Текст книги "АдвокатЪ (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

В первую секунду после пробуждения я подумал, что бытие Аркашкой Голеневым мне привиделось. Но всего на короткий миг, ровно до того момента, как я понял, что именно меня разбудило.

Что еще за неприятный дробный стук, отдающийся прямо в мозг?

Но уже в следующую секунду я понял, что стучат мои зубы. А сам я скукожился каралькой под тощим одеялом. За ночь моя комнатенка выстудилась, от окна сифонило уличным холодом. Снаружи едва-едва брезжил рассвет.

Усилием воли я заставил свое закостеневшее тело разогнуться, спустил со своего сундука-кровати ноги. И к списку необходимых для жизни вещей добавилось большое теплое одеяло. Пока что только мысленно, потому что для записи было еще темно.

Аркашкино тело отчаянно сопротивлялось, я чуть ли не ушами слышал хныканье и ощущал каждой клеточкой тела желание заползти обратно под одеяло, чтобы провести там как можно больше времени. До тех пор, пока кто-нибудь не придет и не ткнет под ребра. Авось до полудня и не вспомнит никто про Аркашку, а чем меньше на глаза попадаешься, тем меньше тычков получишь.

Это все тоже укладывалось во вчера открывшуюся мне картину. И я твердо вознамерился эту картину изменить.

Сжав зубы, я взял верх над убогими желаниями аркашкиного тела и заставил его сделать несколько энергичных махов руками, чтобы разогнать кровь. Потом несколько приседаний. Крупная дрожь, бьющая тело, унялась, но чтобы согреться по-настоящему, требовалось чуть больше, чем утренняя зарядка.

Желудок подвело от голода.

И с этим тоже следовало что-то сделать. Для Сергея Аполлоновича держать Аркашку «в черном теле» – это такой же инструмент. Голодный и замерзший парнишка туго соображает. А значит и я вместе с ним. Значит мое тело в первую очередь следовало накормить. И позаботиться о том, чтобы не стучать зубами от холода вместо здорового и крепкого сна.

Мое положение, мои деньги и мой статус – вопросы несомненно важные. Но решить их я не смогу, если буду голодным и замерзшим. На одной тренированной воле из моей прошлой жизни далеко не уедешь. И само аркашкино тело, и его бытовые условия следовало привести в порядок.

Я высунулся во внутренний двор. У колонки стояла давешняя конопатая девчонка и наполняла ведро водой. Как ее звали, аркашкина память мне не подсказала.

– Что это вы в такую рань поднялись, барин? – девчонка стрельнула глазами и захихикала, прикрыв рот ладошкой.

– Доброе утречко, красавица, – я улыбнулся и подмигнул.

Девчонка снова прыснула. Но тут из кухни раздался недовольный окрик Пелагеи.

– Таська, тебя только за смертью посылать!

«Таська – это, видимо, Анастасия», – про себя отметил я. А девчонка ойкнула, обнаружив, что вода уже переливается через край. Схватила ведро и скрылась в кухне.

Внутренне содрогнувшись, я подошел к колонке. Контакт с ледяной водой – это последнее, чего мне сейчас хотелось. Но блюсти человеческий вид было важнее. Так что я тщательно умылся и прополоскал рот. И, причесав волосы пятерней, тоже устремился в кухню. Дворня просыпалась еще до рассвета, так что здесь уже вовсю кипела работа. А еще здесь было тепло. После ледяного умывания, мне показалось, что вообще как в бане.

– Аркашка, ты чего в такую рань? – повторила вопрос Таськи Пелагея. Руки ее были по локоть в муке, а на поварском столе перед ней – большой ком пышного теста. – Спал бы еще себе.

– Кто рано встает, тому бог подает, – ответил я. – Пелагея, а что у нас насчет завтрака?

От удивления она даже тесто месить перестала. Не от возмущения просьбой, а именно от удивления. Как будто раньше никогда не слышала от Аркашки подобной просьбы. Да еще и в такой час. По глазам было заметно, что в голове ее сейчас идет усиленная работа мысли, чтобы какой-то логикой данный феномен объяснить.

Удивление сменилось напряжением. А потом снова жалостью.

По всей видимости, логическая дорожка привела ее в выводу, что раз Аркашка, который раньше пискнуть боялся и ждал, когда она его накормит, сам пришел за едой, значит совсем плохи его дела.

– Таська, ну ты где там? – прикрикнула она. – Поухаживай за гостем, не видишь, у меня руки в муке!

Конопатая Таська показалась из-за печки. Щеки разрумянились, глазами постреливает. Хихикает.

– Есть вчерашний пирог с луком и кашей, – жеманясь, сказала она. – Каша-размазня есть, ночь в печи томилась, картошечка печеная… Сбитень, грузди соленые с ужина остались…

– Все давай, Настасья, я голодный, как стая волков! – я подмигнул девчонке, от чего она тут же покраснела до ушей. – Может помочь чем?

– Нет! – взвизгнула девчонка. – Ты садись лучше, а не крутись под ногами!

Возражать я не стал и сел. Поймал на себе внимательный взгляд Пелагеи. Потом та посмотрела на Таську, которая металась по кухне, собирая на стол. И что-то такое цепкое в ее взгляде появилось. Будто снова закрутились невидимые глазу шестеренки, разгоняющие мысли в голове кухарки. Она смотрела то на меня, то на Таську.

– Ты маслица-то побольше лей, – сладким голосом пропела Пелагея.

Словно что-то переменилось в кухне. Как будто из жалкого приживалы я перешел в какое-то другое качество…

Таська, все еще пунцовая, то ли от жара печки, то ли от смущения, подскочила к столу и плюхнула передо мной миску, полную разварившейся гречневой каши, политой сверху каким-то ароматным жидким маслом. Следом появилась плоская тарелка с кусками теплого пирога. И кружка, из которой одуряюще пахло медом и ароматными травами – сбитень. Ни яиц, ни молока, ни мяса… Ах да, на дворе – шестнадцатое марта. Великий пост, должно быть. Впрочем, вид и запах еды все равно заставили мой рот наполниться слюной. И желание было самое что ни на есть приземленное – смолотить всю эту вкуснятину до последней крошки. И еще и добавки попросить!

В конце концов, раз я пока что работаю у Сергея Аполлоновича за еду, то воспользоваться своей «зарплатой» намерен целиком и полностью.

– Вот, – Таська положила рядом с тарелкой большую оловянную ложку, отдернула руку и снова захихикала.

– Настасья, ты присядь вместе с Аркашей-то, – все тем же сладким голосом пропела Пелагея. – Что же он будет в одиночку-то трапезничать?

Таська с готовностью уселась на табуретку напротив. «Ах вот как оно, значит», – подумал я и взялся за ложку. Судя по некоторому фамильному сходству, конопатая Таська – дочь или племянница Пелагеи. И в голове нашей кухарки созрел ни много, ни мало, матримониальный план. Так-то Аркашка не просто приживалец при доме. Пелагея в курсе, что ему какое-никакое наследство полагается. Плюс дворянство, хоть и не бог весть какое. Путевка в жизнь, можно сказать, для ее дочки.

После сытной еды всяческие позывы прежнего Аркашки утихли, так что заниматься своими делами стало не в пример проще.

Я поблагодарил Пелагею с Таськой за вкусный завтрак, чем вызвал у последней еще один приступ смущенного хихиканья.

Время до начала рабочего дня в конторе еще было, так что я отправился искать кладовую. Обрывочная память Аркашки рисовала мне довольно смутную картину устройства этого места. Детство парень явно провел не здесь, это была крепость Емельянова. И Аркашка после смерти отца особенной прыти в изучении этого места не проявлял. Хорошо помнил только дорогу от конторы до своей конуры с редкими заходами в кухню. Судя по разговору вечернему разговору Сергея Аполлоновича, моя недвижимость в настоящий момент набивала чьи-то чужие карманы. Но с этим я еще разберусь. А пока что мне нужно было решить прямые насущные вопросы.

И именно – обеспечить себя должным уровнем комфорта, чтобы каждый раз не приходилось бороться с прежними реакциями тела Аркашки.

И это были очень просты вещи – нормальный матрас, теплое одеяло и собственный светильник. Хорошо бы, конечно, еще обогревательный прибор в мою каморку. Но я не намерен в этой келье задерживаться надолго, так что эту задачу я всерьез не рассматривал.

Задавать вопросы Пелагее я не стал, чтобы не вызывать встречных вопросов. Аркашка здесь все-таки не первый день. Просто прикинул логически – подворье у Емельянова довольно просторное, в этом времени частная жизнь была неотделима от семейной. Но при этом весь дом представлял собой довольно хитрые лабиринт, в котором «господская», «присутственная» и «дворовая» части соприкасались, но не пересекались. Кухня сообщалась со столовой, но при этом сам хозяин с семьей и клиенты не сталкивались с горничной, выносящей ночные вазы в отхожее место. Кроме хозяйственного двора имелся еще и садик с беседкой, но сейчас там пока что царило запустение. Март – неподходящее время для долгих чаепитий в саду.

В какой-то момент во мне проснулось прямо-таки мальчишеское любопытство, требовавшее исследовать весь этот сложный бытовой механизм от подвала с ледником до чердака.

Но я унял в себе это чувство, сконцентрировавшись на ключевых моментах.

Мне нужна хозяйственная кладовая. В таком большом хозяйстве обязательно должно быть место, где хранят белье, посуду и всякие хозяйственные мелочи, вроде тех же свечей. Прикинув логически, я решил, что подобное место не должно находиться в подвале или рядом с кухней или примыкающей к ней бане-прачечной – слишком сыро, подобное помещение должно быть сухим, а значит искать его надо на втором этаже.

Я поднялся по внешней черной лестнице и тихонько прокрался узким коридором для прислуги. И уткнулся в дверь, запертую на замок. Судя по запаху лаванды и полыни из-за нее, это была нужная мне дверь. Вот только она была заперта.

«Что ж, логично, – подумал я. – Теперь нужно найти того, кто этим ключом распоряжается».

В памяти Аркашки тотчас всплыла румяная пухлощекая госпожа Емельянова, супруга Сергея Аполлоновича. Капризная, крикливая и злая особа.

Я покачал головой.

Должен быть кто-то еще… Экономка? Кастелянша? Горничная?

– Ты чего здесь? – раздался тихий шепот. – Заблудился или потерял чего?

Я повернулся и тотчас встретился взглядом с женщиной, одетой в длинное темное платье и белый передник. Гордая осанка, чуть желчное сухое лицо с плотно сжатыми губами.

– Рано проснулся, думал, может помощь нужна какая, – сказал я без всякой суеты. Сытое тело подчинялось мне беспрекословно, аркашкино трусливое желание сбегать и заискивать практически не ощущалось.

– Помощь, говоришь? – дамочка подозрительно прищурилась, окинув меня взглядом с головы до ног. – Где это видано, чтобы помощь за просто так предлагали? Давай уж сразу выкладывай, что надо.

Ну вот, конкретный разговор. Это я уважаю.

– Мне нужно одеяло и матрас, – честно сказал я. – И свечи. И если я могу быть чем-то полезен, то…

– Ты же письмоводитель, так? – спросила дама.

– Так, – кивнул я.

– Значит писать-считать умеешь?

– Умею.

– Тогда идем, – она царственным кивком указала мне в сторону той самой двери, в которую я уткнулся, когда искал кладовую.

– Прошу прощения, – сказал я. – Запамятовал, как вас зовут…

– Ой, да ври больше, – фыркнула она. – Запамятовал он! Честно скажи, что и не знал никогда. Софья Ильинична я.

Она сняла с пояса связку ключей, быстро выбрала среди них нужный. Щелкнул замок.

Помещение было просторным, сухим и состояло из двух комнат. Первая – царство полок и сундуков. Во второй был крепкий рабочий стол, на котором царил рабочий швейный беспорядок. И несколько корзин с кучами разнообразных тряпок.

– Садись! – скомандовала Софья Ильинична и положила передо мной толстую тетрадь в клеенчатой обложке. – Я на неделю отлучалась в деревню к родне, за это время накопилось учета, одна я за весь день не справлюсь. А Глашка ни писать, ни читать не умеет. Вдвоем мы споро управимся. А потом поглядим, что можно сделать с твоим одеялом.

Я кивнул и открыл тетрадь. На первой странице печатными буквами было выведено

«Бельевая книга».

А дальше мелькали записи, вроде:

«Простыней голландского полотна хозяйских – 4 шт.»

«Салфеток столовых больших с вензелем С. Е – 12 шт.»

«Штанов кухонному мужику – 2 пары (выданы июля 15-го дня)».

Я с уважением хмыкнул. Заполнена тетрадь была с тщанием и подробнейшим образом. Четкий юридический документ!

Фронт работ был понятен. Софья Ильинична доставала из корзины предмет, тщательно его осматривала, а потом диктовала мне. А я макал металлическое перышко в чернильницу и записывал в нужный раздел – либо на починку, либо на тряпки.

С четырьмя корзинами постельного белья, штор, скатертей, прочего мы вдвоем управились меньше, чем за час.

– Одеяло тебе, значит… – сказала в финале нашего трудового подвига Софья и вышла в соседнюю комнату. Скрипнули дверцы шкафа. Потом горничная вернулась обратно, неся в руках серое шерстяное одеяло. Не новое, но весьма теплое даже на вид.

– Сейчас, погодь, – деловито сказала она и подвинула тетрадь к себе. Уверенно листнула страницы, открыла нужную и сделала приписку в нужной строчке «трачено молью до непригодности».

И только после этого отдала мне одеяло.

– Все, ступай! – она подтолкнула меня к выходу. – И чтобы ни слова никому, понял?

– Понял, – кивнул я, прижав к груди грубовато-колючий сверток. – А матрас…

– Вот ведь наглец какой! – она всплеснула руками. – Палец в рот положи, норовят целую руку отхватить!

– Спасибо, Софья Ильинична! – сказал я. – Вы мне, можно сказать, жизнь спасли!

– Ступай уже! – она махнула рукой. – Недосуг мне тут с тобой лясы точить!

Но на бледных щеках проступил румянец. А я тихонько отправился в обратный путь, удовлетворенный результатом своих действий. Потому что обрел я не только одеяло, но еще и первого настоящего союзника.

Власть в любом доме – она не только в кабинете хозяина. Она еще и в массе незаметных мелочей, которые прячутся в записях. Журналах, книгах, отчетах. Кто ведет книгу, тот и решает, сделать вещь существующей или исчезнувшей. Софья только что списала одеяло из мира хозяйского имущества в мир моего выживания. И сделала она это не по доброте, это был честный обмен.

Мелочь?

Нет.

Можно считать это первым ресурсом, который я добыл работой.

Теперь уже пора было поторапливаться. Хозяйская половина дома оживала. Из-за стены слышались голоса детей, высокий капризный голос хозяйки и звон посуды.

Не задерживаясь, я прошмыгнул через внутренний двор обратно в свои «покои». Замка на моей двери никакого не было, так что новое приобретение следовало замаскировать, чтобы в глаза не бросалось. Я снял весь постельный инвентарь со своего сундука-кровати, сложил первым слоем новое одеяло, накрыл его сверху тощеньким матрасом, а поверх застелил все своим прежним одеялом, состоящим целиком из прорех.

И едва я успел все это сделать, как в дверь требовательно постучали.

– Эй, Аркашка! Горазд же ты дрыхнуть! Там тебя уже Александр Сергеевич требует, смотри, как бы весь на яд не изошел! – раздался за дверью голос Павла Ефимовича.

И дверь тут же раскрыл. Он увидел меня подле заправленной кровати, и разочарованно оттопырил губу. Видать, планировал застать меня скукоженного под одеялом.

Но последнее слово решил за собой оставить.

– И уговор наш помни, – угрожающе прошепал он. – Сапоги, знаешь ли, сами собой не приходят…

По моему разумению, аптекаря следовало навестить прежде священника, но спорить с начальством я не стал. Александр Сергеевич был, вопреки словам Павла, ядом вовсе не брызгал, был благодушен и спокоен.

– Батюшку нашего нажимом не берут, – сказал он, когда мы вышли на улицу. – Тут нужно добром и тактом.

– Понял, – просто кивнул я.

Город теперь ощущался иначе, чем в первый мой выход. Словно бы, ничего и не изменилось – те же колеса, вязнущие в грязных лужах, те же окрики извозчиком, те же заборы и лавки, те же запахи конского навоза, мокрой земли и дыма из печных труб. Но азарт новизны пропал. Вчера я шел по улице как чужак, озираясь и с любопытством впитывая новые впечатления. Сегодня я уже держал в голове две вещи – по делу вдовы Ведерниковой, которое я уже считал своим, контору начали «щупать» заинтересованные лица со стороны. А мои собственные деньги где-то живут чужой жизнью. Теперь город со всеми его окнами и заборами стал системой, где все повязаны друг с другом невидимыми нитями. И я тоже стал теперь частью этой системы.

У церковной ограды земля размякла так, что сапог входил в жижу почти по щиколотку. У ворот стояла телега с мешками, в глубине двора копошился работник в потёртой поддёвке. Церквушка скромная, без куполов. Внутренний двор никакой роскошью и не пахнет, скорее наоборот. Здесь все устроено так, словно местный батюшка всеми силами старается подчеркнуть свою скромность и где-то даже бедность.

Когда он сам вышел нас встречать, я понял, что первое впечатление верное. Отец Василий был невысок и худощав. И лицо его являло собой смесь смиренности и усталой покорности. Он выслушал причину нашего визит, вздохнул, покачал головой и все с той же покорной смиренностью пригласил нас следовать за собой. Разговор наш явно с самого начала был ему неприятен, но он пока что это довольно умело скрывал.

В маленькой комнате было тепло от печи и тесно от вещей. На столе лежала раскрытая книга, у окна сушились детские чулки, в углу стоял мешок с мукой, а на лавке – корзина со свечными огарками. Такая же история, как и у доктора – не было разделения на частную и рабочую жизнь.

– Отец Василий, вы простите, что мы вас вот так беспокоим и отрываем от праведных дел, – начал Александр, вежливо присев на стул. – Иван Трофимович преставился…

– Царствие ему небесное, – тихо пробормотал священник.

– Его вдова оказалась в бедственном положении, – Александр разгладил скатерть. – У нее двое детишек малых, она ищет правды, а вы, батюшка, навещали Ивана Трофимовича в его последний день.

– Навещал, навещал, – вздохнув, покивал священник.

– Отец Василий, а не могли бы вы вспомнить, в каком он был тогда состоянии? – вежливо и как бы извиняясь за бестактность, спросил Александр Сергеич.

– Страдал он тогда сильно, – уклончиво ответил отец Василий.

– Не упомните, что как именно он себя чувствовал? – мягко уточнил Александр. – Быть может, жар у него был?

– Да-да, жар был, – снова покивал отец Василий.

– Может упомните, был ли он в ясном сознании? – задал следующий свой вопрос Александр Сергеич.

– Дык давно уж дело-то было, разве все упомнишь? – виновато развел руками отец Василий.

– Вы постарайтесь, батюшка, – Александр снова разгладил ладонями скатерть. – Ведь вдова Ведерникова может с детишками малыми на улице оказаться…

– Мне в купеческие тяжбы лезть не след, – тихо ответил отец Василий.

– Речь не о тяжбе, батюшка, – со всем возможным тактом и без нажима продолжил допытывать Александр Сергеевич. – Речь о правдивых словах о состоянии человека. Был ли он в тот день таков, чтобы разуметь значение подписи?

Отец Василий опустил взгляд.

– Правда, сударь, вещь хорошая. Только у каждого своя обязанность. Моя не подливать масла туда, где и так пылает, – тихо, очень тихо проговорил он.

Я понимал, что разговор никуда не ведет. В ответах отца Василия был не столько страх, сколько привычка жить так, чтобы сильные потом не вспоминали свое имя вслух. Александр снова вернулся к живописанию бедственного положения вдовы, но в этот момент в сенях раздались уверенные шаги, и дверь бесцеремонно распахнулась. На пороге стоял плечистый мужик в хорошем армяке, явно не из церковных. Из таких, которые умеют стоять на чужом дворе так, будто делают одолжение одним своим присутствием.

– По здорову, батюшка! – сказал он, чуть коснувшись шапки. Наше присутствие он проигнорировал вовсе. – От Кузнецова.

Отец Василий тотчас торопливо вскочил. В комнате сразу стало теснее.

– Что там? – взгляд отца Василия на секунду метнулся к Александру.

– Ящик привезли, – пришлый мужик махнул рукой в сторону дворе. – Чай, сахар, свечи. И ещё на словах просили передать: у хозяина человек совсем плох. Если успеете, надо бы поспеть, пока он ещё в памяти, исповедать да причастить. А если не выйдет, пономаря после оставим Псалтирь читать.

Последняя фраза прозвучала буднично, но я за нее зацепился. У всех действий есть протокол, в том числе у церковных. Если в памяти – один расклад. Если в беспамятстве – другой.

– Скажи, не могу сейчас, – быстро ответил отец Василий и снова тревожно посмотрел на Александра. – Как освобожусь, поеду.

– Ты освобожайся быстрее, батюшка, – добавил мужик. – Дела уже совсем плохи, говорят, совсем на краю.

Говорил он вежливо и почтительно, вот только почтительность эта была скорее ширмой, прикрывающей уверенность, что священник поедет, куда ему указывают. А имя Кузнецова входило сюда очень уж хозяйским порядком.

– В сенях поставьте пока что, – тихо произнес отец Василий.

Мужик кивнул снисходительно, оглядел Александра, меня опять проигнорировал и скрылся.

Отец Василий сел обратно. По лицу у него прошло мгновенное неудобство человека, чью жизнь слишком явно поправляют чужой рукой.

Когда шаги в сенях стихли и хлопнула дверь, Александр открыл рот, чтобы снова заговорить, но я успел первым.

– Батюшка, а вот когда к такому тяжёлому больному зовут, как сейчас к Кузнецовым… – с любопытством начал я. – Что сперва делают?

Священник посмотрел на меня с недоумением.

– Сперва, сын мой, должно провести душеполезную беседу, помочь осознать свои грехи, примириться с богом и ближними, укрепиться в вере, – заговорил отец Василий, сочтя мой вопрос простой любознательностью. – Затем умирающему должно покаяться в грехах и испросить прощения. Затем следует совершить таинства евхаристии, причастив сына божьего телом господним. И соборование, когда надлежит семикратно помазать елеем… А после – прочесть положенные молитвы из «Канона на исход души».

– А ежели умирающий не в сознании? – спросил я.

– Ежели не в сознании и к покаянию не способен, то и причастие с соборованием проводить не след, – продолжил отец Василий. Голос его окреп, зазвучал уверенно. В этом вопросе он явно чувствовал свою экспертность. И вопрос звучал нескользко и безопасно. – Однако же если я точно знаю, что человек жил благочестивой церковной жизнью, то беру на себя смелость причастить, ежели он глотать способен.

– А молитвы отличаются? – спросил я.

– Ежели человек отходит без покаяния и причастия, то нам должно молиться о спасении его души, – тон священника стал почти назидательным. – Много молиться.

– В этом случае оставляют пономаря псалтырь читать, верно? – спросил я.

– Верно, сын мой, – кивнул отец Василий.

– Спасибо, батюшка, – сказал я и бросил на Александра почти торжествующий взгляд. Не то, чтобы я узнал истину, но первая доска через болото наконец-то переброшена. Вот только Александр Сергеич моего маневра не понял. И ответил на взгляд хмуро и недовольно. Ну да, пожалуй, со стороны это выглядело как мальчишеское любопытство. Услышал незнакомые слова, влез с расспросами.

Но главное я узнал – есть разница в церковном протоколе!

– Отец Василий, давайте вернемся к Ведерникову, – мягко сказал он.

– В каком состоянии вы его застали?

– В тяжелом, очень тяжелом, – вздохнул отец Василий.

– Попробуйте все же припомнить, свой визит последовательно, – терпеливо гнул свою вежливую линию Александр.

– Да нечего там вспоминать, – отец Василий сгорбился. – Пришел, прочитал положенное у постели. Пономарь потом на ночь остался, а я ушел.

Ни слова про исповедь, причастие и соборование. Конечно, это еще не доказательство, но уже не пустое место.

– И более ничего не можете вспомнить? – допытывался Александр.

– Более ничего не могу, – покачал головой отец Василий. Отвел взгляд и поднялся. – Довольно уже, все одно да потому у вас. Все я сказал, что должно. Пока я тут с вами беседы беседую, очередная душа может на тот свет непокаянной отправиться!

– Благодарю вас, батюшка, – Александр тоже поднялся. – Не смеем вас задерживать более…

Мы вышли в сени. У двери стоял открытый фанерный ящик из которого тянуло крепким ароматом чая. На печатных этикетках было написано «Первосборный чай».

И чуть ниже: «Торгово-промышленное товарищество 'Кузнецов и Ко».

И еще чуть ниже: «Преемник Алексея Губкина».

А поверх лежала связка белых толстых свечей, стянутых бечевкой.

Во дворе стоял давешний мужик, который проводил нас с Александром внимательным взглядом. Глаза спокойные, уверенные. Счетные. Ему даже не было интересно, кто мы и зачем приходили, настолько он был уверен в своей власти здесь.

На улице Александр Сергеич через несколько шагов посмурнел лицом. От благодушия даже следа не осталось.

– Пусто, – процедил он сквозь зубы.

– Вовсе нет, – возразил я.

– Да? – иронично хмыкнул Александр. – И что же мы там услышали? Лекцию по церковному протоколу? По существу-то священник юлил и вертелся, как карась на сковородке.

– Все так, – кивнул я. – Он сам рассказал нам порядок, который у Ведерникова соблюден не был.

– Объяснись, – нахмурился Александр.

– Ну вот смотрите, Александр Сергеевич, – начал я. – Когда человек в сознании, священник ведет с ним беседу, потом принимает исповедь, причащает, умасливает, и читает молитву, так?

– Ну, – прищурился Александр.

– А когда без сознания – значит покаяться не может, и за него на всю ночь оставляют молиться пономаря, – сказал я. – А когда вы спросили, что он делал у Ведерникова, то он сказал, что помолился и пономаря оставил. А про исповедь с причастием ни слова не сказал.

– Хм, а ведь и то верно, – задумался Александр. – Только это еще не доказательство.

– Но это может стать доказательством, – сказал я. – Если пономарь читал всю ночь у Ведерникова, то он это точно помнит. И вдова помнит, за что именно она платила.

– Осади, осади, Аркашка, – с довольным видом усмехнулся Александр. – Ты пока еще не в суде выступаешь.

По его лицу блуждала легкая улыбка. Он уже увидел, что это ход. И к нему вернулось не просто утреннее благодушие. В уме он явно прокручивал нашу будущую победу.