Текст книги "За Москвою-рекой"
Автор книги: Варткес Тевекелян
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)
«Пусть перегорит и уляжется обида, тогда он придет в себя»,– думала старуха.
Оборвав игру на середине и скинув ремень баяна с плеча, Власов сказал матери:
– Неужели малейшая неудача сводит на нет все, что до этого сделал человек?
– Не думай,– рабочего человека не обманешь, все знают, что с тобой поступили нехорошо. Жалеют. Вот и получается: друзьям твоим смотреть тебе в глаза стыдно, а врагам – неловко. Ты умный, а простых вещей не понимаешь,– ответила Матрена Дементьевна.
– А работа? Не объяснишь ли ты, кому на пользу мое безделье?
– Умные люди понимают, что тебе нужно дать время успокоиться, собраться с мыслями, тогда и работу дадут...
– Конечно, дадут,– но какую? Безработных у нас нет, на худой конец могу и сам устроиться. Любой директор фабрики с удовольствием возьмет меня ткацким мастером.
Разговор на этом оборвался. Власов, наморщив лоб, кусал губы. Он никогда не гнушался никакой работой,– пожалуйста! Но ведь он инженер... А что, если сконструировать свой станок? Такой, какой хотел Акулов? Легкий, быстроходный, изящный. Постепенно эта мысль начала принимать конкретные очертания и увлекла его. Он даже встал, подошел к чережному столу, закрепил кнопками чистый лист ватмана, но работа не клеилась.
Утром позвонили с комбината. Секретарша передала от имени Александра Васильевича Баранова, что акт готов, Алексей Федорович может зайти и подписать его.
Откладывать дело (не имело смысла, и Власов скрепя сердце пошел в контору.
Баранов успел уже занять его кабинет. Там, в присутствии Варочки и Шустрицкого, Власов подписал акт, почти не читая его, взял себе один экземпляр и собрался было уходить. Баранов удержал его.
– Вами интересовался Василий Петрович и просил передать, что ему необходимо переговорить с вами,– сказал он.
– Когда?
– Ну хотя бы сегодня, если, конечно, у вас найдется время.– У Баранова был очень смущенный вид. За все время разговора он ни разу не поднял головы и не посмотрел Власову в лицо.
– Хорошо, зайду. Желаю успеха!
Не подавая руки Баранову, Власов вышел из кабинета.
Во дворе около самых ворот его остановил мастер Степанов'.
– Алексей Федорович, вы не думайте и обиду на нас не держите! Мы все понимаем...– Старик явно волновался.
– Обижаться мне не на кого и не за что!
– Не говорите! Обошлись с вами нехорошо, несправедливо, ну да ладно, все на свете преходяще, пройдет и это. Попомните мои слова: что б ни случилось, наш коллектив никогда не забудет вас и ваши дела!
– Спасибо на добром слове, Осип Ильич!– Власов искренне был тронут сочувствием старого мастера.
Днем после некоторого колебания он решил поехать в главк. Встреча с Толстяковым, конечно, особого удовольствия не сулила, но все же, подумал он, пока находишься в распоряжении главка, игнорировать его бестактно.
На этот раз Василий Петрович не заставил его ждать и тотчас же пригласил к себе в кабинет.
– Мне поручено заместителем министра Вениамином Александровичем подыскать вам соответствующую работу. Скажите, не хотите ли вы вернуться на прежнее место главным инженером?– сухо спросил Василий Петрович.
– Нет, – ответил Власов не задумываясь, хотя и не был подготовлен к этому разговору.
– Послушайте, товарищ Власов, неужели последние события ничему вас не научили? Имейте в виду, если вы будете вести себя так заносчиво и непримиримо, то я вынужден буду поставить вопрос о невозможности использования вас в нашей системе!
– Пожалуйста!– Власов встал.
– Минуту!– Василий Петрович протянул руку, словно желая удержать его, и после короткой паузы спросил:– Вы можете объяснить, хотя бы как человек человеку, чего вы добиваетесь этим своим поведением? Ведь вы же оказались в одиночестве, и поддержки вам ждать не от кого!
– Хотите знать правду? Извольте, скажу... Прежде всего – одиноким и лишенным поддержки я себя не чувствую! Пусть на другом месте, пусть не на такой ответственной работе, но я заслужу честным трудом доверие своей партии. Ваше положение, по-моему, гораздо хуже!
– Позвольте...– Василий Петрович хотел что-то сказать, но Власов не дал ему договорить.
– Нет, уж выслушайте меня до конца! Ведь никто другой не скажет вам этих горьких слов, пока вы занимаете столь высокий пост... Я не хочу работать с вами и тем более быть у вас в подчинении. Вы просто-напросто изживший себя человек. Люди хотят дерзать, идти вперед, а вы и вам подобные путаются у них под ногами, мешают всему передовому – ревнуют... Благодаря стечению обстоятельств и вашему умению плести интриги вам пока еще удается, а может быть, удастся и еще некоторое время держаться на поверхности, но, поверьте моему слову, ваши дни сочтены! Наша советская система и наш народ не терпят ничего нечистого, фальшивого, рано или поздно вы сойдете на нет, и никто не вспомнит вас добрым словом. Я сказал все, что думаю о вас, и, разумеется, нам вместе не придется работать!– Власов, не дожидаясь ответа, открыл дверь и вышел.
Василию Петровичу показалось, что его хлестнули по лицу. «Как он смел?! Погоди, я тебе еще покажу...»
Не хватало воздуха, тяжело и гулко колотилось сердце. Василий Петрович встал и, никого даже не предупредив о том, куда идет, спустился вниз и вышел из здания министерства. Бесцельно бродил он по улице Кирова, останавливался перед витринами магазинов, но ничего не замечал, его мысли были заняты другим: наказать Власова! Но как? Если бы у него была власть, он уничтожил бы Власова, стер бы его с лица земли... Он напишет в райком и потребует привлечь Власова к строгой партийной ответственности, может быть, даже передаст прокуратуре дело о нарушении финансовой дисциплины... Что еще? Выселить Власова из квартиры! И как он об этом раньше не подумал?!
Эта злобная, мстительная мысль как-то сразу успокоила его.
Вернувшись к себе, он сейчас же написал распоряжение Баранову о выселении Власова из квартиры, принадлежащей комбинату.
Расхаживая по кабинету и по привычке потирая руки, он думал о том, что кто-то должен проследить за исполнением этого его распоряжения. Кто? Да конечно же Никонов! Юлий Борисович ведь тоже не принадлежит к числу поклонников Власова... К тому же Василий Петрович испытывал желание облегчить перед кем-то душу.
Он сел в кресло, позвонил и попросил секретаршу вызвать Никонова.
Вместо «его в кабинет вошла через несколько минут секретарь парторганизации главка Григорьева и плотно притворила за собой дверь.
– Вы спрашивали Никонова?– спросила она, подойдя к столу.
– Да. А что такое?
– Никонов и (начальник сбыта Голубков арестованы с группой таких же, как они, проходимцев,– сказала Григорьева.
Толстяков медленно поднялся с кресла. «Боже мой, он же все расскажет, он же трус и негодяй... Он и свою вину будет валить на меня... Это – конец, это ужасно...»
Он пытался сохранить самообладание, но сердце его вдруг будто остановилось. Хватая руками воздух, Толстяков побледнел и стал валиться на бок.
Григорьева бросилась к нему.
– Скорее, скорее врача!– крикнула она.
Вбежавшая на зов секретарша метнулась обратно к
телефону. В дверь заглядывали посетители.
Какая-то неясная мысль еще билась в мозгу Толстякова. «Даша... Егор... Лариса...» Их лица на мгновение возникали перед ним и расплывались, уходили в туман. А вместо них на него надвинулось холеное, самоуверенное лицо Никонова...
2
Власов был доволен: наконец-то он высказался начистоту! Пусть Толстяков не воображает, что никто не может сказать ему правду; однако теперь и думать нечего о работе в системе главка, с этим покончено. Но куда же ему, шерстянику, деваться? Никогда в жизни Власову не приходилось самому наниматься на работу,– он даже не знал, как это делается. До сих пор все получалось как-то само собой. По мере накопления опыта и знаний его переводили с одной работы на другую, со ступеньки, на ступеньку. А сейчас?
Кое-какие деньги у него были,, к тому же и мать работала. В конце концов вдвоем да еще при той скромной жизни, которую они ведут, много ли им надо? Но нельзя же сидеть в четырех стенах оторванным от всего живого и ждать у моря погоды!
Ничего не придумав, по-прежнему стесняясь показываться людям на глаза, Власов с энергией взялся за станок. По утрам он ездил в текстильный институт, подолгу рассматривал и изучал выставленные там станки разных марок, а по вечерам садился за чертежный стол. Постепенно Власов уверился, что ему действительно удастся создать новую, оригинальную конструкцию станка. «Все же надо искать постоянную работу, а не быть кустарем-одиночкой»,– решил он.
Продумав различные варианты скорейшего поступления на работу, минуя главк, он написал два письма. В первом, на имя директора машиностроительного завода, Власов предлагал свои услуги в качестве конструктора ткацких станков при условии, если ему незамедлительно будет предоставлена квартира. Во втором письме он запрашивал Тексгильпроект: нет ли вакантного места для инженера-проектировщика?
Удивительный день выдался сегодня! Не успел Власов закончить эти письма, как началось нечто непонятное. Часов с трех, когда на комбинате кончилась работа первой смены, к нему на квартиру, словно по команде, началось целое паломничество. Один за другим приходили мастера, работницы, инженерно-технические работники, члены парткома. Власов был удивлен, не зная, чем это объяснить. Ему невдомек *было, что слух о сдаче им дел распространился по комбинату и всполошил весь коллектив.
Первым пришел Сергей,– он застал мать с сыном за обеденным столом.
Обрадованная его приходом, Матрена Дементьевна поцеловала его в лоб, посадила за стол и предложила поесть.
– Спасибо, не хочу, сыт,– отказался он.– Матрена
Дементьевна, а я к вам с большой-пребольшой просьбой...
– Говори, не стесняйся, я все равно что заместо матери тебе.
– Не могли бы вы приехать к нам и помочь хотя бы советом? Я совсем не знаю, как это делается...
– Что делается-то, Сережа? Скажи толком.
Сергей отвел глаза, покраснел и смущенно проговорил:
– Дело в том, что я женюсь... Конечно, после смерти мамы следовало бы повременить, но так уж сложились обстоятельства... Милочка ушла из дома, и возвращаться ей туда никак невозможно. Она живет у нас, в маминой комнате. Получается как-то неудобно... Алексей Федорович, очень прошу и вас быть у нас на вечеринке. Вы знаете, родных у меня никого нет, будут одни друзья: Николай Николаевич с Наташей, мастер Степанов с тетей Аленой, Матрена Дементьевна, вы и Леонид.
– Непременно буду! Очень рад за тебя, Милочка, по-моему, хорошая девушка, – сказал Власов.
Матрена Дементьевна похлопала Сергея по плечу.
– Ну ладно, иди уж домой к своей нареченной, небось дожидается тебя... Я приеду к вам на той неделе, скорее всего в понедельник, после работы. Накормлю Алешу и приеду!..
После Сергея у них побывали еще многие: член парткома старик Зазроев, комсомолка Таня, Ненашев, мастер Степанов и даже главный механик Тихон Матвеевич. Все они чувствовали себя неловко, как будто во всем случившемся были виноваты и они, старались подбодрить Власова.
В довершение всего поздно вечером позвонил секретарь райкома Сизов.
– Что не показываетесь в наши края, Алексей Федорович? – спросил он. —Знаю, все знаю, даже больше, чем вы предполагаете... Не огорчайтесь, в жизни всякое бывает... Заходите, поговорим. Мы будем рады, если вы решите остаться у нас в районе. Жду вас. До свидания, передайте мой привет вашей матери!
Всего один телефонный звонок, несколько сочувственных слов товарищей, а как они были дороги Власову в том душевном состоянии, в котором он находился все последнее время!..
3
В воскресенье утром неожиданно пришла к ним Анна Дмитриевна. Она расцеловалась с Матреной Дементьевной, пожала руку Власова.
Власов был в смятении. Нахмурив брови, с напускным безразличием, он украдкой посматривал на Анну Дмитриевну. Может ли быть на свете большее счастье, чем постоянно видеть ее?.. И в то же время какой-то го лос шептал ему на ухо: «Опомнись, возьми себя в руки, будь мужчиной! Разве ты не видишь, что она пришла к тебе из жалости?» От одной этой мысли у него захватывало дыхание. Нет, тысячу раз нет, – в милостыне он не нуждается и не хочет, чтобы его жалели! Если это даже и не так, все равно его будут терзать сомнения...
Словно через глухую стену доходили до него слова матери:
– Я тоже твержу ему: «Что ты сиднем сидишь дома? Выходи на воздух, погуляй, в Москве парков много. Можешь ехать даже за город – ловить рыбу. Когда еще будет у тебя столько свободного времени?» Не хочет!
Анна Дмитриевна смеющимися глазами смотрела на него.
– Может быть, мне взять вас за руку и повести гулять?
От неожиданности Власов вздрогнул и, не вникая в суть ее слов, машинально спросил:
– Куда?
– Куда глаза глядят, как было уже однажды! – ответила она.
– Поехали С вами я согласен куда угодно!
– Тогда собирайтесь! Матрена Дементьевна, вы ничего не будете иметь против, если я уведу вашего сына?
– Напротив, буду очень рада! Пусть Алеша немного рассеется.
Власов ушел переодеться.
Провожая их до дверей, Матрена Дементьевна просила не запаздывать и вернуться к обеду.
– Я приготовлю что-нибудь вкусненькое, а ты, Алеша, на обратном пути купи бутылочку красного вина.
– Там видно будет, мама... Если мы задержимся, ты нас не жди и обедай, – сказал Власов, пропуская Анну Дмитриевну вперед.
Когда они дошли до перекрестка, Власов замедлил шаги и спросил:
– Все же интересно знать: куда мы направляемся?
– Поехали в Измайлово, там чудесный парк!
Легкий, ветерок гнал по аллеям опавшие листья. Короткое московское лето кончилось.
Они дошли до пруда и, найдя на берегу свободную скамейку, сели. По зеркальной поверхности голубоватой воды скользили лодки. На танцплощадке искусственного острова кружились молодые пары. Глядя на них, Власов вспомнил свою юность, когда он со сверстниками из фабричной казармы бегал сюда тайком от матери купаться.
– Давно, очень давно я не был здесь, – сказал он.
– Напрасно. По-моему, Измайлово лучше всех московских парков. Отойдите немного – и кругом дикий, почти не тронутый лес, заросли, кустарники.
Наступило молчание.
Первым заговорил Власов.
– Почему вы так долго не давали о себе знать? – спросил он.
– Ждала вашего зова, – просто ответила Анна Дмитриевна.
– Это правда? Какой же я чурбан...
Анна Дмитриевна засмеялась.
– Но вы же знаете о моих бедах? – сказал он.
– Тем более! С кем же делиться ими, если не с другом...
– Это верно... Вы считаете меня своим другом? Признаюсь, я все эти дни сомневался. Мне почему-то казалось, что вы должны презирать меня...
– Презирать? Почему?
– Неудачники вызывают у окружающих чувство досады и разочарования, – так устроена жизнь. В лучшем случае их слегка жалеют...
Анна Дмитриевна некоторое время испытующе смотрела ему в лицо.
– И это говорите вы?.. Кто вам сказал, что вы неудачник? Знаете, мне даже совестно за вас!
Власов схватил ее руку и прижал к губам.
– Не сердитесь на меня! Уж очень многое пришлось мне пережить за эти дни...
– Поговорим о чем-нибудь другом! Я уверена, все будет хорошо!
Дома его ждала телеграмма. Директор машиностроительного завода писал: «Предлагаю место ведущего конструктора тчк Квартирой обеспечим тчк Сообщите день выезда».
Ночью, лежа на кровати, Власов размечтался. Он создаст такой станок, что все залюбуются, черт возьми!.. Он применит принцип пневматической подачи челнока и уничтожит грохот – этот бич ткацкого производства. В изобилии появится искусственное волокно, крепкое, эластичное, ничем не уступающее натуральной шерсти. Ткачихи соткут на станках его конструкции не виданные до сих пор ткани, а текстильщики завалят страну прочными; красивыми товарами... А она? Захочет ли она поехать с ним?
Власов вскочил с постели и пошел к матери. Матрена Дементьевна еще не спала.
– Как ты думаешь, мама, если мне придется уехать, она поедет с нами? – спросил он.
Та сразу поняла, о ком он говорит.
– Если любит, то поедет!
«Да, если любит, поедет...»
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Из дневника Сергея Полетова
«...Скоро час ночи. Только что вернулся с отчетно-выборного партийного собрания. И такая досада – поделиться не с кем! Милочка спит на маминой кровати. В моей постели за ширмой мирно похрапывает Леонад. Я сижу за столом на кухне и пишу, – не знаю, зачем? Просто хочется рассказать хотя бы самому себе обо всех событиях, которые произошли у нас за последние дни...
Начну с того, что в понедельник, придя на комбинат, я узнал ошеломляющую новость – Николай Николаевич Никитин покидал нас. Я не поверил и бросился к мастеру Степанову за подтверждением.
– А ты как думал, может он, по-твоему, после всего, что случилось, оставаться и работать с Барановым? – спросил мастер и передал о своем разговоре с Николаем Николаевичем. – На днях Никитин встретил меня во дворе. «Понимаете, Осип Ильич, говорит, мне стыдно Власову на глаза показаться! Несправедливо получилось: его сняли, а меня даже не упомянули в приказе. Реконструкцию-то проводили по моему проекту! Если проделанная работа никуда не годится, как кричит на всех перекрестках Баранов, то во всем виноват я, при чем тут Власов? Не могу больше здесь работать, – мне все опротивело».
Мастер Степанов всячески старался отговорить его, доказывал, что реконструкция – это только повод. Захотелось Толстякову убрать Власова – вот он и придрался. Не помогло. Никитин твердо, стоял на своем...
Целую неделю коммунисты говорили о предстоящем партийном собрании, обсуждали, кто выступит, кто что скажет, кого выберут в новый состав партийного комитета. И беспартийные волновались.
Наконец настал день собрания. Большой зал клуба заполнен был весь. Вдруг по залу пошел шепот:
– Власов пришел! Власов здесь...
Я тоже повернул голову – и действительно, в последнем ряду сидел Власов. Он держал газету и делал вид, будто читает.
Открыв собрание, Морозова попросила наметить кандидатуры в президиум. Обычно выбирали партком. На этот раз присутствующие, словно сговорившись, дружно закричали:
– Власова, Власова!
Морозова помедлила, но все же записала его фамилию. Назвали также Зазроева, Степанова, мастерицу Вассу Петровну, Антохина, секретаря райкома Сизова и еще других. Про Морозову словно позабыли, тогда Заз-роев предложил и ее кандидатуру.
Антохин занял председательское место, и собрание началось.
В своем докладе Морозова приводила множество цифр, подтверждающих успехи и достижения комбината. Производительность труда выросла на шестнадцать процентов, а выпуск продукции увеличился больше, чем на двадцать пять процентов. Но странное дело, говоря о достижениях, Морозова не назвала ни одной фамилии, будто все делалось само по себе!
С первым выступающим всегда получается заминка. На этот раз все сложилось по-иному. Пока Морозова читала доклад, перед Антохиным вырос ворох записок с просьбой записать для участия в прениях.
Выступающие говорили по-разному – кто гладко, кто спотыкался, – но все твердили одно: проделана большая работа, и только члены парткома, в особенности Морозова, стояли в стороне и не сумели предостеречь Власова от некоторых ошибок. Когда же по отношению к нему поступили несправедливо, то никто ничего не сделал, чтобы отстоять честного, инициативного коммуниста.
Многие говорили, что дело не во Власове, а в принципах, в методах руководства промышленностью. Особенно резко выступил Зазроев.
– Коммунисты встревожены делом Власова и хотят на нашем собрании получить ясный ответ: в чем дело, что случилось? – говорил он. – Человек трудился честно, с душой и, нужно сказать, успел многое сделать, а его взяли и сняли с работы.
Правда, Власов погорячился и допустил ошибку. Ему бы надо доказать и добиться ассигнований на реконструкцию. Да время не ждало, – он пошел напролом и нарушил финансовую дисциплину. За это мы его оправдывать не собираемся. А.все-таки если взвесить достижения комбината и грех Власова, то первые перетянут.
– Почему никто не заступился за него? – крикнул кто-то из зала.
– Некоторые из нас просили Морозову обсудить вопрос на заседании парткома, но она почему-то начала затягивать. Тогда я пошел в райком партии, беседовал с товарищем Сизовым... Он здесь и подтвердит мои слова... Секретарь райкома согласился, что с Власовым поступи ли неправильно.
– Я объясню, – сказал с места Сизов.
Мастер Степанов начал издалека:
– Когда-то текстильные фабриканты Лодзи прославились на весь мир своими фокусами. Выпускали товар – залюбуешься, наденешь – наплачешься. Видимо, лавры этих фабрикантов не давали покоя нашему главному инженеру Баранову. Раньше как что, так он командовал: «Сокращай технологический цикл!» Сами понимаете, для нас, отделочников, уменьшить усадку на два– три процента – дело пустяковое. Этак и план натянешь и деньги заработаешь. А о том, что кто-то наплачется с нашим товаром, никто и не думал. Сошьет человек костюм из такого материала, попадет под дождик – и готово, будет ходить в узком пиджаке с короткими рукавами. Власов не дал главному инженеру фокусничать и правильно сделал. Понимать надо, на кого мы работаем. А теперь что же получилось? Власова сняли, а Баранов остался.
В красильном начали кустарщину ликвидировать, новую технологию внедрять. Вот разные Барановы и всполошились: «Как это так? Какой-то инженер Никитин и красильный поммастера Полетов осмелились без нас решать такие важные задачи! Опорочить! Приостановить!» Не вышло! Но все же Никитин ушел, а Баранов продолжает командовать парадом. Ты тоже хороша, товарищ Морозова, – Степанов повернулся к президиуму, где она сидела, – не сумела разобраться в этих делах, заняла гнилую позицию!
Про ошибки Власова тоже скажу. Приезжал к нам на комбинат заместитель министра Акулов, дельный, знающий человек, ничего плохого про него не скажешь. Ходил по цеху, радовался – очень ему понравились наши затеи. Правда, пожурил немного Власова, что тот, не имея денег, приступил к реконструкции. На прощание обещал помочь. Да вот, выходит, не сдержал Акулов слова. Жаль!.. Что стоило отпустить нам немного средств! Здесь, из доклада, вы слышали, что за три квартала комбинат накопил более двух миллионов рублей сверхплановых прибылей. Мы накопим еще больше. Я заявляю вам ответственно, что весь коллектив не согласен с освобождением Алексея Федоровича, его нужно вернуть к нам! Давайте так и напишем в резолюции и пошлем министру – пусть хорошенько разберется и решит. '
Собрание зашумело:
– Правильно! Молодец Степанов!
– Пусть вернут Власова!
– Вернуть Власова!
Алексей Федорович сидел за спиной председателя, весь красный. Видимо, он не ожидал такого оборота.
Сизов все слушал и делал какие-то заметки в блокноте. А потом и он сказал свое слово.
– Мне очень нравится ваше боевое собрание. Отрадно, что выступления коммунистов проникнуты заботой о нашем сегодняшнем и завтрашнем дне, о делах народных, государственных.
Он дал высокую оценку работы комбината. И о директоре сказал:
– Все, что случилось с товарищем Власовым, действительно имеет принципиальное значение. Некоторые руководители главка и министерства не только не отстояли хорошего, инициативного директора, а поставили превыше всего свое мелкое самолюбие. Мы обсудили вопрос о Власове на бюро райкома и обратились к министру с просьбой пересмотреть его дело и оставить Алексея Федоровича директором комбината...
Громом аплодисментов ответило собрание на эти слова секретаря райкома.
Приступили к выборам парткома. Власова тоже выдвинули. Он поднял руку и попросил слова. Он сказал, что очень благодарен за высокое доверие и теплые слова.
– Что может быть лучше и ценнее для коммуниста, чем положительная оценка его скромной работы товарищами по партии?
Власов был взволнован, но говорил складно. Он сказал, что вынужден будет уехать, хочет поступить на машиностроительный завод конструктором.
И все-таки фамилия Власова осталась в списке, и он был избран единогласно. А Морозова получила всего семнадцать голосов...
...И еще одно событие: вчера под вечер нежданно-негаданно явилась Лариса Михайловна!
Куда делась вся ее надменность! Обыкновенная состарившаяся женщина с печальными, усталыми глазами.
Она обнимала Леню и Милочку и все плакала:
– Что вы со мной сделали? Что вы со мной сделали? Василий Петрович тяжело болен и едва ли вернется на работу... Я теперь совсем одна...
Я хоть и никогда не любил ее, но, признаюсь, пожалел, видя ее слезы.
Первой смягчилась Милочка:
– Ну, мама, успокойся! Ты сама отлично знаешь, что ничего плохого мы не сделали...
Леонид тоже старался успокоить мать, но был более сдержан.
– Поздравляю и желаю вам счастья, – спохватилась наконец Лариса Михайловна. Она обняла и меня, но все же не удержалась и сказала: – Ах, Сергей! Ты отнял у меня дочь и разрушил мои мечты...
«Мечты-то были не очень возвышенные», – подумал я. Но, конечно, ничего ей не сказал.
За меня ответила Милочка:
– Мама, я хочу, чтобы ты меня поняла. Мы с Сергеем любим друг друга и очень счастливы!
Лариса Михайловна промолчала.
Я не заметил, чтобы ее приход нашел глубокий отклик в сердцах ее детей...
Леонид молча поднялся – проводить мать, – и я видел в окно, как Лариса Михайловна шла рядом с ним, сгорбившись, словно старуха, тяжело опираясь на его руку...
Милочка сидела грустная...
Ну вот, как будто и все события последних дней!
Давно рассвело, а спать не хочется. За домами взошло солнце.
День будет погожим...»
1954—1958
Москва
СТРАНИЦЫ ДЕЙСТВЕННОЙ ЖИЗНИ
Литературе дано запечатлеть те события, которые, будучи иногда и незримы, складываются, однако, в историю не только социальной жизни современного общества, но и в историю целой эпохи. Эмоциональность литературы нередко убедительнее самых точных документов, предложенных историком. Так рождается и летопись наших дней, нашей эпохи– со всей ее борьбой и столкновением передового и зовущего вперед с тем, что отстает, а затем и уводит в сторону.
Кинга В. Тевекеляна «За Москвою-рекой» не только о вчерашнем дне сложной и трудной борьбы в нашей промышленности, а вместе с тем и борьбы за новое сознание человека; она, в сущности, посвящена и сегодняшнему, и завтрашнему дню, потому что не так-то легко освобождается человек от того, что мешает движению, и не так-то легко преобразуется его характер.
Книга В. Тевекеляна написана не в уединенной рабочей комнате писателя по материалам, хотя бы и добросовестно изученным. Она родилась в практике жизни самого автора, в свое время крупного работника текстильной промышленности, может быть, в ту пору и не помышлявшего о пере писателя. Но, узнав некоторые биографические черты жизни В. Тевекеляна, убеждаешься, что к писательскому делу он пришел органически; оно, по существу, жило в нем всегда и нашло затем свое выражение в ряде книг, глубоко автобиографических, не только написанных, но и выстраданных: биография автора, его жизненный путь были далеко не из легких.
Мы помним легковесные романы той поры, когда приукрашались трудности, когда в литературе возникали стандартные новаторы, которые одним махом разрешали всяческие недоразумения, и старым, испытанным производственникам приходилось стушевываться перед лихостью действий этих наскоро придуманных преобразователей.
Роман В. Тевекеляна посвящен именно трудной борьбе, со всей ее диалектикой, – борьбе не только старого с новым, но и борьбе молодых, сильных характеров с характерами бюрократически закостенелыми, вроде Василия Петровича Толстякова. Мы знаем, к сожалению, и поныне не мало людей, нередко стоящих во главе того или другого производства, – людей, которые хотят, чтобы все шло заведенным порядком, терпеть не могут никаких новшеств, требующих иной организации работы, хотят жить спокойно, лишь бы был, выражаясь производственным языком, пресловутый «вал». Мы хорошо также знаем, что такое «вал»: это забота о коэффициентах и показателях, без малейшего размышления о том, что 'миллионы людей хотят не унылого стандарта, а вещей, сделанных с любовью, с тонким пониманием возросших вкуса и требований. Но следовать за этими требованиями означает непрерывно улучшать производство, смело ломать старые навыки, – словом, наполнять свою жизнь непривычным и, главное, нежелательным беспокойством. Мы видим нередко километры тканей, которые отказывается брать покупатель, но зато созданные в соответствии с благополучными показателями, видим громоздкую, унылую мебель, выпускать которую выгоднее, чем легкую и дешевую, видим и застывших в директорских креслах чинуш, живущих законами чеховского «человека в футляре»: как бы чего не вышло.
В. Тевекелян со знанием дела и со страстью показывает в своем романе и этих чинуш, показывает и то молодое и новое, что неизбежно в процессе борьбы должно победить и побеждает по всему смыслу своей деятельности. Роман этот вызвал в свое время немало критических отзывов, и в мою задачу не входит говорить о том, какие характеры или отдельные фигуры изображены сильнее или слабее. Сколько бы социален ни был роман, он не может охватить всех сторон жизни. Автор к этому и не стремится. Он пишет о том, что твердо знает, что изучил на практике, за что боролся сам,– порой с удачами, порой с неудачами, – но именно в этом чередовании и состоит диалектика борьбы.
Текстильная промышленность в Данном случае – лишь одна из сторон жизни. В. Тевекелян на примере борьбы в этой знакомой ему области поднимает вопросы преобразовательской работы во всей нашей промышленности, а промышленность, как известно, существует не сама по себе: она отражает не только экономическую, но и социальную жизнь общества. Мы по истории, скажем, ткаческого дела познаём и историю целых стран, вроде Англии или Германии, и, например, «Ткачи» Гергардта Гауптмана повествуют об этой истории больше, чем самые выверенные документы. Такова пластическая сила художественного слова, сила его эмоционального воздействия на сознание читателей.
О наших «ткачах» – только уже давно добившихся того, за что боролись и за что страдали ткачи прошлого, – рассказал В. Тевекелян в своем романе. Рассказал доходчиво и убедительно, его роман читаешь не только с интересом, но и обогащаешься сведениями, убеждаясь при этом, что производственная тема, нередко пугающая писателей, благодарна по своей социальной сути, если автор пришел к этой теме не извне, а изнутри, иначе – тема эта была подсказана ему истинным познанием жизни.
