Текст книги "За Москвою-рекой"
Автор книги: Варткес Тевекелян
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)
– В самых обыкновенных, какие бывают у всякого директора с секретарем райкома...
– Когда и при каких обстоятельствах он завербовал вас?
– Что?.. Что вы сказали?..– До сознания Василия Петровича не сразу дошел смысл вопроса. Он поднял голову и с ужасом уставился на молодого человека.
– Послушайте, вы, нечего ломать комедию! Никифоров в своих показаниях рассказал все! Вот они!– Следователь ударил рукой по папке, лежащей перед ним.
– По-видимому, вы ошибаетесь, товарищ. Я с Никифоровым нигде, кроме служебной обстановки, и не встречался...
– Конечно, где же еще? Для конспирации лучшего места, чем кабинет, секретаря райкома, трудно придумать. Хватит, перейдем к делу! Какие конкретные задания давал вам Никифоров?
– Да нет же, вы не хотите меня понять... ничего подобного не было!– Василий Петрович так был растерян и напуган, что не находил достаточно убедительных слов, чтобы опровергнуть чудовищную клевету, возводимую на него.
Следователь переменил тактику и на этот раз сказал мягко, почти дружелюбно:
– Ну, хорошо, расскажите, кто еще из районного актива был в вашей группе, – и мы отпустим вас домой!
В это время без шума раскрылась боковая дверь. Василий Петрович даже iHe сразу заметил, как в кабинет вошел военный, высокого роста, с двумя ромбами на петлицах гимнастерки.
– Что тут происходит?– спросил он, обращаясь к вытянувшемуся перед ним молодому человеку.
– Да вот упирается!– ответил тот.
– В чем обвиняется гражданин?
– «Толстяков, Василий Петрович, активный участник шпионско-диверсионной, группы Никифорова...»– начал читать следователь.
Но военный остановил его.
– Тут какое-то недоразумение! Я хорошо знаю товарища Толстякова.– Военный протянул руку.– Здравствуйте, Василий Петрович!
– Здравствуйте,– пробормотал, вставая, Толстяков. Ошеломленный, растерянный, он старался и не мог вспомнить, кто этот военный и где приходилось им встречаться.
– Извините, что вас побеспокоили... Знаете, в нашем деле всякое бывает!– Военный предложил следователю немедленно отпустить Василия Петровича.
Когда часовой у массивных дверей взял у него подписанный пропуск и выпустил на улицу, Василий Петрович поверил наконец, что свободен. Он был слишком взволнован, чтобы разбираться в случившемся. То ли это была специально придуманная инсценировка, какой-то особый прием, то ли военный с двумя ромбами действительно знал его. «Все же это мне урок! Отныне никаких друзей, никаких разговоров, кроме служебных!»—думал про себя Василий Петрович, (направляясь по еще пустынным в этот ранний час улицам домой...
И вот сейчас, сидя в столовой над стаканом остывшего чая, Василий Петрович вспоминал о своем тогдашнем намерении «жить по-другому». Это неясное, но казавшееся тогда необыкновенно привлекательным намерение было им тотчас забыто. Он еще раз перечитал повестку и усмехнулся: «Вот к каким ненужным воспоминаниям и размышлениям может привести простой клочок бумаги!»
Утром, придя в главк, Василий Петрович велел секретарше узнать номер телефона прокуратуры и соединить его с прокурором.
– Мы решили потревожить вас по поводу забракованной Мосторгом большой партии шерстяных платков,– ответил помощник прокурора.– Это не первый случай, и боюсь, что директора, главного инженера и начальника ОТК придется привлечь к уголовной ответственности. Но предварительно нам хотелось бы поговорить и знать ваше мнение.
– Уж сразу и к уголовной ответственности!.. Если за каждый платок сажать людей в тюрьму, то некому будет работать,– невесело пошутил Василий Петрович, раздумывая, кого же послать к прокурору.
– Во-первых, не за каждый платок, а из-за целой партии платков, во-вторых, как вы знаете, закон об ответственности руководителей за выпуск недоброкачест-. венной продукции не отменен.– В голосе помощника прокурора Василий Петрович уловил нотки раздражения и сменил тактику.
– Конечно, конечно! Но вы и представить себе не можете, в каких условиях нам приходится работать. Сырья не хватает, красители недоброкачественные, квалификация рабочих низкая... Впрочем, не будем спорить, если вы разрешите, я вместо себя пришлю к вам моего помощника, весьма квалифицированного инженера!
Прокурор согласился, и Василий Петрович попросил Никонова съездить к прокурору.
Когда Юлий Борисович вернулся из прокуратуры и с сияющим лицом сообщил, что вопрос с платками отрегулирован, Василий Петрович подумал:
«А все же неплохо иметь возле себя такого расторопного человека, как Никонов! Пусть говорят что угодно, но без таких не обойдешься... Нужно отблагодарить его как-нибудь»,– решил Василий Петрович и, окончательно успокоившись, начал просматривать почту.
2
Еще в раздевалке его шумно поздравили студенты-однокурсники. Вадим небрежно поблагодарил их и побежал вверх по лестнице, думая про себя: «Вот так и приходит к человеку слава!»
Не успел он войти в аудиторию, как к нему потянулось несколько десятков рук.
– Ну, Вадим, поздравляю!
– Молодец, Вадька, здорово! – перебивая один другого, говорили товарищи.
– Ребята, минуточку внимания!
Неуклюжий Саша с трудом вскарабкался на стол и, достав из кармана свежий номер комсомольской газеты, начал громко читать напечатанные там стихи Вадима:
Грозовые тучи чернее земли
Небо застлали, и где-то вдали
Гром загремел, и зарницы блеснули,
И нити дождя за собой потянули...
Веснушчатая студентка, пожав плечами, нагнулась к подруге.
– Подумаешь, тоже мне поэзия! Писанием таких виршей все школьники занимаются!
– Тсс!—остановила ее подруга.
В коридоре задребезжал звонок. Студенты, похлопав Саше, поспешили занять места.
Началась лекция.
Вадим, безразличный ко всему окружающему, сидел подперев рукою голову, и мечтал. Разве не может случиться, что его стихи понравятся какому-нибудь известному поэту? И вот известит этот поэт на страницах «Литературной газеты» всю страну о рождении нового самобытного таланта, предложит издательству выпустить сборник его произведений. Правда, для сборника у него еще стихов маловато, но не беда, можно работать день и ночь, взяться за большие формы, скажем за поэму, и подогнать! После выхода сборника, его, конечно, примут в Союз писателей. Александр Фадеев пожмет ему руку и скажет: «Мы надеемся, что вы прославите нашу советскую поэзию: для этого у вас имеются все данные – та ла>нт, молодость, энергия!» В будущем он непременно возьмет себе псевдоним, а то в его фамилии – Преображенский – есть что-то поповское. Везде, где бы он ни появлялся, будут шептать: «Это известный поэт...» Самые шикарные девушки сочтут за великую честь знакомство с ним. А деньги? В деньгах недостатка, конечно, не будет, и скряга Борис больше не осмелится упрекать его за каждый стакан вина. Можно купить «Москвича» – нет, лучше «Победу». Научится управлять, и захотел – сел за руль и поехал в Ленинград или в Сочи. Можно собрать подходящую компанию и отправиться куда угодно.
Во время перемены Вадим задумчиво прохаживался в одиночестве. Он никак >не мог решить: как ему поступить с Леной? Жениться на ней он, конечно, не собирается, но' так, сразу, порвать связь тоже нехорошо Может быть, она со временем поймет, что ие пара ему, и сама отойдет...
Поглощенный мыслями о будущем, Вадим и не заметил, как прошел день. После семинара по политэкономии он взял Сашу под руку, и они вместе вышли из университета. Во дворе, около памятника Ломоносову, их дожидался Борис.
– Что за дурацкая привычка сидеть до конца! Неужели не смогли смыться пораньше? Еще «немножко – и я смотал бы удочки,– заворчал он на друзей.
–* Староста нашей группы подлиза, с такой не больно столкуешься,– оправдывался Саша.
– Подумаешь! У нас тоже была одна такая маменькина дочка, но мы быстро привели ее в чувство, сейчас паинькой стала!.. Ну как, читали? Молодец-таки Никонов, у него всюду блат. Втиснул-таки твою писанину в газету!
– Что значит «втиснул»?—Вадиму вдруг стало обидно.– Если стихи бездарные, то никакой блат не поможет!
– Рассказывай! Мы с Сашей люди свои и в медицине разбираемся. Не ты ли засыпал все журналы и газеты своими стихами, а толк какой? Один и тот же стандартный ответ: «Использовать не можем. Вам нужно тщательно поработать над отделкой стихов...» Рисоваться нечего, напечатали—ну и ладно. Я, например, рад за te6n. В данный момент вопрос заключается в другом: неужели мы не отметим это событие надлежащим образом?
– Надо бы, но, понимаешь...– Саша похлопал себя по боковому карману.– Последнее время мамаша моя совсем отбилась от рук, без конца ворчит! Я человек не щепетильный, могу все снести – лишь бы деньги. Беда в том, что ругать ругает, а денег не дает.
– Ясно. Короче говоря, история в этом тесном мире вечно повторяется. У меня тоже всего полсотни. На худой конец поллитровочку, конечно, можно раздавить. Жаль! Такое событие хотелось бы отметить по-человечески. Сесть за столик, обложиться закуской и хоть на время позабыть о бренности жизни.– Борис уставился на Вадима.– Небезынтересно было бы узнать мнение служителя Парнаса.
– Что, если позвонить Лене? Она единственная дочь у своих свободомыслящих родителей, служителей искусства, и у нее всегда водятся деньги. Не замотаем же, вернем!– Последней фразой Вадим как бы оправдывался перед самим собой.
– Идея,– быстро согласился Саша.
Борис брезгливо поморщился, но промолчал.
Вадим вышел из телефона-автомата с сияющим лицом.
– Порядок! Лена будет ждать нас у Моссовета,– сообщил он,—оттуда до «Арагви» два шага.
– У меня есть предложение,– оживился Саша.—
Раз в деле участвует представительница прекрасного пола, позовем и Милочку.
– Ну ее! – Борис швырнул сигарету и зашагал вперед. Он знал, что Милочка не придет.
Борис был очень злой на нее. Последнее время она, как ему казалось, держалась надменно, да и вообще вела себя весьма странно. Главное – не хотела встречаться с «им, даже от билетов в театр отказалась.
«Зазнайка! Подумаешь, видали мы таких!»—думал он, давая себе слово больше не звонить, прекратить знакомство. Но через короткое время его еще сильнее тянуло к ней. Может ли это быть? Он стеснялся признаться в этом даже самому себе, но временами тоска по Милочке становилась такой сильной, что он не находил себе места...
В ресторане после каждой рюмки Борис все больше мрачнел, говорил Лене грубости, чуть не подрался с Вадимом и, не вытерпев, наконец побежал к автомату звонить Милочке.
– Я очень плохо чувствую себя,– сказала она.
На его настойчивые просьбы прийти хоть на десять минут для серьезного разговора ответила, что это ни к чему, и повесила трубку...
«Ни к чему? Как бы не так! Назло всем возьму и женюсь на ней, тогда посмотрим». То, что Милочка может не захотеть выйти за него замуж, ему даже в голову не приходило. Приняв такое решение, Борис успокоился и вернулся к столику веселый.
3
Лариса Михайловна была в полном расстройстве чувств. Жизнь, налаженная ценой стольких ухищрений забот и сделок с совестью, рушилась, и уютный, богато обставленный дом, в котором каждая вещь была приобретена ею, превращался для нее в сущий ад. Правда, и раньше она не имела душевного покоя. Грозная тень калеки мужа вечно стояла над ее жизнью. Но она надеялась, что со временем дети встанут на ноги, все как-то наладится. А теперь... Леонид ушел, ушел, должно быть, навсегда; Милочка, обычно такая веселая, жизнерадостная, замкнулась в себе, редко выходит из комнаты и ни с кем не хочет разговаривать. Лариса Михайловна убедилась, что дети не приняли ее «жертвы», ее забот об их будущем,– и не только не приняли, но, как видно, сурово осудили ее поступок (о том, что, выходя замуж за Толстякова, она преследовала только эгоистические цели, Лариса Михайловна не задумывалась даже теперь). Вот и Юлий Борисович избегает встреч с нею. И наконец, к довершению всех бед, изменился и Василий Петрович – стал раздражительным, ворчит по каждому пустяковому поводу и говорит обидные резкости...
Часами сидела она у туалетного стола, с горечью разглядывала морщинки на лице, темные круги под глазами. Молодость прошла, никакая косметика не вернет ей былую свежесть и красоту. А ведь было время, когда многие, очень многие добивались ее благосклонности, в том числе и Юлий Борисович. А теперь?..
После долгих размышлений Лариса Михайловна решила, что ей непременно нужно повидаться с Юлием Борисовичем,– в конце концов он единственный человек, которому она может рассказать обо всех своих бедах и огорчениях, ничего не скрывая. Он разумный человек, он может дать хороший совет... И кроме того, не признаваясь в этом даже самой себе, она где-то в тайниках души надеялась, что такая встреча может привести к восстановлению их прежних отношений. Ведь она так одинока, так нуждается в поддержке!.. А если этого и не случится, то по крайней мере наступит конец мучительной неопределенности...
В субботу она суетилась весь день. Уложила волосы у лучшего дамского мастера парикмахерской «Гранд-отель», сделала маникюр, заглянула по привычке в антикварный магазин и купила статуэтку пузатого китайского монаха из фарфора. Впрочем, даже такое удачное приобретение не обрадовало ее. Чтобы назавтра быть свежей и бодрой, Лариса Михайловна легла рано. Утром она поднялась чуть свет, приняла ванну, долго возилась у зеркала и потом, взяв такси, отправилась к Никитским воротам.
Когда она позвонила, Юлий Борисович лежал еще в постели. Накануне у него были Борис и Вадим. Сидели допоздна, и, кажется, они выпили лишку. Сейчас у него болела голова, слегка поташнивало. Он был зол на весь мир. Этот мальчишка заладил ходить к нему в гости, брал деньги взаймы и не возвращал. Мало того – пришлось два раза свести его в ресторан.
Накинув «а себя халат и ворча, что ходят, мол, всякие бездельники и не дают человеку отдохнуть даже в воскресенье, Юлий Борисович пошел открывать дверь. У порога стояла Лариса Михайловна в котиковой шубке и меховой шапочке. От неожиданности он невольно отступил назад.
– Можно?—спросила Лариса Михайловна, стараясь казаться веселой и непринужденной.
– Конечно... Хотя, по-моему, это и не очень разумно...
Делая вид, что не расслышала эту не слишком приветливую реплику, она разделась в передней, не спеша поправила перед зеркалом волосы и вошла в комнату.
Юлий Борисович последовал за ней с обреченным видом, даже слегка втянув голову в плечи, словно ожидая удара. Приход к нему Ларисы Михайловны в такую раннюю пору ничего хорошего не предвещал.
Никонов сошелся с Ларисой Михайловной в первый год войны, спустя месяца два после ухода Ивана Васильевича Косарева на фронт. До этого между ними установились легкие, непритязательные отношения. Бывая в фабрикоуправлении, Никонов обязательно заглядывал в контору, пошутить, посмеяться с кокетливой «плановичкой», говорил ей комплименты, рассказывал анекдоты, а иногда приносил маленькие подарки – плитку шоколада, флакон духов. Лариса Михайловна, в свою очередь, всячески давала понять, что молодой инженер ей нравится. Впрочем, новый помощник начальника механических мастерских заигрывал не только с «плановичкой». Все женщины – служащие комбината – находили его симпатичным и галантным кавалером.
Сдавая дела помощнику, Иван Васильевич попросил его не оставлять семью без внимания. «Лариса остается совсем одна с двумя детьми, ей будет нелегко... Прошу вас, Юлий Борисович, в случае чего, помочь ей»,– сказал он на прощание. Никонов даже обиделся: «Разве
об этом нужно просить?» Он взял на себя роль доброго опекуна и часто заходил к Ларисе Михайловне по вечерам.
Очень скоро между ними установились близкие отношения, и когда Толстяков тоже стал ухаживать за ней.
Юлий Борисович встревожился. Встать поперек дороги директору он считал по меньшей мере неразумным: захоти Василий Петрович – броня Никонова будет аннулирована и он окажется на фронте... К тому же у него никаких серьезных намерений не было: не станет же он связывать свою жизнь с женщиной, которая старше его на восемь лет, да еще с двумя детьми на руках!
И Юлий Борисович откровенно посоветовал Ларисе Михайловне подумать о будущем, о детях.
– Видишь ли, надеяться на возвращение твоего мужа нечего. В этой войне слова «пропал без вести» равносильны слову «погиб». Предположим, что он попал в плен,– разве он выживет? Если у Василия Петровича серьезные намерения, колебаться, по-моему, нечего. Он человек влиятельный, с большими связями, с ним ты и твои дети будете жить, как у Христа за пазухой. Ради тебя, ради будущности твоих детей я готов пожертвовать всем, даже моей любовью к тебе...
И она не заставила долго уговаривать себя, вышла замуж за директора, на связи с Никоновым не прерывала.
Столь удачно сложившиеся обстоятельства вполне устраивали Юлия Борисовича. Сняв с себя ответственность за судьбу Ларисы, он в то же время приобрел возможность если и не влиять через нее на Василия Петровича, то уж, во всяком случае, быть всегда в курсе его замыслов и намерений. Время шло, Никонову все больше надоедали ее навязчивость, бесконечные упреки и частые сцены ревности. Он тяготился затянувшейся связью и искал благовидного предлога, чтобы порвать ее...
Лариса Михайловна долго пудрилась у туалетного столика, еще раз поправила прическу и, повернувшись к нему, сказала:
– Вижу, ты не рад моему приходу!
– Отчего же? Я просто не ожидал. Ты ведь могла предупредить меня по телефону...
– Мне так нужно поговорить с тобой!– Она подошла к нему и сделала робкую попытку обнять его.
– Извини, я оденусь!– Юлий Борисович торопливо юркнул за ширму.
Еще недавно его холодность оскорбила бы ее и она устроила бы бурную сцену с истерикой, криками, обвинениями в измене. Но сейчас она молча опустилась в кресло и сидела неподвижно, глядя в окно.
– Видишь ли... Я давно хотел сказать тебе,– говорил Юлий Борисович из-за ширмы.– Пойми, как мне тяжело: Василий Петрович прекрасно ко мне относится, доверяет, а мне совестно ему в глаза смотреть... Самое разумное – разойтись нам по-хорошему, остаться друзьями...
Удивленный ее молчанием, он вышел из-за ширмы. Она сидела в кресле и, закрыв лицо руками, тихо плакала.
Юлий Борисович стоял и холодно, со скукой, смотрел на нее, думая, что она, по-видимому, не скоро уйдет от него.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
1
Конец декабря... Для одних это долгожданный Новый год, веселый праздник, шумные вечеринки, танцы до утра, подарки, сердечные поздравления и надежды на будущее. Для директора предприятия – это конец хозяйственного года, пора самой напряженной работы. Нужно завершить квартальную и годовую программу, еще и еще раз заглянуть в показатели, подтянуть отстающие участки. Дорог каждый час, не доглядишь, упустишь – и конец, наверстать некогда!
Показателей множество: вал, натура, качество, себестоимость, производительность труда и оборудование, простои, брак, фонд зарплаты. Ассортимент – одних артикулов больше сорока, а если учесть расцветки и рисунки, их набирается больше двухсот. Сорвется выпуск десятков рисунков – испорчены показатели, сойдет на нет труд и старания тысяч людей. Могут придраться, отведут от участия во Всесоюзном соревновании, и коллектив лишится премии, а инженерно-технические работники – прогрессивки.
Нужно еще думать о людях, об их досуге. Не у всех квартиры, многие живут в общежитиях, им тоже хочется весело встретить Новый год. А дети? Разве можно оставить их без елки, без подарков?
Старый год уходит, становится достоянием истории. Плановики и статистики подведут итоги всего, что было создано трудом. Запишут эти итоги в толстенные книги, чтобы через некоторое время сдать их в архив. А жизнь продолжается, поднимается ступенькой выше, становится лучше.
В эту пору директор завода, фабрики или даже маленькой мастерской похож на полководца на поле боя. Ведя решительное наступление, он в то же время подтягивает тылы, подсчитывает ресурсы, старается учесть все, предусмотреть даже мелочи, чтобы второго января обеспечить выполнение суточного, уже повышенного по сравнению с прошлым годом плана.
Именно за таким занятием и застал Власова влетевший к нему в кабинет Шустрицкий.
– Ну и порядки, я вам скажу!– говорил плановик, потрясая бумагой, которую держал в руке.– Семнадцать лет работаю экономистом, но такого еще не видел! Совсем совесть потеряли!
– О ком вы, Наум Львович?– Зная склонность Шустрицкого к преувеличениям, Власов невольно улыбнулся.
– О нашем главке, о ком еще! Подумайте – ни с
того ни с сего увеличить согласованный по всем показателям план еще на десять процентов!.. Итого – рост по сравнению с текущим годом на шестнадцать процентов. Легко сказать – шестнадцать процентов: это же пять
тысяч метров в сутки! Работа средней фабрики. Попробуйте выполните! И это делается двадцать девятого декабря, как будто мы резиновые, можно тянуть сколько угодно.
Тень недовольства пробежала и по лицу Власова. Нахмурив брови, он спросил:
– Откуда вы это взяли?
– Хорошенький вопрос, откуда я это взял! Не сам же выдумал! Да моей фантазии и це хватило бы на такое. Телефонограмму получили, сам Толстяков подписал. Слова-то какие, вы только послушайте: «Ввиду дополнительного задания министерства и учитывая наличие у вас неиспользованных внутренних ресурсов, суточный выпуск продукции по вашему комбинату на сорок девятый год устанавливается в размере тридцати шести тысяч метров. Ассортимент остается прежний. Примите меры для обеспечения выполнения. В. Толстяков».
– Да-а...– только и мог сказать Власов.
– Поставить комбинат в такое тяжелое положение– это же подлость! Нужно немедленно протестовать, писать министру..;
Шустрицкий, присев на стул, выжидательно уставился на директора, что тот, словно забыв о присутствии плановика, погрузился в раздумье.
«Задали же задачу... Есть над чем поломать голову. Разумеется, с ходу, без основательной подготовки, выпустить такое количество товара невозможно. Опротестовывать план – бессмысленно. Во-первых, это ни к чему не приведет, только демобилизует коллектив; во-вторых, даст Толстякову лишний повод позубоскалить: вот, мол, передовой директор, обещавший перевернуть все вверх дном, испугался десяти процентов – ив кусты!.. Резервы-то на комбинате есть, против этого возражать не приходится. Значит, нужно найти другой выход. Но какой?» 1
– Напишем сейчас или мне самому подготовить текст?– спросил, теряя терпение, Шустрицкий.
– Что?.. Ах да, вы о письме министру... Нет, писать никому не будем. Мы сами утверждали, что у нас есть большие резервы и что, используя их, мы можем увеличить объем выпуска продукции на пятьдесят процентов, а теперь испугались десяти... Нас же сочтут за болтунов – и правильно сделают!
– Мало ли что мы утверждали! Резервы нужно еще привести в движение! Со временем, может быть, и добьемся, а пока... Я-то хорошо знаю повадки нашего начальства: им покажи палец – они захотят всю руку. Говорил вам – не нужно было затевать всю эту историю с реконструкцией. Толстяков поймал нас на слове, как маленьких. Погодите, он еще не то сделает. Одним словом, доигрались!
Власов сурово посмотрел на плановика, поморщился.
– Ладно, об этом поговорим в другой раз. Вы лучше возьмите арифмометр и давайте подсчитаем, как укладывается новый план по оборудованию.
– Как хотите!– Шустрицкий поднялся и подчеркнуто ленивой походкой пошел за арифмометром.
Они долго считали и пересчитывали, проверяли каждую цифру. Расчеты показывали, что ткацкая фабрика может выполнять повышенный план, если поднять производительность станков на три процента, а в двух залах пустить третью смену. Для этого нужно набрать пятьдесят ткачих и человек пятнадцать подсобных рабочих. А где возьмешь новых ткачих? Их нужно обучать, для чего потребуется месяцев шесть, не меньше. Хорошо бы заполучить хоть сотню автоматических станков и одним махом разрешить всю проблему. Но где? Машиностроительный завод вот уже третий год осваивает их и никак не может освоить.
Хуже обстояло дело в красильно-отделочной фабрике– там явно не хватало оборудования, в особенности барок.
Отделка шерстяных тканей – дело тонкое, деликатное, обусловленное строгим режимом на каждом переходе. Малейшее нарушение режима приводит если не к прямому браку, то, во всяком случае, к ухудшению качества. Недаром педантичность и осторожность отделочников вошли в поговорку. Нет, в отделочном производстве не разгуляешься. Полетовские барки! Да, только они спасут положение.
– Вот как мы решим, Наум Львович,– сказал Власов после продолжительного раздумья.– Составим ступенчатый план и выиграем, время. Другого выхода у нас нет. Главк обязан согласиться с нами.
– Главк согласится, но вы подумали, что с нами будет в четвертом квартале и в следующем году? При ступенчатом плане мы вынуждены будем выпускать в четвертом квартале тысяч сорок в сутки... Тяжелая задача! Допустим, мы ее разрешим, а дальше начнется сказка про белого бычка. При составлении плана на будущий год сорок тысяч возьмут за основу да накинут еще процентиков десять – итого сорок четыре тысячи метров в сутки!
– Тем лучше. При большом плане дадут больше сырья. Это то, что нам нужно.
– Удивляюсь я вам, Алексей Федорович: неужели вам не хочется иметь стабильный план и работать спокойно?– Шустрицкий встал и, собирая свои бумаги, добавил:– Странный у вас характер!
– Что поделаешь, таким уж уродился!
Плановик осуждающе посмотрел на него и вышел.
Кажется, выход найден! Власов почувствовал необыкновенную радость и шумно вздохнул, как бывало в студенческие годы, когда удавалось решить сложную математическую задачу. Он окончательно уверился в успехе. Ну конечно, новый, повышенный план будет выполнен! Для этого кое-что уже сделано, фундамент заложен...
Переделка трех автомашин на самосвалы и приобретение старенького, видавшего виды экскаватора позволили не только сократить восемь грузчиков, но и значительно улучшить всю работу котельной. Самосвалы в течение нескольких дней вывезли с угольной площадки шлак, накопившийся там в течение многих месяцев, и на освободившееся место свалили недельный запас топлива. Теперь никто из производственников не жалуется на перебои с паром. Самое главное – красилка работает нормально. Конечно, это далеко не то, что ну^но,– до полной механизации котельной еще не добрались по-настоящему. Но все же шаг вперед. Если бы котельную перевести на газ, как предлагает Леонид Косарев! Молодец мальчишка, не поленился и составил схему, хотя ему никто этого не поручал. Хорошая молодежь растет, ничего не скажешь.
Барки Полетова тоже не фантазия, не чертежи, а реальность,– хоть одна барка, да работает. Скоро, очень скоро их будет десять, двенадцать. Заработают ленточные транспортеры, вступит в строй новый браковочный зал. Там все предусмотрено до мелочей, вплоть до дневного света, легких тележек и удобных скамеек для браковщиков. Керамические полы, облицованные стены, простор. В таком помещении грязи уже не будет, и товар не запачкается.
2
’– Здорово!—Леонид остановился перед большой афишей у входа в клуб, на которой аршинными буквами было написано:
– Пойдешь?– спросил он у Сергея.
– Насколько мне известно, ходить на клубный бал
принято со своей девушкой. А так – топать ногами целую ночь с кем попало, кривляться: «Ах, извините!»,
«Ах, простите!»– удовольствие небольшое.
– Тебе бы жить в Лондоне и быть членом клуба однолюбов,– если, конечно, такой существует! Мне, например, совершенно безразлично, с кем танцевать, лишь бы вечер провести весело. Если ты такой разборчивый, приглашай свою знакомую.
– Интересно знать, кого ты посоветовал бы мне пригласить?– И, не дожидаясь ответа, Сергей зашагал к остановке.
– Хотя бы Милочку!
– Как же, пойдет она со мной в наш клуб!
– Почему бы и нет?
– Милочка найдет себе более подходящую компанию...
– Вот что, милый друг: Милочка относится к тебе очень хорошо, а ты настоящий чурбан, ничего не замечаешь! В прошлое воскресенье, когда мы возвращались от папы, она наговорила по твоему адресу столько хорошего, чего ты, по моему глубочайшему убеждению, не заслужил! Он, мол, и такой, и сякой, и настоящий товарищ, и чуткий друг... Кажется, даже сказала, что ты красивый. Это она, конечно, явно преувеличила... И что, мол, она сама во многом виновата перед тобой.
– Не врешь? Так и сказала, что виновата?
– Представь себе, так и сказала!
– Да хватит тебе фиглярничать! Но... в чем же она винит себя?– Сергей проговорил это, словно думал вслух.– Я ведь, по правде сказать, такой нескладный!.. Вот пошел я в тот день провожать ее... Понимаю – тяжело ей, она только что узнала про отца. Тут бы и сказать какие-то добрые слова, утешить. Куда там! Иду рядом и молчу. Она слезы глотает, а я молчу... Потом, как идиот, понес какую-то чушь про наши фабричные дела...
– Вы больше не встречались?
– Один раз. Слава богу, тогда больше говорила Милочка, а я слушал.
– Поздравляю! Налицо определенный прогресс! Ведь умение слушать – тоже большое искусство и очень помогает в сердечны* делах. Некоторые девицы обожают подобных кавалеров. Итак, решена – мы идем на бал, и ты приглашаешь мою прелестную сестрицу.
– Нет. Если хочешь, приглашай ее сам.
– Чудак ты, ей-богу! По-твоему, Милочка будет очень обрадована, если вместо тебя явится к ней родной брат?
– Ну тебя к черту! С тобой невозможно серьезно разговаривать... Во-первых, Милочка твоя сестра, и ничего не будет странного в том, если ты позовешь ее. Во-вторых...
– Во-вторых, ты мямля и больше ничего!– не дал ему договорить Леонид.—Ладно! Окажу тебе милость, приглашу Милочку. Только, чур, занимать ее будешь ты!
Поужинав на скорую руку, они уселись за учебники. У Сергея слипались глаза, и, чтобы отогнать сон, он обвязал голову мокрым полотенцем.
Леонид расхохотался.
– Настоящий факир! Чалма очень идет к тебе!
– Отстань! И так ни черта не лезет в голову, а ты со своими глупостями!
Легли поздно, в первом часу, и, как часто бывает с сильно уставшими.людьми, долго не могли уснуть. Под Леонидом, когда он ворочался с боку на бок, позванивали пружины старого дивана. «Спать, спать!»– внушал он себе, но сон не приходил.
Леонид вспомнил мать. Жалко ее... Наверное, в этот самый час она тоже не спит – думает о блудном сыне. Может быть, по-своему она и права. В погоне за легким счастьем она пожертвовала всем, а теперь ее честолюбивые мечты потерпели полный крах. Сын ушел из дома, дочь отшатнулась ог нее...
