, барашки»,– заключил Самсон. И стал к ним принюхиваться.

   Нет, это были не овечьи барашки, хотя одежда их пахла шерстью, но барашки людей...

   Так решил Самсон. С этих пор он знал, кто они. Он прилег, положил морду на лапы и стал

наблюдать за оградой, интересуясь, что будет дальше, но от голода и усталости неожиданно

уснул.

   Проснулся он от знакомого шума и от криков «барашков». Встал. Дети с шумом выходили из

класса; они вприпрыжку разбегались по двору, надеясь поиграть. Но учитель погрозил им

прутом, он собрал их, как чабан, выстроил парами и приказал идти к воротам. Потом, открыв

ворота, он выпустил их со двора, а сам вернулся в свой загон.

   «То туда, то сюда: точь-в-точь как у нас в горах!»– И Самсон выразил свою радость не только

кончиком хвоста, но всем хвостом сразу. Он нашёл часть стада со старшим чабаном... Ясное

дело, что им понадобится и работящий пёс... В особенности если их – как здесь – посылают

одних на пастбище... Потому что куда ещё мог чабан выпустить их из загона?

   Ребята снова увидели собаку. Один, посмелее, подошёл совсем близко...

– Эй, осторожней, он тебя укусит! – кричали ему со всех сторон.

– Ничего, я не боюсь. Он не кусается, если его не обижать.– И мальчик стал шарить в своем

мешке у пояса.

   Самсон следил за каждым его движением... Мальчик вынул кусок мамалыги с брынзой и

бросил псу. Тот проглотил его на лету: белые клыки на мгновение грозно блеснули, показалось

чёрное нёбо, и ребята испуганно отступили назад. Но собака поблагодарила всех своим

пушистым хвостом – значит, ожидала другого куска. Мальчик бросил ей ещё один ломоть, и

Самсон схватил его тоже. Ребятам только того и надо было... Все полезли в свои котомки и

стали кидать псу кто кусок лепёшки, кто ломоть брынзы, кто немного свинины, а кто и яблоко.

– Ты что, не знаешь? Собаки яблок не едят...

– А моя сливы ест, её мать то и дело бьёт, из сада гонит.

– Вот так пёс у тебя! На дерево лазает...

– Что ты, дурак, он их собирает на земле.

– Небось голодный он у вас,– вмешался другой.– Накорми его мамалыгой, а потом подбрось

косточку и увидишь: он ни на кукурузу, ни на яблоки и не позарится.

   Самсон утолил голод и теперь, облизываясь, с удовольствием разглядывал их, и в глазах у него

светилось воспоминание... Он уже полюбил этих «барашков».

   Один мальчуган постарше, набравшись храбрости, подошёл к нему, протянул руку и погладил

– сперва по голове, а потом отважился и по спине.

   Собака слегка взвизгнула и лизнула ему руку. Тут и другие столпились вокруг, трогали его,

чесали, галдели, пинались и толкались, чуть было не подрались... Собака стояла спокойно, она

не получила приказа от их чабана вмешаться и навести порядок.

   Учитель услышал шум у ворот, рассердился, прогнал собаку, построил ребят и отправил их по

домам. Стоя с хворостиной, он ждал, пока они не скрылись. Самсон убежал за угол забора и

уселся в ожидании, провожая их глазами.

   Ребята снова заспорили:

– Эх, бедняга, воды ему не дали, должно, ему пить хочется!

– Ладно, сам на речку сбегает,– равнодушно возразил кто-то.

– Ты что же, когда пить хочешь, на речку идёшь?

– Если попить нечего, так и иду.

   И чуть было не вспыхнула ссора.

– Ладно, вы, я из дому принесу ему кувшин воды, я живу близко.

– Только будет ли он тебя ждать?..– забеспокоилась одна девочка.– Я бы к себе домой взяла его.

– Ишь какая!.. Смотри, мать тебя прибьёт. У неё и для тебя-то мамалыги не хватает...

– Вот я про тебя скажу маме,– захныкала девочка.

   Так, споря, разошлись они по домам.

   Вскоре вернулся мальчик, который обещал принести воды. Но он не поставил кувшин на

землю, а гордо держал его у самой морды Самсона, и пёс лакал из его рук – повод

похвастаться, рассказывая остальным о своем подвиге.

   Когда после обеда ребята вернулись в школу, собака была на своем посту, у ворот. Каждый, кто

проходил, ласкал её. Она считала ребят, когда те входили в загон.

– Ой, забыл я принести ему еды,– сказал один.

– А у меня в кармане есть орехи,– вспомнил другой.

   И псу бросили целую пригоршню орехов. Самсон понюхал один, взял в рот и разгрыз. Потом

ловко выел зерно, и оно ему понравилось. Он взял другой орех. Мальчик был счастлив.

– Смотри, он умеет есть орехи! Вот умный!

   Тот, кто поил Самсона водой, чтобы не отстать, решил приукрасить свой подвиг и показал,

как он поил пса прямо из сложенных рук.

   Когда дети скрылись в классе, Самсон снова устроился за углом и заснул. Он знал, что они

разбудят его своим шумом, когда выбегут в загон.

   Часы прошли в ожидании, и вот стая человеческих ягнят дала о себе знать криками, и собака

появилась, чтобы принять их. Она увидела, что чабан построил их и отправил в путь. Собака

удивилась. Она ничего не понимала. Как! Отправить их на пастбище вечером? И одних? Там, в

горах, такого не бывало – чтобы бросить ягнят, да и более взрослых барашков на произвол

судьбы... Ведь их съедят волки!.. И пёс пошёл за ними вслед, волоча свою цепь – сперва на

расстоянии десяти шагов, потом всё ближе и ближе; он обратил внимание, что они расходились

по одному в загоны на разных участках поля. Деревенские собаки почуяли его, и поднялся

гвалт... Самсон вдруг ощутил себя чужим и бесправным и, благоразумно отступив на середину

дороги, вернулся в школу. Правда, он и здесь был не дома, но тут его терпели хотя бы у ворот.

Там он и заснул.

   На рассвете он подробно обследовал всё вокруг, нашёл реку, попил, вошёл в воду и помыл себе

лапы, полизал их, почистил, выгрыз зубами репей, запутавшийся в шерсти. Потом снова

вернулся на пост и застыл у загона, куда приходили ягнята... Немного позже они стали являться

снова – иногда по одному, а то по двое, по трое, крича и догоняя друг друга. Он и на этот раз

их встретил – встал, забежал вперёд и махал всей метёлкой хвоста.

– Сказал я вам, что он не уйдет? Вот видите, он нас ждал.

– Я думал, его учитель выгонит...

– А почему учителю его гнать? Он ведь тоже видит, что пёс хороший, умный.

– Умнее тебя: если его принять в школу, он по арифметике тебя заткнет за пояс...

   Все засмеялись. И подарки – брынза, кости, мамалыга – так и сыпались на Самсона. И все его

ласкали.

– Пойдём, а то мы опоздаем,– опамятовался один мальчуган.

   Но учитель уже увидел, что они задержались, и встретил их у ворот с хворостиной.

– Опять вы теряете время с этой приблудной собакой! – закричал учитель.– Быстро входите в

класс.– И стал искать камень, чтоб её прогнать.

– Не гоните её, господин учитель,– попросил староста,– она может охранять школу и ваш дом.

   В углу двора находилось жилище учителя – две комнатки, гряда сухих цветов перед окнами, а

сбоку была водокачка. Учитель ничего не сказал, только долго разглядывал собаку, а она

посмотрела ему прямо в глаза теплым, преданным взглядом, как смотрела на своего чабана. И

странно – учитель точно устыдился, опустил взгляд и не стал её гнать, а молча повёл детей в

класс.

   Мальчик, который заступился за Самсона, был вне себя от радости, что всё так удалось.

   В обед то же самое: процессия ягнят снова прошла перед Самсоном. И опять ребята

остановились, гладили его, с ним играли, и он играл, играл с удовольствием, слушался всех, будто

все они были его хозяевами.

   Учитель не уходил, наблюдая, что будет дальше. Когда дети ушли, Самсон отправился за ними и

немного проводил их. Потом он остановился: у него не было приказа драться с чужими

собаками... Самсон в недоумении постоял на дороге и вернулся на своё место. Учитель ждал

собаку. Он жил в одиночестве – без жены, без детей, и не было у него даже своего дома. Он

пришёл в деревню с пустыми руками... Когда ребята расходились, он оставался совсем один на

краю села, где стояла школа. И он вдруг пожалел и себя, и собаку, тоже бесприютную,

бездомную, одинокую. Кто знает, может, у неё когда-то был свой дом, хороший хозяин, раз она

тянется к людям, любит детей... И он решился. Он ласково позвал Самсона во двор. Пёс робко

подошел, виляя хвостом.

– Пойди сюда.

   И учитель сделал собаке знак подойти.

   Самсон растянулся у его ног, тихонько скуля.

   Учитель наклонился, провёл рукой по шерсти, нащупал ошейник, сдавливавший собаке шею,

расстегнул его, и цепь упала. Пёс встал, отряхнулся, будто сбросив груз, и лизнул учителю

руку; он был больше и сильнее, чем казалось вначале, и учитель порадовался, что взял его.

Закрыв ворота, он позвал Самсона с собой на галерею дома, где они вместе поели.

– Ты останешься здесь, у меня,– сказал учитель.

   Самсон понял столько, сколько полагалось умной собаке, и подчинился.

   После обеда дети нашли его на школьном дворе, у ворот. Он был без цепи и принял их важно

– за его спиной стоял чабан.

– Дети,– сказал учитель,– я убедился, что это действительно хорошая собака... Кто знает, как

она потерялась... Я оставлю её здесь, при школе... Заботьтесь о ней и никогда её не обижайте.

Может быть, она нам пригодится!

– Мы будем, будем о ней заботиться!..– закричали все радостно.

   Так Самсон, настоящий сторожевой пёс, оказался хозяином школы, двора и всего, что там

находилось,– живых существ и вещей. Но в особенности ягнят. На первой же перемене он был

уже среди них. Ему нравилось, как они по-бараньи стукались лбами, как бегали друг за

дружкой... Но он не разрешал им больше убегать за ворота, в дальнюю часть загона или висеть

на заборе. Он тут же бежал за бестолковыми и приводил их на место, в стадо.

   Учитель удивлялся, наблюдая за тем, как пёс себя ведёт. Ребята смеялись, принимая это за

игру. Когда стадо стало уходить, собака подошла к воротам и пристально посмотрела на чабана

– не разрешит ли он проводить ягнят?

– Иди,– сказал учитель и протянул руку, показывая, что разрешает. И Самсон нёс свою службу.

На этот раз он уже не плёлся пугливо в хвосте процессии, он бежал, чувствуя ответственность,

то впереди, то рядом. Он старательно направлял их движение, а учитель, всё больше удивляясь,

шёл за ним. Время от времени Самсон оборачивался к нему, чтобы посмотреть, доволен ли

хозяин, как он, Самсон, выполняет свой долг. Только ему странным казалось, что ягнята один

за другим покидали стадо, и он не знал, как быть, и бежал назад к чабану...

– Оставь его,– приказывал учитель, делая Самсону знак рукой,– оставь... Иди с другими

дальше.

   Пёс понял и продолжал нести службу – бежал то рядом, то впереди,– как было нужно, чтобы

удерживать ягнят. Выскакивали деревенские собаки, которых дети боялись и от которых

оборонялись прежде камнями и палками. Теперь в этом не было нужды: Самсон на мгновение

бросил процессию и, кинувшись в первый попавшийся загон, хорошенько расправился с

обидчиком, а потом, успокоенный, возвратился. Шавка, загнанная во двор, протяжно выла. И

так в этот первый день своей службы потрепал он несметное количество дворняжек,

пристававших к его ягнятам. Стадо уменьшилось. Они дошли до конца улицы, учитель —

сзади. Осталось всего несколько ребят, и они разбежались по боковым улицам... Самсон, как

храбрый и совестливый пастух, хотел довести и этих ягнят. Но учитель позвал его, и он

послушно вернулся.

– Молодец,– гладя пса, похвалил его хозяин, и счастливый Самсон завизжал от

удовольствия.

   Учителю стало ясно. Он проделал опыт, который убедил его в том, что он и подозревал утром:

собака пришла с горного пастбища. И была вышколена на овец. Он испытывал пса еще

несколько раз, и всегда Самсон показывал себя одинаково храбрым и заботливым; можно было

на него положиться. Одна за другой деревенские собаки, большие и малые, как с правой

стороны улицы, так и с левой, испробовали свои силы и сразились с ним; всем им пришлось

несладко от его зубов, и больше они на дороге не показывались. Только трусливо брехали из

подворотен. Если какой зарвавшийся пёс и отваживался выйти за ворота, Самсону стоило

толкнуть его, и тот катился кубарем, к великой гордости ребят.

   Через некоторое время все собаки стали его бояться, и достаточно ему было показать зубы —

да не все, а только верхние,– как эти жалкие трусы исчезали, продолжая тявкать из-за ограды.

Наконец учитель подверг его ещё одному испытанию. Он договорился с одним хозяином, что,

когда пёс будет провожать ребят, тот кинет ему кусок мяса. Учитель хотел испробовать, как

поведёт себя сторож, увидев приманку. Сказано – сделано. Самсон на ходу понюхал мясо, но

не остановился... На обратном пути он нашёл кусок на том же месте и нагнулся к нему. Учитель,

любопытствуя и отчасти потеряв веру, остановился посмотреть; он сожалел, что собака не

держалась твёрдо до конца.

   Но, во всяком случае, пёс не забыл о своем долге. Теперь, когда он проводил детей, можно

было позволить себе слабость. Самсон же, обнюхав мясо, повернулся, поднял заднюю ногу,

помочился на него... и пошёл за хозяином. Учитель от радости прямо посреди дороги обнял и

расцеловал Самсона. Хорошо, что было уже поздно и никто его не видел... С тех пор учитель

никогда больше не наблюдал за псом и никак его не испытывал.

   Самсон стал гордостью школы. Дожди вымыли его, и он снова похорошел и весь – от

макушки до кончика хвоста – оделся в белую сарику[13]13
  Сарика – кожух чабана с вывороченным мехом.


[Закрыть]. Что ни утро, Самсон принимал у входа

ягнят. Что ни перемена – сторожил их, обегая их хоровод. Он знал, что чабан облёк его

полномочиями, и принялся муштровать их по заветам своих предков, сторожей с горных

пастбищ.

   Когда доходило до драки, он смело просовывал между забияками голову или всё туловище и

разнимал их. А самых непослушных валил лапами на землю и так держал, покуда не приходил

учитель.

– Я приказал собаке,– говорил учитель,– поймать и привести мне самых неугомонных.

   А другие и радовались – пускай наказывают забияк.

   Ребята послабее, когда их обижали сильные, кликали пса себе на помощь. Он прибегал тут же,

прекращал драку и устанавливал мир. Теперь уже все были уверены, что собака была не как

другие – волшебная. Так сказал о ней один мальчишка, когда Самсон вытащил его из-под

врага, сидевшего на нем верхом и лупцевавшего его кулаками.

– Он спасёт даже из когтей Змея.– Мальчик слышал сказку о Фэт-Фрумосе[14]14
  Фэт-Фрумос – герой румынских народных сказок, добрый молодец.


[Закрыть] и о тяжелой

земле и лёгкой земле.

   И все думали так же, как этот мальчик.

   Поэтому никто на него не обижался, что он всех воспитывал – ведь не обижались же они за

наказания на господина учителя. Пёс был теперь их старостой и защитником, и дома они без

конца похвалялись его подвигами.

– Смотри-ка, учитель-то ваш спятил от одиночества,– говорили некоторые родители.—

Собаку завёл! Вместо того чтобы взять себе в жены какую девушку из нашей деревни: вот хотя

бы Кожокову Иляну или нашу Мариуцу.

   Ребята хотели дать псу имя, чтобы можно было его кликать.

– Как мы его назовем? – спрашивал учитель.