Текст книги "За Москвою-рекой"
Автор книги: Варткес Тевекелян
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)
Лариса Михайловна давно ушла, а Милочка все сидела, подавленная стыдом и отчаянием. Мысли ее путались. Что случилось? Маму славно подменили. Еще недавно она всячески нежила ее, потакала всем ее прихотям и капризам. С некоторых же пор она стала придираться к мелочам, словно нарочно ищет повод накричать, лишний раз выбранить. Но то, что произошло сегодня, случилось в первый раз...
Милочке стало нестерпимо жаль себя, и она горько заплакала, всхлипывая и вздрагивая, стараясь в то же время понять, что произошло, доискаться подлинных причин несправедливого, как ей казалось, отношения к себе матери.
То, что она пришла сегодня на два часа позже из института, конечно, не могло служить причиной для такой грубой выходки. В былое время мать на это и внимания не обратила бы. Так в чем же дело?
Милочка старалась восстановить в памяти подробности событий последних дней. Ей казалось, что все началось с того злосчастного дня, когда она вернулась из ресторана и по привычке поцеловала мать. Лариса Михайловна, почувствовав запах вина, пристально взглянула на дочь и спросила, где та была.
Милочка откровенно рассказала матери, как случайно встретила Юлия Борисовича и как тот пригласил ее пообедать с ним в «Национале».
Лицо матери внезапно побагровело, глаза сделались злыми, колючими.
– Вот как? Он пригласил тебя в ресторан, а ты, бесстыжая, пошла?– переспросила она.
– Но что тут такого, мамочка? – пыталась успокоить ее Милочка. – Юлий Борисович наш хороший знакомый, очень воспитанный человек. Ему было скучно обедать одному – вот он и пригласил меня...
– Замолчи, сейчас же замолчи! И знай: если это повторится еще хоть раз, я выгоню тебя из дома! —закричала Лариса Михайловна.
Милочка с удивлением и страхом смотрела на обезображенное гневом лицо матери...
После этой сцены Милочка несколько дней безвыходно сидела дома. Мать продолжала сердиться на нее, почти не разговаривала. Словоохотливый, всегда веселый и добродушный Леонид тоже как-то изменился – стал задумчивым, молчаливым. Возвращаясь из института, запирался у себя и по целым вечерам не показывался. На даче было невыносимо скучно, дул холодный ветер, дождь, не переставая, барабанил по железной крыше, струился по запотевшим стеклам. Могильная тишина, царящая в доме, угнетала, наводила тоску. Не помогали даже переводные романы, которые Милочка читала запоем. Только на простодушную Любашу ничто не действовало, она продолжала мурлыкать свои бесконечные «страдания», топила печи, готовила, убирала комнаты, трясла ковры...
Решено было в воскресенье переехать в город. Накануне Милочка весь день колебалась: поехать или нет на вечеринку к Борису? Об этой вечеринке, как о чем-то необыкновенно интересном, запретном и тайном и поэтому особенно привлекательном, давно уже шли разговоры. А теперь Лена передала Милочке «по секрету» приглашение Бориса. «Предков посвящать в это дело не будем, предки—народ отсталый!» – так передала Лена слова Бориса. Наконец к шести часам вечера Милочка решилась, уложила свои вещи в чемоданчик, переоделась и, никого не предупредив, уехала в город к Лене. Спрашивать разрешения у матери при сложившихся обстоятельствах, да еще накануне переезда было бессмысленно.
Лена, причесанная, нарядная, ждала Милочку. Увидев подругу, она быстро сняла с вешалки пальто.
– Поехали скорее, опаздываем, мальчики давно уже ждут!
В Кратове, на безлюдной платформе, их ждал замерзший Саша.
– Есть ли у вас хоть капелька совести? Жду больше часа, – сердито сказал он. – Еще немного – и я превратился бы в сосульку!
– Подумаешь, час, большое дело! – рассмеялась Лена.
– Ладно, пошли....
Освещая дорогу карманным фонариком, Саша вскоре привел их к даче, обнесенной глухим, высоким забором. Пройдя среди темных, молчаливых сосен по дорожке, они поднялись на крыльцо и вошли в ярко освещенную комнату. Собралась уже вся компания – Вадим, Борис и две незнакомые Милочке девушки. Борис вскочил со стула, на котором сидел верхом, махнул рукой, и все хором закричали:
– Доб-р.о по-жа-ло-вать! Доб-ро по-жа-ло-вать! – Было видно, что они успели выпить.
Милочка растерянно огляделась по сторонам. Грязная, неубранная комната, на полу какие-то тряпки, окурки, обрывки бумаги. На большом, раздвинутом столе, застеленном газетой, в беспорядке наставлены банки с консервами, колбаса, хлеб, помятый торт – кто-то, по-видимому, уронил его, – несколько бутылок водки и вина.
Вместо рюмок стаканы. На диване кучей свалены пальто гостей.
Лена, снимая пальто, повела голыми плечиками.
– Ой, как холодно!
– Миг – и мы вас согреем! – Борис наполнил два стакана вином, протянул Лене и Милочке. – Пейте, девушки! Лучшее средство от холода и от всех невзгод и печалей!.. Саша, а ты водочки?
За столом опять закричали хором:
– Пей до дна, пей до дна! – И Милочке пришлось осушить свой стакан.
–, Ну как? – Вадим подмигнул Лене.
– Все равно холодно!
– Затопим камин! – Борис скомандовал: – А ну-ка, Сашок, зажги!
Саша встал на колени перед камином с коробком спичек в руках. Дрова оказались сырыми, долго не разгорались, потом комната наполнилась едким дымом, от которого слезились глаза. Борис лихо разбил две табуретки и стал бросать обломки в огонь. Сухое дерево затрещало, вспыхнуло ярким пламенем, и сразу стало тепло и даже уютно. Потушили свет, уселись вокруг камина.
Борис то и дело подносил наполненные вином и водкой стакану. Пили, закусывали. Саша наигрывал на аккордеоне, танцевали. Потом Лена пела, вернее—мяукала, трагически шептала тоскливые песенки, неумело подражая то Вертинскому, то какой-то неизвестной Милочке Варе Паниной. Вадим читал свои стихи – тягучие, утомительно длинные, малопонятные. Он был сильно пьян, побледнел, язык плохо повиновался ему.
– Внимание, внимание! – говорил он, взмахивая рукой, ероша волосы. – Я буду читать стихи...
И он читал что-то. Это был странный набор слов, почти бессмысленное их сочетание, раздражавшее, утомлявшее ложным пафосом, фальшивой многозначительностью.
И все время Милочку не покидало чувство растерянности, отчужденности. Все было, как всегда, ничего нового, интересного, что могло бы увлечь, зажечь. И ей казалось, что она уже много раз слышала плоские анекдоты, которые рассказывал Борис. И вино было противным, приторным, и ей неприятно было пить из стакана, из которого перед этим пил захмелевший Борис. И опять эти танцы, танцы...
А когда Вадим, пошатываясь, с помутневшими глазами, подошел, грубо обнял Лену и стал целовать ее в шею, в худенькие обнаженные плечи и Лена не сопротивлялась, а только смеялась, будто ей было щекотно, Милочка вскочила и попыталась унять Вадима. Лена оттолкнула ее.
– Не лезь!.. Не люблю, Милка, когда корчат из себя недотрогу! Если охота – ломайся, а другим не мешай! – Она обняла Вадима, прижалась к нему.
– Нужно быть смелее, Милочка, нужно брать от жизни все!
Борис, не очень твердо держась на ногах, подошел к Милочке, привлек ее к себе, пытаясь поцеловать. Она сопротивлялась, стараясь освободиться от цепких рук Бориса, но он не отступал. Прерывисто дыша, он обдавал ее запахом винного перегара.
Ей стало страшно, гадко. Изо всей силы толкнула она Бориса в грудь, он пошатнулся, упал навзничь, сильно ударившись затылком об пол. Девушки завизжали. Саша и Вадим бросились к Борису...
3
Было далеко за полночь. На сером, затянутом обла-. ками небе ни единой звездочки. Свет в окнах дачного поселка давно погас. Милочка быстро шла в кромешной тьме, не разбирая дороги. Она не помнила, как выбежала из дачи, схватив пальто и шляпу, как на ходу оделась. Волосы у нее растрепались, ноги промокли, сердце неистово колотилось в груди. Из-под каждой подворотни, злобно захлебываясь, лаяли собаки. Милочка испуганно шарахалась в сторону и шла еще быстрее. Наконец вдали показались огни железнодорожной платформы. Милочка остановилась, перевела дух. На одну какую-то минуту увидела она перед собой грязную, холодную комнату, услышала пьяные голоса, звон посуды и, содрогнувшись от отвращения, закрыла глаза... Зачем, зачем она поехала сюда?..
На платформе ни души. Стрелки больших часов над будкой кассы показывали fpn, ждать первой электрички надо было около двух часов. Милочка почувствовала вдруг неодолимую усталость. Пройдя взад и вперед по расшатанным доскам платформы, она села на влажную скамейку и подняла воротник, съежившись от холода.
Явь и сон, чередуясь, путались в голове. То она видела себя в постели, под теплым одеялом, то ей казалось, что ноги ее погружаются в ледяную воду. Вдруг прямо перед ней возникли полубезумные, пустые глаза Бориса. «Нужно брать от жизни все!» Кто сказал это – он или Никонов? Ведь тот тоже говорил что-то о наслаждении жизнью... Она вздрогнула, проснулась и огляделась, не понимая, каким образом очутилась здесь, на незнакомой платформе, ночью. «Меня, наверное, ищут, ну и пусть!»– злорадно подумала она, встала и снова начала ходить. Слегка кружилась голова, на душе было холодно и пусто. Конечно, она сделала глупость, что приехала сюда. «Ну что ж, сама виновата!..» Она снова вспомнила все, что было на даче. Как все это мелко, пошло и... неинтересно!.. Сколько раз она оставалась вдвоем с Сережей, но он никогда не позволил бы себе ничего подобного. За всё время их знакомства они поцеловались один-единственный раз...
Она устала ходить из конца в конец платформы, опять села на скамейку. Помимо ее воли отяжелевшие веки опустились, голова склонилась на грудь...
Вот кто-то издали машет ей рукой, зовет. «Тебе здесь нечего делать, вставай, идем со мной, – говорит знакомый голос. – Ты самая хорошая девочка на свете!..»
Милочка открывает глаза. Свет огромной, слепящей фары дрожит в темноте. К платформе плавно подкатывает электричка. Оказывается, Милочка уже не одна, десятка три людей одновременно с нею спешат к вагонам.
С каждой остановкой пассажиров становится все больше, скамейки давно заняты, даже в проходах негде стоять. По спецовкам, надетым под пальто, по обрывкам разговоров Милочка догадывается, что большинство пассажиров– рабочие, едущие к утренней смене. «Трудно, должно быть, вставать ежедневно чуть свет и ехать на работу!» – думает она и ловит себя на том, что одной из причин, побудивших ее перейти на вечернее отделение института, было нежелание рано вставать. Что греха таить, любит она подольше поспать, особенно зимой. И почему-то сейчас этот ее невинный грешок показался ей чуть ли не преступлением. Какой дурной, пустой жизнью она живет!..
4
Домой Милочка вернулась в седьмом часу. Дверь ей открыл Леонид. Он был одет и, похоже, куда-то спешил.
– Что случилось? – тихо спросил он, пристально вглядываясь в лицо сестры.
– Ничего особенного. Задержалась у подруги, опоздала в метро. – Милочка не решалась посмотреть ему в глаза.
– Насколько я понимаю, в таких случаях принято предупреждать домашних, – сердито сказал он. – Мама сильно тревожилась, даже в милицию звонила. А я собирался ехать в морг...
– Если тебе больше нечего делать, поезжай!
– Слушай, неужели тебе не надоел этот фальшивый, высокомерный тон?
– Не понимаю – о чем речь?
– Не понимаешь? Да ты хоть раз взгляни на себя со стороны: кого ты из себя изображаешь, с кем дружишь?!
– Это тебя не касается,—дрогнувшим голосом сказала она.
– Может быть... Я и не собираюсь вмешиваться в твои дела, но хочу, чтобы ты уяснила себе правду: фактически мы живем с тобой в чужом доме, едим чужой хлеб. Ты бы послушала, какие слова говорил вчера Василий Петрович матери по твоему адресу!
– Перестань, Леня, и так тошно!
На этот раз слова Милочки прозвучали как мольба о пощаде. Она слегка отстранила брата и на цыпочках вошла в дом.
В столовой, в коридорах громоздились сундуки, тюки, чемоданы. Любаша успела уже все приготовить для переезда в город.
У себя в комнате Милочка легла на диван и закрыла глаза. Она смертельно устала, но уснуть не могла. Ей и так не сладко, а тут еще Леонид... «Едим чужой хлеб»... Прежде она почему-то над этим не задумывалась. Конечно, это большое несчастье, что у них с Леонидом нет отца, но что делать? Как быть, чтобы не есть чужой хлеб? Жить на стипендию, работать? Попробуй поживи на эти гроши!.. Ей хочется хорошо одеваться, бывать среди интересных людей, ходить в театры, на концерты.
Она видела студенток в заштопанных чулках, перекраивающих свои платья, дрожащих над каждой копейкой, с нетерпением ожидающих получения стипендии. Эти девушки вызывали в ней жалость. Впрочем, нет, это чувство скорее можно назвать досадой. Вечно жить с мыслью о куске хлеба – что может быть ужаснее? Разве о такой жизни она мечтала?.. А о какой? О той, от которой она сегодня ночью сама бежала? Бежала со страхом, тоской, с отвращением. Что же делать? Как жить?..
Вынашивая в душе немало светлых стремлений и никогда не стремясь осуществить их, Милочка часто приходила в отчаяние, видя несоответствие этих своих стремлений и жизни, окружавшей ее...
Вошла мать. Сверх ожидания, она не устроила ей очередной сцены, удовлетворившись объяснениями Милочки, что та задержалась у Лены и осталась у нее ночевать. Лариса Михайловна велела собираться и ушла.
К десяти часам к даче подъехала «Победа» и два грузовика. Из «Победы» вылез Юлий Борисович Никонов и, сняв пальто, тут же принялся за дело. Он то приказывал Любаше подавать разные мелочи—веревки, мешковину, ведро, – то прикрикивал на грузчиков, то поднимался в кузова машин и следил за укладкой вещей и мебели.
Не успела Милочка привести себя в порядок и собраться, как машины были уже нагружены. Никонов и Любаша сели в кабины грузовиков, остальные разместились в «Победе». Василий Петрович в последний раз взглянул на заколоченные окна дачи и приказал Ване' трогаться.
5
День прошел в скучных, утомительных хлопотах по устройству на зимней квартире. Однако Милочку ни на минуту не покидало чувство какой-то отчужденности, словно то, что происходило в доме, не касалось ее. Она слонялась по обширной квартире, мешая всем.
Вечером к ним пришел Борис.
Семья сидела за чайным столом, отсутствовал один Василий Петрович. Борис, как всегда, был подтянут, чисто выбрит, свеж. «Успел отоспаться», – усмехнувшись про себя, подумала Милочка. Как ни странно, она не чувствовала никакой особой обиды на него. Вчерашнее не казалось уже таким противным,—не оттого ли, что дома было скучно и тоскливо?
– Садитесь пить чай, – пригласила Лариса Михайловна Бориса и велела Любаше подать стакан.
– Благодарю вас, не хочу. Я достал билеты в кино и хотел пригласить Милочку. Лариса Михайловна, вы разрешите?
– Отчего же, пожалуйста!
– Я не пойду, устала, – отказалась Милочка, но тут же представила себе томительно длинный вечер в этих комнатах.
Борис словно угадал эти ее мысли.
– Неужели лучше сидеть одной? – спросил он улыбаясь. – Показывают новую картину, билеты из рук рвут!
И сопротивление ее было сломлено, она поднялась и пошла переодеваться.
– Что у вас нового? Как дома? – ласково спросила Бориса Лариса Михайловна.
– Спасибо, дома все в порядке. Отец, как всегда, много работает, мама страдает мигренью. – Борис сел, аккуратно подтянув брюки, и, спросив разрешения, закурил. – Рассказать тебе, Леня, забавную историю?
– Рассказывай, – сухо ответил Леонид. Он не любил Бориса и не любил его так называемые забавные истории, от которых порою шел нехороший душок.
– На днях в нашей факультетской стенгазете появилась шикарная карикатура. Во весь рост стоит этакий детина с пышной шевелюрой, закрывающей половину лба, и держит в руках бокал вина. Пиджак до колен, на шее галстук какого-то немыслимого цвета, огромных размеров полуботинки, похожие не то на танки, не то на бульдозеры, а под рисунком надпись: «Нужно уметь
срывать цветы удовольствия, остальное приложится». Подлецы так уловили сходство, что каждый догадается: это я!.. Со всех факультетов бегали смотреть, девчата от удовольствия просто визжали. В общем, сенсация!
– Не понимаю – что ты видишь в этом забавного? – Леонид пожал плечами. – Я бы обиделся!
– А вот я не обиделся! Мне плевать на эти выпады. Забавное же заключается в том, что наши комсомольские деятели нализываются тишком, а на людях изображают из себя шибко идейных. Им хотелось бы вернуться во времена военного коммунизма и поспорить на актуальнейшую тему: этично ли советской молодежи носить галстук? Таким типам дай только волю – вмиг всех скрутят в бараний рог!..
– Не обращайте внимания, Борис, это все от зависти!– сказала Лариса Михайловна.
– Я понимаю, конечно! Но шпаги скрестить с этими молодчиками все-таки придется. Не беспокойтесь, я за себя сумею постоять.
– Смотри, доиграешься до того, что тебя исключат из комсомола и выставят из университета! Тут уже и папаша не поможет, – резко сказал Леонид.
Лицо Бориса стало злым, неприятным.
– Ты папу оставь в покое, – сказал он. – И вообще можешь за меня не беспокоиться: учусь я не хуже других, стипендию получаю, а как одеваюсь – не их собачье дело. В угоду каким-то кретинам не собираюсь ходить в сапогах и стеганке!
– Но ты же сам говорил, что хочешь отомстить за критику!
– Ты называешь это критикой?! За такую критику в приличном обществе по морде бьют... Извините, Лариса Михайловна!
Вошла Милочка. Бледная,– с темными кругами под глазами, она показалась Борису необыкновенно красивой, и он замолчал, невольно залюбовавшись ею.
На улице он без обычной развязности взял Милочку под руку и, склонившись к ней, негромко сказал, стараясь поймать ее взгляд:
– Я и сам понимаю, что получилось глупо, нескладно... Все проклятое вино! Ребята выпили лишнее... Ты на меня не сердись. Поверь, это больше никогда не повторится.
– Не могу поверить, – холодно сказала Милочка.—, Вы с Вадимом и Сашей всех мерите на свой аршин. И это противно, понимаешь?.. Я вынуждена была согласиться пойти с тобой в кино,– иначе мама подумала бы, что мы в ссоре, стала бы расспрашивать, догадалась бы о вчерашнем. Утром мне пришлось соврать ей, что я ночевала у Лены...
– Но знаешь ли... У кого не бывает ошибок в молодости? Ты же отлично знаешь, как я к тебе отношусь.
– Вот этого я как раз и не знаю, – сказала Милочка с грустью. – Ведь только неуважением ко мне можно объяснить вчерашнее...
Борис молча крепко сжал ее пальцы, и она не отняла руки...
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
1
Власов проснулся раньше обычного – без четверти семь – и решил еще немного поваляться в постели, что редко позволял себе. Он великолепно выспался, отдохнул и во всем теле чувствовал какую-то необыкновенную легкость.
Дела на комбинате поправлялись. Главное– начали выполнять суточный план. Как говорится, «лед тронулся». Однако цехи все еще работали неравномерно и в любую минуту могли сорваться. Черт побери! Наступит, ли время, когда продавец, стоя за прилавком, сможет с чистой совестью сказать покупателю: «Напрасно сомневаетесь, гражданин, лучшего товара нигде не найдете! Разве не видите – на куске фабричный ярлык известного всей стране комбината? Имейте в виду – этот ярлык дает полную гарантию, что товар добротный и прочного крашения...»
При этой мысли Власов даже улыбнулся, но тут же подумал: не слишком ли высоко он залетает в мечтах, реально ли все это? Иди докажи Толстяковым, что без коренного технического перевооружения захиреет не только комбинат, но и вся текстильная промышленность...
–. Ничего, повоюем! —вслух сказал он.
Светящиеся стрелки ручных часов на столике показывали ровно семь– пора вставать. Власов откинул одеяло, спрыгнул с постели и распахнул форточку. В комнату хлынул поток морозного воздуха. Выполнив все двенадцать гимнастических упражнений, он принялся за гантели. Всякий раз при подъеме тяжелых гантелей на вытянутых руках упругие, натренированные мускулы, напрягаясь, легко подчинялись его воле, и, почувствовав привычное удовлетворение, он повторил:
– Повоюем!
Накинув на плечи халат, Власов направился в ванную. А где же мать? По утрам она всегда встречала его в столовой.
– Мама, ты где?– крикнул он.
Мать не отозвалась. Это удивило Власова. На улице темно, магазины еще закрыты,– уж не поступила ли на работу упрямая старуха?
В ванной, на обычном месте, он нашел чашку с горячей водой для бритья и с нежностью подумал: «Не забыла».
Прежде чем сесть за завтрак, Власов решил позвонить на фабрику и по крайней мере узнать, действительно ли мать поступила на работу. Но как? В отделе кадров и в ткацкой конторе работа начиналась в девять часов. Разве попробовать через диспетчера?
На столе стояла кастрюля с гречневой кашей, а рядом стакан с молоком. Сколько помнил себя Власов, мать всегда по утрам кормила его чем-нибудь горячим – кашей, щами, толченой картошкой. «Кушай, сынок, горячее, кушай,– тебе нужно расти»,– приговаривала она. Еще в казарме мать, уходя в вечернюю или ночную смену, оставляла кастрюлю с едой, завернутую в полотенце, чтобы она не остыла.
В тридцатых годах, когда казармы были ликвидированы, матери дали маленькую комнату в кооперативном доме, недалеко от фабрики. После тесноты, всегдашней сутолоки и спертого воздуха казармы четырнадцатиметровая комнатка с окном, выходящим на Москву-реку, показалась им сущим раем. Но она была совершенно пустой, а чтобы купить мебель, у них не было денег. В те годы жизнь была тяжелая, и заработка матери еле хватало на то, чтобы отоварить продовольственные карточки и внести пай в кооператив за комнату. Первые месяцы они спали на полу, обеденным столом служила для них обыкновенная табуретка, и все же они чувствовали себя счастливыми. Он из досок и фанеры смастерил этажерку, вешалку, а мать ценой жестокой экономии покупала то кровать, то стол. Видя, как она отказывает тебе во всем и влезает в долги, берет деньги в кассе взаимопомощи, чтобы купить самое необходимое, Власов как-то за ужином спросил:
– Мама, а что, если я поступлю на работу?
Мать отложила ложку, худое, усталое лицо ее стало грустным.
– А школа?– спросила она.– Нет, сынок, хватит того, что нам не давали учиться. Пока я жива, учись,– хоть ты образованным человеком станешь. Твой покойный отец часто повторял, что наступят такие времена, когда и рабочий человек сможет стать ученым!
Осенью Матрена Дементьевна скрепя сердце разрешила ему поступить в школу ФЗУ, а через два года, работая запасным поммастера, он принес ей первую получку. Мать прижала его к груди и сквозь слезы шептала какие-то невнятные слова: вот, мол, не поймешь, что и творится на свете,– не успела оглянуться, а уже вырос, кормильцем стал, деньги начал зарабатывать...
На следующий день, после работы, она повела сына в закрытый распределитель и на его первые заработанные деньги купила ему обновку – суконные брюки, пиджак, сатиновую рубашку...
...Позвонил телефон, и диспетчер, отчеканивая каждое слово, доложил, что Сорокина Матрена Дементьевна работает во втором ткацком корпусе в бригаде поммастера Антохина за станками № 425—426.
«Неспокойная душа!»—с нежностью и досадой подумал Власов.
2
В маленькой полутемной комнате рядом с химической лабораторией хранились запыленные, давно позабытые образцы материй, выработанных комбинатом в различное время. Образцы эти сложили в мешки и отнесли на чердак. Маляр дядя Антон, неуклюжий, медлительный детина, ворча, что «все спешат не поймешь куда», по просьбе Никитина за два дня побелил потолок и покрасил стены масляной краской. Любуясь своей работой, он закурил и изрек: «Интересно, на что была бы похожа жизнь без нас, маляров? Прямо красота – была конура., стала картинка»,– и, выпросив у Николая Николаевича «на сто грамм за ударную работу», ушел.
Сергей занялся электропроводкой, протянул с потолка два длинных шнура к предполагаемым рабочим местам и приладил патроны. После того как уборщица лаборатории, тетя Паша, начисто вымыла полы керосиновым раствором, Никитин с помощью Сергея притащил чертежные столы, линейки, готовальню, тушь, клей, кисточки, выписал со склада внушительное количество ватманской бумаги, наточил карандаши и, окинув все хозяйство критическим взглядом, спросил у Сергея:
– Как думаешь, Сергей Трофимович, чего нам еще не хватает?
Сергей пожал плечами.
– Вывески, понимаешь, самой обыкновенной вывески!.. Без нее нет настоящей солидности!—Он взял тушь и крупными буквами написал на куске плотной бумаги «Конструкторское бюро» и кнопками прикрепил табличку на двери с наружной стороны.
– Вот теперь все. Поторопись, вверни лампочки —
и за дело! Порядок установим такой: ежедневно после
работы чертить по два часа, а расчетами можно заниматься и дома.
Очень скоро этот порядок был забыт. Увлеченные работой, они засиживались в своем «бюро» до поздней мочи, делали расчеты, набрасывали схемы размещения оборудования по новому плану. Нередко Никитин, позевывая от усталости, потягивался и предлагал Сергею кончить работу и идти по домам, но тот каждый раз, не отрываясь от чертежа, отвечал:
– У меня возникла одна идея, боюсь – забуду. Вы идите, Николай Николаевич, а я еще немного посижу.
Никитин понимающе улыбался, кивал головой и тоже оставался.
Иногда инженер ворчал на своего помощника:
– Никакого размаха у человека, никакого полета мысли. А еще Полетовым зовется!
Однажды, рассматривая чертеж, только что законченный Сергеем, он рассердился:
– Скажи, пожалуйста, какого черта ты занимаешься накладыванием заплаток на эту старую лоханку, вместо того чтобы создавать новую, оригинальной конструкции барку?
– Но ведь на пустом месте ничего не растет! Не могу же я высасывать из пальца новую конструкцию,
когда, кроме наших лоханок, как вы их 'называете, я других не видел, – смущенно отвечал Сергей.
– При чем туг палец? Научись мозгами шевелить! Посмотри сюда! – Никитин нагнулся над чертежом. – Вот здесь ты сохранил старые габариты, не так ли? А теперь попробуй раздвинуть заднюю стенку барки примерно на полметра, на образовавшемся свободном пространстве разместить второй вал и тогда сообрази: что получится?
Сергей провел рукой по непокорным волосам, оттопырил «нижнюю губу и уставился на чертеж. Глаза его заблестели.
– Здорово! Если еще наладить двухстороннюю заправку, то в новой барке можно будет красить шестнадцать кусков вместо восьми. Вот где производительность! Места сколько освободится в цехе... Вы просто гений, Николай Николаевич!
– Сразу и в гении? Дешево ты раздаешь почести!.. Если за каждую пустяковую мысль людей в гении возводить, то на земле давно вывелись бы простые смертные. Мой тебе совет: научись сдерживать свои восторги. Ну, хватит философствовать, займемся делом... Интересно, выпускает ли наша промышленность передвижные швейные машины, пригодные для работы в условиях большой влажности? Без такого, казалось бы, пустяка, как швейная машина, вся наша комплексная механизация полетит вверх тормашками. Нельзя же допустить, чтобы в новом цехе суровье сшивалось вручную, шилом, и на каждом куске терять полметра. Нужно запросить Министерство машиностроения...
В течение вечера они по нескольку раз бегали в цех, еще и еще раз уточняли габариты машин, намечали места будущих фундаментов для их установки, измеряли толщину массивных стен, где предполагалось делать проемы и протянуть ленточные транспортеры, а результаты тщательно заносили в рабочие чертежи.
Иногда к ним заходил мастер Степанов. Улыбаясь и по привычке разглаживая пожелтевшие от курения усы, он спрашивал:
– Ну как, получается?
Сергей самоуверенно отвечал:
– Получается!
Однажды Никитин сказал старому мастеру:
– Осип Ильич, вместо того чтобы посмеиваться да задавать один и тот же вопрос, вы лучше помогли бы нам советом. Видите, сколько у нас работы?
– Моего совета никто не спрашивает. Неудобно же соваться самому!
– Бросьте играть в самолюбие, это занятие для вас не подходит! Здесь такое дело решается... Ведь мы с Сережей на авторство и безгрешность не претендуехМ, – сказал инженер и протянул мастеру чертежный лист. – Взгляните вот сюда. Промывные и сукновальные машины не вмещаются в одном зале, перетаскивать же часть их в другое место нельзя – нарушается нормальный поток.
Степанов вытащил из верхнего кармана спецовки очки, надел их и, прищурив глаза, долго рассматривал чертежи.
– Да, так не разместишь, – наконец, согласился он и, помедлив, добавил: – Есть простой выход.
– Какой? – оживился Никитин.
– Сократить количество машин.
Инженер махнул рукой.
– Это не выход! Мы с Сережей считали и пересчитывали и пришли к выводу, что с учетом увеличения объема производства в недалеком будущем хотя бы на тридцать процентов потребуются все машины, в резерве ничего не останется, даже если увеличить скоростной режим в допустимых пределах.
– Вы меня не дослушали, Николай Николаевич. У меня не такая горячая головл, чтобы за будь здоров предлагать сократить оборудование. Можно совместить две операции. Поставить на промывные машины откидные вертикальные валики – и все. В свое время я об этом в бриз подавал, да внимания не обратили...
– Кажется, дело говорите, Осип Ильич! Можно, ей-богу, можно! – Никитин обнял мастера за плечи. – Выручили! Сегодня же набросаю чертежи и попрошу директора дать указание срочно изготовить опытный образец.
Так возникали идеи, одна интересная мысль порождала другую. Постепенно в дело вовлекались все новые ц новые люди, и двое молодых энтузиастов, соединяя теорию с практическом опытом большого коллектива,
спешили закрепить эти новые идеи и мысли «а бумаге в виде сложных чертежей и алгебраических формул, чтобы в недалеком будущем воплотить их в машины...
3
Анна Дмитриевна Забелина два раза в 'неделю бывала на комбинате. Закончив свои опыты у красильных барок или в лаборатории, она непременно заглядывала в маленькую комнату, именуемую с легкой руки Никитина «конструкторским бюро», и подолгу засиживалась там, вникая во все детали проделанной за время ее отсутствия работы. *
Вот и сегодня она, по своему обыкновению, тихонько вошла, сняла шубку, повесила ее на гвоздь у дверей и, взяв стул, села у стены, сбоку, чтобы Никитину и Сергею не приходилось, разговаривая с ней, поворачивать голову и отвлекаться от работы.
– Рассказывайте, отшельники, какие новые гениальные идеи осенили вас за то время, что я не была у вас, – спросила она.
– Какие к черту гениальные идеи! Чтобы расставлять оборудование на бумаге, кому ума не хватало! – Обычно веселый и жизнерадостный, Никитин сегодня был явно не в духе.
