Текст книги "АдвокатЪ (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10

Рассовывая писчие принадлежности по карманам, я поднял голову и обнаружил, что прямо ко мне направляется человек весьма респектабельного вида. Лицо этого барина не выглядело знакомым, но он явно меня знал. Он привычным образом перешагнул лужу начишенными сапогами. Соболий воротник, длиннополое пальто хорошего сукна, цилиндр. Породистое лицо в возрасте. Не из городских пижонов, одежда его не кричала что-то «на модном», но вид имела основательный и дорогой. Олд-мани, как говорили про таких в том веке, который я покинул.

– Голеневский мальчик? – как бы мимоходом бросил он. И, не дожидаясь ответа, покачал головой. – Надо же, до чего дошел…

С таким видом обеспеченные люди смотрят на нищих и опустившихся. Смесь жалости и брезгливости.

Отвечать я не стал.

– Сапоги, я смотрю, справные у тебя, – продолжил барин, разглядывая меня как обезьянку в зоопарке. – Добрые люди пожалели, или сам добыть сподобился?

Испытующий взгляд. Подозрительный. Рука его привычным жестом метнулась придержать бумажник.

Я снова не стал отвечать. Не видел смысла поддерживать этот разговор, голова у меня была занята совсем другими вещами.

Тем временем, рука незнакомого барина продолжила движение к карману. Он извлек кожаное портмоне с золотым тиснением. Холеные пальцы выудили пару мелких монет. Одну из которых он на вытянутой руке протянул мне.

– Вот, возьми, – сказал он, поворачивая голову так, словно хотел еще и лицо платочком прикрыть. – Купишь себе чего-нибудь поесть. Не дело это, когда Голенев вот так… прозябает.

– Благодарю, – холодно ответил я, не сделав ни единого движения навстречу. Отступать тоже не стал. – Но деньги я беру только за работу.

Барин нехорошо ухмыльнулся, дернул плечом, но монету спрятал. Окинул меня еще одним взглядом, задержавшись чуть дольше на истертом до ниток рукаве, на почти сквозной прорехе сбоку, на пятне грязи, которое я получил, когда гроссбух Ведерникова показательно утаскивал… Потом отвернулся и торопливо зашагал прочь.

Я проводил барина взглядом. Потом посмотрел на свое отражение в окне-витрине скобяной лавки, рядом с которой эта встреча случилась.

Представил, что я в таком виде заявился в суд или на встречу с клиентом в своем прежнем мире.

Усмехнулся зло.

Я могу быть каким угодно профессионалом, но ум свой еще надо доказать и показать. Но на это может не быть шанса. Слишком многие, как например, этот барин, «встречает по одежке». А новые сапоги с лохмотьями вызывают скорее подозрение.

Я машинально попытался стряхнуть грязь с одежды, пригладить непослушные вихры пятерней. Только результата это, конечно, не принесло никакого.

Внешним видом своим мне следовало заняться основательно. Не в том смысле, что стать модником и одеться от кутюр и приобрести «барский вид», а обеспечить себе минимальный «рабочий вид». Без прорех, торчащих ниток и грязных потеков.

Никто не доверит вести дела парнишке в лохмотьях.

С этими мыслями я в контору и вернулся. Павел Ефимович, подремывающий за столом, сразу оживился, губы его расплылись в мерзкой ухмылочке.

– Аркашка, ты где был? – со смешком спросил он. – В деле Ведерниковой или в грязной канаве?

– Любое дело лучше, чем безделье, – негромко отозвался я.

– Да ты осмелел, как я погляжу! – угрожающе прищурился Павел. – Что, барские сапоги гонору прибавили?

Я промолчал. Пикироваться с Павлом мне не хотелось. Тем более, что сегодня он не более, чем озвучил мои же собственные выводы, к которым я пришел после встречи с незнакомым барином. В своей манере, конечно, но если сейчас влезть в перепалку, то я так до ужина завязну.

Я сел за стол подальше от Павла. Судя по брошенной газете, на этом месте недавно сидел Александр Сергеевич. Достал из карманов свои заметки и разложил перед собой. Разочарованно хмыкнул. Сероватая рыхлая бумага, которую ' от щедрот' мне выделил Сергей Аполлонович, и так была не очень хорошего качества. А рассованная клочками по карманам вообще пришла в плачевное состояние. Края махрились, в месте сгиба надорвана. Да уж, хорош адвокат. Сам одет в лохмотья, и заметки ведет на туалетной бумаге. Очень респектабельно…

Как будто весь сегодняшний день складывался так, словно хотел показать, что если я хочу по-настоящему добиваться результатов, мне следует прежде всего заняться своим внешним видом и рабочим минимумом. Обеспечить себя крепкой тетрадью, папкой для бумаг, починить и почистить одежду, раз уж новая мне не светит.

Да, я уже знал, что где-то у меня есть хорошее имущество.

Но восстановление доступа к нему – это небыстрая история. А деньги мне нужны прямо сейчас. При этом сами они мне в руки не попадут. Значит, надо брать мелкие дела от которых господа морщатся. Там меньше чести, это факт зато быстрее результат.

С этими мыслями я пододвинул к себе оставленную Александром Сергеевичем газету. Это были «Торговые записки Заволжской пристани». Простецкий листок, отпечатанный на желтоватой бумаге. Первая страница была посвящена коротким заметкам, вроде «На складу Горохова прибыло семь тюков зерна» и «Семь повод завязли в грязи под Завражнино». Сухо и по делу, никаких пространных передовиц или долгих рассусоливаний. А вот оборот был интереснее. Там публиковались частные рекламные объявления, а на свободном месте от руки, но довольно разборчиво, были дописаны весьма желтушные новости. В результате получилась этакая газета-самоделка, у которой все свободное от печати пространство занимали свежие сплетни. «Хм, это может быть весьма полезным источником информации…» – подумал я, но зацепился взглядом вовсе не за матерную частушку про упругие и общедоступные прелести некоей А. Р. И не за туманные намеки о некоем игорном притоне, в котором третьего дня некий неназванный купец изволил проиграться в дым, после чего устроил громкий скандал.

Мое внимание привлекли два объявления рядом. Практически слепившиеся в один прямоугольник.

«Мастерская „Миллер и сын“ предлагает услуги по пошиву светского костюма», обращаться в дом с зеленым мезонином близ перекрестка Мещанской и Сытного спуска'

И второе:

«Принимаю старье, ветошь и вещи, починяю одежду, штопка, подгонка и прочия услуги. Стуков. Ильинка, нижний ряд, ближе к пристани».

Значит, сначала заработать хоть что-то, потом нужна бумага и тетрадь, а следом – починка одежды. Не барская жизнь, конечно, зато рабочий минимум у меня будет.

– Рано тебе еще такие газеты читать, Аркашка! – воскликнул над ухом Павел и вырвал листок у меня из-под носа. – Ишь ты, «Сплетник»! Откуда только ты его взял еще…

Павел снова уселся за стол, загородил лицо газетой. И тут же громко и сально захохотал.

В этот момент звякнул колокольчик на входе. На пороге появился невысокий кряжистый мужичок в кривоватом, но справном пальто, сапогах гармошкой и с окладистой бородой. Стащил с головы шапку и неловко по-мужицки поклонился.

– Прощения просим, господа хорошие, – сказал он.

– Что у вас там? – не отрываясь от газеты, раздраженно спросил Павел.

– Так, значит, сосед мой, Гришка Борзых, с утра вчерась у меня взял бумагу да чернила до вечера. На продажу, мол. Бумагу продал, а сегодня в отказ полез. Мол, бумага плохая, чернила жидкие, шиш тебе, а не деньги… Спор вроде как копеечный, однако что ж теперь, спускать ему такое? Но ежели поможете, я могу товаром отплатить, товар хороший, в мою писчебумажную лавку и из Симбирска, и из Саратова приезжают…

– Вы, мил человек, видно вывеской ошиблись, – высокомерно и с ленцой отозвался Павел. – У нас тут вроде не меняльная лавка, чтобы с нами товаром рассчитываться. А ежели облапошил тебя сосед, ступай к городому, пусть он разбирается…

– Так я же платить-то и не отказываюсь, – развел руками посетитель. – Вот ежели Гришка деньги бы мне вернул с вашей помощью, то я бы непременно…

– Ежели… – хохотнул Павел, продолжая закрываться газетой. – Расписку твой Гришка тебе дал, что товар взял? Что головой мотаешь – нет? И с чем ты предлагаешь к мировому судье идти? С твоим обиженным лицом только?

Посетитель в нерешительности потоптался на пороге.

– Вы присаживайтесь здесь, – вступил в разговор я, показывая на стул рядом с собой. – Вас как зовут?

– Егор Савелич я, – представился мужик, слегка приободрившись. Вид щеголеватого и наглого Павла его явно смущал. А оглядев меня, робеть перестал. – Вот у меня тут, ежели что, есть образцы товара, все справное, у вас же в конторе бумаги должна уйма уходить, вот я и…

– Егор Савельич, давайте вы по порядку все вспомните, – положив перед собой лист бумаги, сказал я. – Товар ваш сосед вернул?

– Так я же о чем и толкую! – всплеснул руками Егор Савельич. – Взял вчера до вечера, а сегодня в отказ. Мол, чернила жидкие, бумага плохая…

– Но часть товара при этом он продал? – уточнил я.

– Продал, точно продал! – закивал Егор Савельич.

– Запись о выдаче товара есть в вашей товарной книге? – спросил я, делая пометку.

– Так это… конечно! Записи я исправно веду! – снова закивал Егор Савельич.

– Кто-нибудь видел, как ваш сосед брал у вас товар?.. Он Григорий Борзых, верно? – я посмотрел на мужика.

– Гришка, да, – ответил Егор Савельич и задумался. – Сенька видел, племяш мой. Он мне всегда в лавке помогает.

– А сейчас Григорий Борзых спорит, что товар плохой, или отрицает сам факт передачи? – продолжил задавать вопросы я.

– Чернила, говорит, жидкие, – повторил Егор Савельич. – Товар, мол, плохой, говорит.

– Остаток чернил все еще стоят у него в лавке? – спросил я.

– Сам видел, сегодня поутру, – подтвердил Егор Савельич.

– О какой сумме сделки у нас идет речь? – спросил я, дописывая документ.

– Один рубль сорок копеек, – уверенно ответил Егор Савельич.

– С такой суммой к мировому судье идти – только коз смешить, – высказал свое веское мнение Павел из-за «Сплетника».

– Скорее всего, именно на это Григорий Борзых и рассчитывает, – сказал я, обращаясь к Егору Савельичу. – Поэтому в суд мы, конечно, не пойдем. Мы поставим вашего соседа на развилку. Либо речь идет об обычном расчете между торговцами, либо он взял чужой товар и не возвращает деньги, прикрываясь пустыми словами о недолжном качестве.

Слово «мошенничество» я вполне сознательно вслух не произносил. И в бумаге не писал. Но составил досудебную претензию по всем правилам. И формулировки подобрал такие, чтобы должник сам испугался именно такой трактовки. Потому что одно дело «да подумаешь, рупь сорок, из-за чего огород городить?» и «Григорий Борзых промышляет мошенничеством» производят очень разное впечатление.

Я придвинул составленный документ поближе к Егору Савельичу. Тот принялся читать, беззвучно шевеля губами.

– Экая наука! – хмыкнул Егор Савельич. – И как все четко изложено-то, комар носа не подточит! Шешнадцатого марта… товар не возвращен… при отказе будет подано заявление о завладении товаром…

– Один к соседу не ходите, – сказал я, когда увидел, что Егор Савельич дочитал документ. – Возьмите с собой племянника и позовите еще кого-то из соседских торговцев, кто сможет быть свидетелем вашей беседы. Не ругайтесь. Ничего не требуйте вернуть прямо сейчас. Дайте прочесть бумагу и потребуйте расписаться на втором экземпляре. А если откажется, то пусть свидетель зафиксирует, что ответчик отказался подписывать. Если начнет кричать про плохую бумагу, потребуйте назвать, кому он ее продал.

– Смотрите-ка, Аркашка-то наш в прокуроры метит! – ехидно прокомментировал Павел, который явно прислушивался к разговору, хотя газету так и не опустил.

– Благодарствую! – выдохнул Егор Савелич и подвинул ко мне по столу сверток. – Вот я тут принес кое-какой товар, чтобы услуги ваши, значит, компенсировать…

– Оплату я до результата не возьму, – я покачал головой и отодвинул сверток обратно к хозяину.

– Ишь ты, гордый какой! – заржал Павел Ефимович. – А кто тебе сказал, что результат будет?

– Не будет результата, значит я рано взялся, – жестко отрезал я. И снова обратился к Егору Савельичу. – Но бумагу все равно сохраните. Она пригодится для второго хода.

Павел сдавленно фыркнул.

Когда Егор Савельич ушел, он положил листок перед собой и насмешливо уставился на меня.

– Вот не понимаю я, Аркашка, чего ты с ним возиться взялся! – высказался он. – Бумаги два листа извел, чернила, опять же. На что нам его товар? Шило на мыло менять?

Я опять не стал вступать в спор. Объяснять Павлу, что как раз на делах вроде вот этого Егора Савельича и строится репутация? Втолковывать, что доверие стоит много дороже платы? Раз он сам этого не понимает, то уж точно не я его буду учить прописным истинам нашей работы…

Егор Савельич вернулся быстро, четверти часа не прошло.

Влетел в контору взвинченный, раскрасневшийся, в глазах злой и веселый блеск.

– Сработала бумага-то! – с порога закричал он. – Я ему ее только под нос сунул, а он читает, глаза бегают. А я же не один пошел, Гаврилу позвал из скорняжной лавки. А он здоровяк, Гришка при нем сильно борзеть робеет. Проблеял, что бумага плохая. А я тогда говорю, как вы учили: «Говори, кому продал, вот мы у него и спросим!» И тут он сразу заднюю дал. Положил рубль серебром. И чернила вернул, как понял, что речь не про соседские обидки уже. И что ежели в его лавку городовой со свидетелями явится на разбирательство, то он век потом не отмоется…

Павел слушал, поджав губы. А под конец рассказа Егора Савельича так и вовсе поднялся и вышел в соседнюю комнату. Было слышно, как он там звенит кофейником.

– Пойдемте в мою лавку… эээ… Аркадий… как вас по батюшке? – прищурился Егор Савельич.

– Аркадий Ильич, – представился я.

– Пойдемте, Аркадий Ильич, – сказал он. – Без вашей помощи Гришка ни в жизнь бы мне деньги не вернул. В лавке и выберете, чем я отплатить вам смогу.

Лавка Егора Савельича была небольшая и занимала один из отсеков местного подобия гостиного двора. Внутри пахло сургучом, типографской краской и свечным салом. За прилавком дежурил длинный нескладный парнишка, косящий на один глаз. Когда мы вошли он как раз разговаривал с клиенткой, лицо которой оказалось мне хорошо знакомым. Это была Мария Лебедева, дочка доктора. И когда она меня увидела, то как-то не особенно обрадовалась. Сжала губы, гордо вздернула подбородок и сделала вид, что мы незнакомы.

– Здравствуйте, Марья Николаевна, – поздоровался я.

Она буркнула в ответ что-то невнятное. Егор Савельич же провел меня сразу за прилавок и принялся объяснять, где у него что.

– Вот тут, значит, у меня бумага рисовальная, писчая и почтовая – показывал он на ячейки по очереди. – Вот тут, значит, все писчие принадлежности. Непроливайки немецкие на той неделе привез, две штуки еще осталось. Вот тут, значит, свечи. Есть сальные, есть стеариновые. Конторские книги, значит… Сургуч вот есть еще.

Прилавок был сделан из множества ячеек, каждый товар занимал отдельную ячейку. На каждой ячейке – бумажный ярлык с подписью, что здесь лежит и ценой.

– Выбирайте, что вам нужно, Аркадий Ильич! – широким жестом обвел свой прилавок Егор Савельич. – Вы ведь мне не просто бумагу сегодня составили. Вы Гришке нашему такого фитиля этой бумагой вставили, что он теперь до Купалы заикаться будет.

– Вам уже платят за бумаги? – прохладно спросила Марья, которая пристально наблюдала за нашим разговором.

– Мне платят за результат, – ответил я. – За бумаги платят писцам.

– Не просто бумага, барышня! – вступил Егор Савельич. – А целая оглобля, которая одного ловкача нашего по маковке огрела! Память у него отшибло, ишь… А тут и память вернулась, и рубль серебром, и чернила.

Марья перевела взгляд на меня. Уже скорее заинтересованный, чем холодный.

Я же внимательно оглядел прилавок. Выбрал тетрадь в плотной обложке с крепким корешком. Выбрал ту, что с замятым уголком. Прямо сейчас прочность мне была важнее внешнего вида. Моток тесьмы взял. Несколько листов плотной бумаги. И свечу. Вот тут не стал скромничать, взял гладкую стеариновую. Такая горит дольше и ярче. И не так чадит. Секунду подумал и добавил к своему гонорару картонную папку для бумаг.

– Вот это я возьму, Егор Савельич, – сказал я.

– А чернильницу как же? – спросил хозяин. – И перо еще могу положить, тоже немецкое, гладко идет.

– Перо в конторе найдется, – усмехнулся я. – Мне же нужно, чтобы бумаги мои как тараканы по карманам не разбегались.

Тут Марья впервые слегка улыбнулась. И даже как будто сдержала смешок.

Егор Савельич что-то пробормотал и скрылся в подсобке. Вихрастый Степка тут же засуетился.

– Вот бумага, что доктор заказал! – торопливо проговорил он и плюхнул перед Марьей упакованную пачку листов. Глаза его быстро стрельнули в сторону двери, за которой скрылся Егор Савельич.

– Благодарю, – сказала Марья и потянулась к своему заказу.

Меня смутило даже не то, что Степка торопился. Торопятся все, когда хозяин за спиной. Смутило меня другое – пацаненок не взял пачку из ячейки с хорошей писчей бумагой, на которую перед этим показывал Егор Савельич. Сунул руку ниже, к сероватым стопкам, и слишком быстро плюхнул сверток перед Марьей.

– А ну-ка разверни пачку, – негромко сказал я.

– Чего еще? – огрызнулся Степка. – Ты тут теперь каждую бумажку что ли проверять будешь⁈

Но говорил при этом тихо, будто не хотел привлекать внимание своего дяди.

– Давай разворачивай, – настаивал я. – Что-то мне подсказывает, что ты совсем не то, что заказано, подсовываешь!

В этот момент из подсобки вышел Егор Савельич и хмуро уставился на племянника.

Скрестил руки на груди. Степка втянул голову в плечи и принялся разворачивать сверток. Показались сероватые листы, рыхлые и неровные, вроде тех, что мне наш конторский писарь отсыпал.

– Степка, дурья твоя башка! – взорвался Егор Савельич. – В заказе что было сказано? Бумага писчая «верже», наивысшего качества! Я же специально на Окуловской писчебумажной фабрике ее заказывал! Вчера только привезли! А ты что положил⁈

– А чего⁈ – задиристо шмыгнул носом Степка. – Доктору на писюльки и такая сгодится!

– Доктору как раз нужна хорошая бумага, – сказал я. – На рыхлой бумаге чернила расплываются так, что не разобрать, что написано.

– Батюшка сказал, что ему надо до суда записи в порядок привести, – сказала Марья. – И заплатил за самую лучшую бумагу!

Вот значит как. Значит доктор Лебедев не просто жалуется на память, он хочет формулировки переправить, чтобы в суде было не подкопаться. Вовремя же я тут оказался! В моей памяти зафиксирована одна запись, а на суде Лебедев намерен предъявить другую.

– Новая чистота порой выглядит подозрительнее грязи, – негромко проговорил я.

– Вы в чем-то подозреваете моего отца⁈ – тут же вспыхнула Мария.

– Пока ни в чем, кроме страха, – пожал плечами я. – У честных людей он тоже бывает.

Марья смотрела на меня исподлобья. Я не отводил взгляд.

Нашу игру в гляделки прервал Егор Савельич. Который отвесил своему племяннику подзатыльник.

– Выдавать надо, что заказано, остолоп! – в сердцах сказал он. – Ежели будешь каждый раз подсовывать дрянную бумагу по цене хорошей, что про мою лавку говорить станут⁈ Головой своей бестолковой подумай! Вот ежели к доктору человек придет и совета спросит, где ему писчую бумагу купить, он что скажет? А я тебе скажу! 'Не ходи, мил человек, к Егору Савельичу! Он три шкуры за рыхлую бумагу с меня содрал! Бестолочь…

Егор Савельич вздохнул и посмотрел на меня.

– Нет, Аркадий Ильич, не могу я вот эдак вот! – всплеснул руками он. – За бумагу вы с меня товаром взяли, ладно. А сейчас вы мне племянника за руку поймали, пока он мою лавку перед доктором опозорить не успел. Это уже отдельная услуга, так сказать – вот, ваша оплата.

И Егор Савельич вручил мне стопочку монет.

Красный как рак Степка пристыженно достал с полки другую пачку бумаги и, не глядя на Марью, положил перед ней. Она забрала покупку, и мы вышли на улицу.

– Если вы так хорошо поработали, то почему выбрали негодную тетрадь? – спросила Марья. – Обложка с пятном и уголок загнулся.

– Зато корешок крепкий, – сказал я. – Своим целям она послужит, на листы не распадется.

– Интересно, а вы все вот так раскладываете по пользе? – спросила она, снова глянув на меня искоса.

– Стараюсь, – просто ответил я. – Память врет, люди врут. Бумага тоже начинает врать, если скомкана кучей.

– Получается, что вы и меня вот так… уже раскладывали? – прищурилась Мария.

– Вас – нет, но ваши слова – да, – не стал спорить я.

– Осторожнее с моими словами, – тихо сказала она. И усмехнулась. По-взрослому, с горечью. – Мои слова не всегда только мои.

– Поэтому я и не прошу ничего лишнего, – проговорил я.

Марья остановилась и долго смотрела на меня. В глазах читалась сложная смесь эмоций от недоверия до благодарности.

– Паааааберегись! – зычно закричал лихач-извозчик. Девушка вздрогнула, быстро повернулась и почти бегом направилась к дому доктора, прижимая к груди пачку бумаги.

Я огляделся. Разговаривали мы как раз на Ильинке. На этой же улице находилась и лавка Ведерникова. Но не только. Рекламное объявление в газете сообщило мне, что где-то здесь же квартирует тот, кто оказывает услуги починки вещей. Раз уж так случилось, что Егор Савельич выдал мне гонорар деньгами, нечего откладывать починку одежды в долгий ящик. Так что я быстро зашагал в сторону пристани. На новый сюртук моего гонорара явно не хватит, но вот залатать прорехи и подшить удобный карман для бумаг – вполне.

Лавку этого Стукова из газеты я нашел не сразу. Вывески там никакой не было, чтобы найти вход, пришлось даже спрашивать окрестных торговцев и прохожих. Оказалось, что нужно зайти зайти в подворотню, а мастерская располагается в полуподвале дома.

Впечатление эта лавка производила тягостное, сюда явно приходили не от хорошей жизни. Вдоль всех стен набиты грубые деревянные полки. На которых плотными стопками сложены старые тряпки, надколотые миски, негодная домашняя утварь и прочий хлам. Сам же хозяин помещения размещался близ полуподвального окна и что-то шил, вооружившись иглой с ниткой и очками.

– Ну и видок у вас барин, – оглядев меня с головы до ног сказал старьевщик. – Словно сапоги от одного человека, а сюртук от другого.

– Вот и я думаю, что этих двоих давно пора познакомить, – усмехнулся я. – В газете написано, что вы штопаете вещи. Сможете залатать?

– Залатать? – засмеялся старьевщик. – Этот сюртук уже проще выбросить, чем залатать!

– Было бы проще, пошел бы к Миллеру, – пожал плечами я.

– К Миллеру! – фыркнул он. – Миллер этот твой только щеки надувать и умеет! И цены! Думает, раз один костюм из английского сукна сшил, так уже модный портной! Снимай свой сюртук, посмотрим, что можно сделать. Деньги-то у тебя есть?

– Есть, но немного, – сказал я. – Мне бы отвороты в порядок привести. И вот этот шов прихватить разошедшийся. А еще мне нужен внутренний карман. Чтобы вот эта папка вмещалась…

– Тээээкс, задачка, значит, у нас… – старьевщик почесал я затылке, взлохматив свои жесткие соломенные волосы. И взялся за иглу. – Латать на манжетах уже нечего, там сама ткань негодная. Так что я вот так полоской ткани перекрою. Распорол недавно старый барский жилет, немного годной ткани осталось. Будут у тебя отвороты как у барина. А карман этот… Чтобы бумаги носить – это портфель нужен, а не карман. Да ладно-ладно тебе, не надо на меня зыркать вот эдак. Понимаю, что от хорошей жизни ко мне не приходят. А грязный-то какой… Погодь, я щеткой еще пройдусь!

Он болтал все время, пока споро махал иголкой. Работал он быстро и ловко. Неродные отвороты на рукавах смотрелись неплохо. Понятно, что мой сюртук новым они не сделали, но вид стал посвежее. Нитки не лохматились, шов на плече больше не расползался. Понятно, что мера была временной. И что жизни у этой вещи осталось не так уж и много. Но теперь вид был точно опрятнее.

– Ну вот, теперь и на свидания можно бегать! – с довольным видом изрек старьевщик. – Проверь, влезает твоя папка в карман!

Папка помещалась. Правда, сюртук от этого топорщился, но так точно было лучше, чем рассовывать записки по карманам.

Ровное пламя новенькой свечи выхватило круг света на моем столе. Я раскрыл тетрадь и уверенно расчертил ее на разделы. Аккуратно, теперь уже чернилами, а не карандашом, вписал заголовки.

Ведерникова.

Деньги и выгода.

Люди.

Бумаги.

Подтверждено.

Проверить.

Кто меняет версию.

Мелкие контакты.

Перенес заметки с рыхлых и быстро приходящих в негодность бумажек. Вписал Егора Савельича как первый рабочий контакт. Также зафиксировал свой первый заработок, аккуратно внес все подробности работы – от сути претензии до гонорара из свечи, тетради, бумаги, тесьмы, папки и тридцати пяти копеек своего гонорара.

Что ж, мелкие дела может не столь и прибыльны, но приносят быстрый результат и работают на репутацию и доверие.

Потом перелистнул тетрадь обратно на дело Ведерниковой, вписал туда строчку:

«Лебедев хочет переписать старые записи. Зачем сейчас?»

– Расписка сама не ходит, – сам себе проговорил я. – И новые записи сами по себе не рождаются. Значит завтра нужно будет искать руки и ноги.

Я положил перо и вдруг понял, что не следует мешать доктору. Пусть переписывает. Новенькая бумага со свежими записями может сыграть мне на руку даже лучше, чем прежние заметки. Это будет уже не просто свидетельство. Это будет страх, пойманный за руку.

– Пишите, Николай Степанович, – прошептал я. – Аккуратно пишите. И вы сильно облегчите мою задачу…

Я записал: «Лебедев. Новая бумага. Не мешать».

Подумал еще и добавил: «Завтра не искать новых слов, а готовить суд». Всё, что мы успели добыть, пока было россыпью: врач, аптека, церковь, склад, вдова. В суде россыпь не живёт. Там живёт порядок.

Значит, завтра надо было превращать добычу в оружие.