Текст книги "АдвокатЪ (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 11

Позавтракав, я вернулся в свою комнату. Это время я уже привычно тратил на то, чтобы составить план на новый день. В это время было уже достаточно светло, чтобы не требовалось жечь свечу. И до открытия конторы я был полностью предоставлен сам себе. Я положил перед собой лист бумаги и уже почти занес над ним перо. Но кое-что привлекло мое внимание. Я взял бумагу и посмотрел на просвет. В отличие от грубой и серой, эта была гладкая и плотная, а на просвет были видны полосы. Но не только. Кроме полосатого узора самой бумаги еще во всю страницу были видны водяные знаки. «Товарищество Окуловских Писчебумажных Фабрик». Эти листы я взял из вскрытой пачки, а другую, в точности такую же, вчера забрала с прилавка Мария.

– Что ж, кажется у нас есть еще один свидетель по этому делу, – усмехнулся я и вернул лист обратно на стол. Доктор получил новую бумагу вчера. И сказал Марии, что собирается подновить старые записи по делу Ведерникова. Значит сегодня или край – завтра мы получим от него отредактированную версию событий на этой самой новой бумаге…

Я снова взялся за перо, но не успел написать ни строчки, потому что внимание мое привлекли громкие голоса со стороны конторы. Час был еще ранний, обычно в это время Сергей Аполлонович еще завтракал с семьей. Я быстро убрал все с рабочего места и поспешил на голоса.

Еще из двора понял, что участников беседы трое.

Голос Сергея Аполлоновича звучал громко и возмущенно.

Павел Ефимович скулил и оправдывался.

И был еще третий, незнакомый. Надтреснутый, но бодрый, будто хозяин голоса этакий бодрый и наглый старикашка.

– … о чем я тут и толкую! – вздорно вещал он. – Позавчерась, значит, этот ваш франт мне клятвенно клялся, что счета все закроет! А сегодня увидел, что я иду. И шасть – через окно. Думал, шельмец, что не знаю, где тебя искать⁈

– Да что там тех счетов-то… – ныл Павел. – И не сбегал я вовсе, а в контору спешил, у меня дела срочные тут!

– Что тех счетов, говоришь⁈ – грозно вступил Сергей Аполлонович. – Вот это твоя подпись⁈

Я остановился рядом с дверью, продолжая слушать разговор. Участники спорили и швырялись репликами, и у меня сложилась некая общая картина. Позавчера Павел Ефимович снес в ломбард конторский канделябр, причем не абы какой, а тот, который Сергей Аполлонович из Петербурга привез. И деньги эти ему были нужны на благое дело – взнос заплатить в некий тайный игорный клуб при Клубе Приказчиков, где по слухам, можно было целое состояние выиграть. Только до клуба он не дошел, потому что на радостях решил завернуть в кабак. После пары стаканчиков гипотетический миллионный выигрыш ударил нашему Павлу Ефимычу в голову. И тот проявил чудеса щедрости, несколько раз подряд угостив всех посетителей. Что там дальше ударило ему в голову, история умалчивает, но очередное невнятное «Налей всем полугару за мой счет!» Пашка произнес уже с пустыми карманами. Однако же на то, чтобы подмахнуть все счета его хватило. Потом, как водится, кто-то с кем-то повздорил, Пашке намяли бока, тем дело и закончилось.

Ну, почти.

Сергей Аполлонович, учитывая обстоятельства, держался хладнокровно. Изучив бумаги кабатчика, он загремел ключом от сейфа и без нареканий и споров оплатил пашкины счета. После чего кабатчик убрался восвояси.

– Сергей Аполлонович, век вам буду благодарен… – заблеял Павел, едва за кабатчиком хлопнула дверь.

– Еще как будешь, – вот теперь голос Сергея Аполлоновича звучал по-настоящему угрожающе. – Ты чем думал, шельмец, когда канделябр мой закладывал⁈

– Сергей Аполлонович, прости дурака, все кабак этот, прямо на дороге попался ведь, зарррраза… – заныл Павел. – Ежели бы не это, то я бы вернул канделябр ваш на место, никто бы и не заметил…

– Ну ты дурааак, – протянул Сергей Аполлонович. – Ежели бы не этот кабак, страшно представить, сколько бы ты задолжал тогда… Ведро полугару оплатить мелочью бы показалось. Собирайся, идем!

– Куда? – испуганно вскинулся Павел.

– Показывай, где канделябр закладывал! – рыкнул Сергей Аполлонович.

В этот момент звякнул дверь скрипнула, впуская в контору Александра Сергеевича.

– Как, вы уже уходите? – удивился он, столкнувшись на пороге с Сергеем и Павлом.

– Занимайтесь своими делами, Александр Сергеевич, – раздраженно бросил Сергей Аполлонович. И в конторе стало тихо.

«Как удачно все сложилось!» – подумал я.

– А, доброе утро, Аркадий, – чуть рассеянно проговорил Александр Сергеич, раскладывая на столе бумаги. – Что, Павел Ефимович опять дебош учинил?

– Не без этого, Александр Сергеевич, – ответил я. И тут же продолжил без перехода. Не знаю, сколько именно времени займут «дела» Сергея Аполлоновича с Павлом, но пока их нет, нужно было успеть сделать наши с Александром. Потому что если бы я затеял этот разговор при старшем, то скорее всего, он немедленно придумал бы очередной повод затянуть процесс. Или задание какое «срочное» для Александра Сергеевича бы вспомнил. А медлить нам больше было никак нельзя. – Александр Сергеевич, нам нужно срочно подавать исковое прошение. Сегодня.

– Что это на тебя вдруг нашло? – нахмурился Александр Сергеевич. – Еще рано совсем! У нас нет полной врачебной выписки, нет свидетельства пономаря, нет аптечной книги на руках, нет твёрдой позиции батюшки, нет прямого свидетеля по расписке. Ты хочешь выйти в суд на догадках?

– Нам сейчас твердые доказательства ни к чему, – ответил я. – Мы подадим иск, и тем самым зафиксируем сегодняшнюю дату.

– Ой, ну вот что ты суету наводишь, Аркашка? – Александр Сергеевич поморщился. – Да нас на смех поднимут с таким иском. Скажут, вы бы еще вилами по воде написали…

– Зато все документы, которые сляпает наш противник, после этой даты, – терпеливо гнул я свою линию, – будут выглядеть гораздо менее правдоподобно.

– А с чего ты взял, что противник что-то сляпает? – спросил Александр Сергеич.

Я рассказал ему о том, что произошло в писчебумажной лавке. Но это его не сказать, чтобы убедило. Тогда я взял лист бумаги.

– Хорошо, Александр Сергеевич, давайте сейчас вместе соберем все наши кусочки в цельную картину, – сказал я и принялся делать именно то, чем собирался заняться в тот момент, когда мое внимание привлек шум в конторе. А именно – выстраивать все наши свидетельства и события по порядку. Начиная от приказчика с Кузнецовым и расписки, потом виляющий доктор Лебедев, которому вдруг внезапно приспичило переоформить свои записи после нашего визита. Батюшка, который с готовностью провел нам ликбез, касаемо протокола ритуальных действий в памяти и беспамятстве, но при этом срочным образом забывший, как там обстояли дела у Ведерникова. И про человека от Кузнецова, который в приход заходил, как к себе домой. Про аптекарскую книгу, в которой имелась запись о повторной выдаче лекарств в двойном размере. Про происшествие на складе, где люди Кузнецова вели себя так, словно лавка уже принадлежит им. И что этот факт у нас не просто в виде слухов, у нас есть и представитель закона, при котором они это сделали, и черновик документа, где об этом чернилами написано. И наконец о лавке Егора Савельича, куда Марья пришла забрать заказанную доктором бумагу.

– Кстати, эта самая бумага особого сорта, – закончил рассуждения и заметки я. – Хозяин лавки говорит, что привез ее только вчера, так что если на ней что-то будет написано, то бумага точно появилась после смерти Ведерникова.

– Ты формулируешь так, словно у нас уже все доказано, – покачал головой Александр Сергеевич.

– Я предлагаю зафиксировать дату, пока не доказано у них, – твердо сказал я. – Вот подумайте, Александр Сергеевич, ежели мы еще подождем, а за это время вот здесь, вот здесь и вот здесь появятся чистые и твердые документы, в которых врач будет утверждать, что пациент был вполне дееспособен, никакого помутнения не было. Аптекарь сделает пометку, что второй заказ был ошибочным, потому что Митька, болван, все перепутал. Батюшка еще что-нибудь придумает, а пономарь с лошади упадет и шею сломает. И если мы после всего этого подадим иск, то нас прихлопнут всеми этими документами, мы даже вякнуть не успеем. Но вот если мы подадим сегодня, то все бумаги, сфабрикованные позже, будут иметь уже совсем другой вес.

– Хм, – Александр Сергеевич в задумчивости смотрел на исписанный лист. – Хм… Ежели сейчас составить прошение и приложить к нему ходатайство об аресте спорного имущества… Запись из метрической книги у меня уже есть, испросить копию брачного свидетельства можно по дороге в суд. Пожалуй, прав ты, Аркашка, нельзя нам тянуть. Давай готовить прошение!

Закипела привычная работа. Александр Сергеевич вытащил из шкафа десятый том свода гражданских законов, выложил перед собой те документы, которые за это время подготовил – выписки из метрических книг на детей Ведерникова, ловко и четко составил прошение о временном аресте спорного имущества и положил перед собой лист гербовой бумаги. Но начисто исковое прошение писать покамест не спешил – сверялся со статьями свода законов и оттачивал в черновом варианте формулировки. Работал как твердый профессионал для своей эпохи.

Я же занялся составлением судебной матрицы – расчертил лист на таблицу, промаркировал графы и столбцы и принялся вносить в ячейки имеющиеся данные, чтобы восстановить последний день Ивана Трофимовича Ведерникова буквально по часам. Кто, что и когда сделал, кто видел, чем это подтверждается, какие бумаги нам еще предстоит собрать, в какие точки может ударить противник.

– Что это ты делаешь? – раздался за моим плечом голос Александра Сергеевича. И я понял, что он уже некоторое время за мной наблюдает. – Таблица? Ты судью собираешься таблицей кормить?

– Таблица – это для нас, Александр Сергеевич, – ответил я. – Суд мы будем кормить вопросами. А таблица поможет правильно их сформулировать. Вот смотрите, эта матица поможет нам четко понимать, где в нашей защите слабые места, которые нужно прикрыть. И где те точки, в которых будет врать противник. Вот таким образом становится понятно, что…

Тут я замолчал, не успев договорить «что именно нам делать в первую очередь». Подробная матрица – очень наглядный инструмент, очень хорошо структурирует разрозненные части дела. А из структуры порой можно сделать совершенно неожиданные выводы.

За тщательно оформленными графами и столбцами все яснее проступала четкая картина происходящего. Слишком четкая для единичного спора между ушлым купцом и вдовой хозяина лавки.

Это явно была не просто расписка. Это была система. Четкая и отработанная схема, когда вокруг одного спорного документа планомерно и отработанно возводится бумажная стена…

– Я не привык так работать, – с сомнением покачал головой Александр Сергеевич. – Это уже счетоводство какое-то получается…

– Посмотрите сюда, Александр Сергеевич! – я указал карандашом в те пробелы в матрице, которые и навели меня на мысль о том, что, что именно их Кузнецов планомерно и заполняет. – Вот это наши с вами пробелы, то, у чего нет надежных свидетельств. В какое время первый раз пришел Лебедев? В котором часу появился пономарь? И вот еще, видите?

Я посмотрел на Александра Сергеевича. Тот хмурился, но в взгляд стал цепким. Он был представителем старой школы, в которой было принято держать цельную картину в голове и подходить к процессу скорее как к искусству, чем как к технологии. Но при этом он был несомненно умен. Перестроиться на другой метод ему было сложно, но оценить эффективность он точно смог.

– Что-то в этом есть, Аркашка… – хмыкнул он. – Это ты своим умом до такого дошел или подсказал кто?

Но отвечать на его вопрос я не стал. Меня все еще будоражила открывшаяся картина.

– Это не просто расписка, – тихо проговорил я, не отрывая взгляда от матрицы, – Это первый колышек. Вокруг которого старательно натягивают забор.

– Кто натягивает? – спросил Александр Сергеевич.

– Еще не знаю, – я покачал головой. – Вряд ли один только Кузнецов…

После этой догадки мне жутко хотелось открыть свою тетрадь и в подробностях разложить СВОЕ дело. О СВОЕМ имуществе. Это пока еще не была четкая параллель, но начали проступать как-то общие штрихи. Схема.

Некий спорный документ против слабой позиции. А после – собранная из кусочков правдоподобной лжи общая картина.

– Так, это получается, что в приложении один нам непременно нужно указать… – бормотал Александр Сергеевич, водя пальцем по моей таблице. – Также требуется испросить… Хм… Хм! Однако!

Мой начальник положил рядом лист и, сверяясь с матрицей, даже не потрудившись сесть, быстро и четко составил исковое прошение.

– … таким образом в момент подписания акта наследодатель не обладал сознательной волей и разумением, следовательно акт ничтожен ab initio*, – Александр Сергеевич поставил точку и выпрямился. – Готово. Прочти, Аркашка!

Я пробежал глазами черновик искового прошения, написанный четким размашистым почерком Александра Сергеевича. Перечитал еще на раз.

– Идеально! – сказал я и посмотрел на часы. – До полудня еще целый час, значит мы успеваем подать документы в окружной суд!

– Аркашка, я тут вот о чем подумал, – нехорошо усмехнулся Александр Сергеевич. – Мы подаем сейчас гражданский иск против Кузнецова. И если мы выигрываем, то ответчик оплатит судебные издержки и вознаграждение за ведение дела. Но ведь дело можно и переквалифицировать. Сейчас мы давим на недействительность расписки в силу беспамятства Ведерникова. Но ведь можем передать дело Прокурору. И согласно уложению о наказаниях, это статья 'составление подложной духовной памяти от имени умершего. А это каторга.

– Я бы придержал подобный документ, – обдумывая предложение Александра, ответил я и снова посмотрел на часы. Понятно было, что мы имеем дело не просто с ситуацией, когда Ведерников в бреду и горячке подписал безумный акт о наследовании, а простодушный Кузнецов принял все за чистую монету и принялся с готовностью выполнять волю преставившегося. Здесь-то как раз была та самая каторжная статья. Но переквалифицировать никогда не поздно. А задача перед нами пока что стоит в том, чтобы сохранить имущество за вдовой и детьми, а не отправить Кузнецова валить лес и Сибирь осваивать.

– Да, ты прав, – по-своему истолковал паузу Александр Сергеевич. – Это может оказаться хорошим кнутом, которым можно будет пригрозить в случае чего.

Александр Сергеевич открыл портфель, сложил туда все бумаги и быстрым шагом направился к выходу. В дверях остановился. – Я пойду в окружной суд. А ты передай, пожалуйста, Сергею Аполлоновичу, что документы, которые он просил, готовы, я положил их к нему в бюро.

В конторе стало тихо. Только тиканье часов и звуки с улицы нарушали тишину. У меня снова зачесались руки немедленно достать из кармана свою тетрадь и еще раз пересмотреть записи по своему делу. Но делать это при постороннем я не хотел. Пока мы с Александром Сергеевичем азартно трудились над делом Ведерниковой, явился наш конторский писарь, прошмыгнул на свое рабочее место. Он научился вести себя настолько тихо, что я чуть было о нем не забыл.

Ничего.

С одной стороны, как показывает дело Ведерниковой, чем дольше медлишь, тем больше проигрываешь. С другой – суета еще никого до добра не доводила.

Над СВОИМ делом я буду работать только без посторонних. Даже без Александра Сергеевича. То, что мы с ним более или менее сработались, еще не означает, что он мой союзник.

Так что тетрадь осталась лежать во внутреннем кармане.

Минуты текли за минутами. Я мысленно прикидывал, как много времени займет дорога. Потом там может быть еще и очередь. Заволжск наш, конечно, не то, чтобы огромный город. И не сказать, что тут все, через одного, мечтают обратиться в окружной суд…

Часы прозвенели полдень. Затем четверть первого. Потом половину.

Без четверти час колокольчик над дверью звякнул, впуская в контору высокого чуть сутулого мужчину средних лет с щучьим лицом и тонкими усиками.

– Здрассьте, – сказал он, вцепившись «зубастым» взглядом сначала в меня, а потом в нашего писаря. – Меня тут доктор Лебедев просил в вашу контору бумажку одну доставить. Говорит, что вы из-за какого-то Ведерникова ему все нервы вымотали. Кто-нибудь из вас, щеглов, может ее принять?

Писарь обиженно засопел, но открыл журнал регистрации и обмакнул перо в чернильницу.

Посетитель навис над его столом, держа в двух пальцах плотный и свеженький лист бумаги. На свету просвечивали полосы и буквы водяного знака.

Писарь вывел сегодняшнюю дату.

– Время напиши, – сказал я, заглядывая ему через плечо.

– А время-то зачем? – подал голос он. – Кому вообще есть до этого дела?

– Тебе чернил жалко? – усмехнулся я. – Или цифры экономишь?

Писарь надулся еще больше, но вписал в журнал, что выписка доктора Лебедева о состоянии больного Ведерникова И. Т получена без четверти час восемнадцатого марта.

– Кто передал документ? – спросил он, поднимая глаза на посетителя.

– Кто передал? – криво ухмыльнулся тот. – Сычев передал. Все записали, души чернильные?

– Теперь все, – сказал я.

Сычев снова ухмыльнулся, шутовски приподнял цилиндр и вышел из конторы.

А я взял лежащую поверх журнала писаря бумагу и пробежал ее глазами.

«Бла-бла-бла, согласно записям за означенную дату… больной Ведерников страдал от лихорадки и фрагментарно пребывал в беспамятстве. Однако же в моменты прояснения говорил и рассуждал вполне здраво, что позволило… бла-бла-бла…»

«Что ж, чего-то подобного я от тебя и ожидал, Николай Степанович», – удовлетворенно подумал я и посмотрел бумагу на просвет. На фоне полосатого узора на ней отчетливо проступили знакомые буквы. Это была та самая бумага.

Звякнул колокольчик, возвещая о возвращении Александра Сергеевича. Он имел вид поэтически-вдохновенный, почти как его знаменитый тезка.

«Не вот ловушка и захлопнулась, Николай Степанович, – холодно подумал я. – Опоздали вы, батенька, всего-то на четверть часа…»

– Что это? – нахмурился он, забирая у меня выписку доктора. Прочитал, нахмурился. – Вот, значит, как…

– Я как раз об этом и говорил, – напомнил я.

– Аркашка, выглядит так, словно ты радуешься, – скривился Александр Сергеевич. – Ну да, это новая бумага. И что с того? Это нормально, что доктор написал выписку на новой бумаге.

– Разумеется, нормально, – кивнул я. – Я и не собирался это оспаривать. Но день рождения этой бумаги зафиксировано с точностью до минуты. Без четверти час. Значит бумагу он принес уже после того, как дело было открыто.

– Но если он лжет, надо сейчас его уличить, тогда эту выписку к делу будет не подшить, – сказал Александр Сергеевич, держа бумагу Лебедева так, словно она ядовитая змея.

– Если сейчас прижать, он выкрутится, – покачал головой я. – А на суде ему придется врать при всех.

Александр Сергеевич кисло усмехнулся и покачал головой.

– И что, наш желчный и занятой доктор сам ее в контору доставил? – спросил он, меняя тему.

– Отправил какого-то Сычева, – ответил я.

– Сычев… Сычев… – Александр Сергеевич задумчиво побарабанил пальцами по крышке стола. – Что-то знакомое. Вроде это какой-то типчик из купеческих посыльных. С каких пор он работает на доктора?

Александр Сергеевич забрал выписку и уселся за стол, снова разложив вокруг все бумаги. Писарь тихонько встал и бочком просочился к задней двери.

Я опустил глаза на все еще раскрытый журнал регистрации.

«Сычев, – повторил я фамилию про себя, перелистывая страницы. – Сычев».

Палец наткнулся на одну запись, вчера вечером.

«Конверт по делу малолетнего Голенева. Доставил Сычев».

Пролистал дальше. Вот еще Сычев, три дня назад. «Вручено Сычевым, копия платежной ведомости».

Хм.

Сычев, значит.

Я вспомнил щучье лицо последнего посетителя. Усики его дурацкие и опереточные ужимки.

Сычев.

Я повторил про себя эту фамилию.

Внезапно дело Ведерниковой перестало быть отдельным и отвлеченным делом. Человек, который принёс новую память Лебедева, раньше носил бумаги по моим деньгам.

Значит, чужая расписка была не дверью в чужое дело.

Она оказалась дверью в мой собственный карман.

* * *

*ab initio (лат) с самого начала

Глава 12

Сквозь сон я слышал, как в окно барабанит дождь пополам со снежной крупой. Я кутался в одеяло с головой, но зябкая сырость все равно находила дорогу к моему телу. Когда утреннее небо посерело рассветом, я выбрался из-под одеяла. Как-то размялся, насколько позволял размер моей клетушки. Кожа зудела, чертовски хотелось принять горячий душ и помыть голову. Свет потихоньку заполнял комнату. Под окном натекла целая лужа, стол снова покрылся черной жирной пылью. Сквозь щели в полу можно было изучать содержимое подпола. Потолок в черных потеках. Не то копоть, не то черная плесень. Или и то, и другое сразу.

Чтобы заставить себя выйти во двор к колонке и умыться, понадобилось собрать всю свою волю в кулак – под утро после ночного дождя со снегом ударил еще и легкий морозец. Последнее, что хотелось делать в подобных условиях – это лезть под ледяную воду.

– На кухне согреюсь, – сказал я сам себе, скинул рубаху и, содрогаясь, облился обжигающе ледяной водой. Умыл лицо, пригладил волосы, рысцой вернулся к себе в комнату. Натянул сероватую рубаху, жилетку и сюртук. Поморщился. После починки старьевщиком тот выглядел чуть лучше, но грязь въелась в эту тряпку так, что банальной щеткой ее уже было не отчистить. После холодной беспокойной ночи все эти, казалось бы, мелочи, изрядно раздражали. Это отнимало ресурсы, пожирало мои силы и внимание.

И если в деле Ведерниковой мы продвинулись, более того, оно показало неожиданные и важные грани, то устроенность моего быта менялась медленно. Слишком медленно. В голове словно опять заворочались упаднические «аркашкины» мысли. Хотелось запереться в своей комнате, закутаться под одеялом, и чтобы меня никто не трогал и не дергал.

Делать это я, конечно же, не стал. Тщательно заправил постель, скрыв теплое шерстяное одеяло под обтерханным прежним. Убрал бумаги в сундук, сложил все самое важное в папку, сунул ее в карман сюртука. Оглядел еще раз свою комнатенку. Да, в целом, все базовое необходимое в ней было – кровать, сундук, стол, табурет. Но для бытового комфорта этого было недостаточно. Сифонящее окно неплохо бы закрыть плотной шторой. Пол застелить толстым половиком. Обзавестись жаровней для обогрева и просушивания.

Примерно с этими мыслями я пришел на кухню, прикидывая, где и как мне раздобыть необходимое. Вот только в этот раз я оказался не один такой желающий. Час, видать, был чуть более ранний, так что за столом кроме меня сидели еще двое мужиков, у печи бородатый конюх сушил портянки, источая неаппетитные запахи. Хлюпающая носом Таська сунула мне в руки миску с щами и куцый ломоть серого хлеба.

– А чего это ты, барин, с утра вот эдак вот руками-то размахивал? – толкнул меня в бок один из дворовых мужиков. – Мух что ли гонял?

– Откудова в его хоромах мухи? – отозвался второй. – Там даже комару развернуться негде!

Мужики засмеялись, прихлебывая такие же щи, как и у меня. Один из них беззлобно хлопнул меня по плечу могучей ручищей.

– Да ты не гужуйся, барин, ты ж знашь, что это мы среди своих токмо шутим, – сказал он.

Они снова засмеялись. Понятно было, что своим меня они не считают. Скорее жалеют. И еще этот разговор мне напомнил о том, что приватность у меня мнимая. Замка на двери никакого нет, даже простой щеколды. А окно так и вовсе словно экран, в которое любой любопытствующий может запросто в любое время заглядывать. И не просто может, а регулярно это делает. И каждое мое движение становится предметом активного обсуждения. Не потому что я для них какая-то там важная персона. Просто один из пунктов «информационной программы».

«Знают двое, знает и свинья», – поморщившись, подумал я и машинально коснулся своей рабочей папки сквозь сюртук.

Когда я почти дохлебал содержимое своей миски, явилась отлучавшаяся Пелагея. Ругнулась на мужиков, мол, засиделись уже, нечего лясы точить, работать пора. А когда они, отбрехиваясь, потянулись на выход, наклонилась ко мне.

– Ты бы, барин, тоже поторапливался, – тихо сказала она. – А то там уже Павел ни свет, ни заря, в конторе бушует, орет, что бестолочь, мол, ты, свечку лишнюю что ли извел.

Вскакивать и мчаться со всех ног в контору я не стал. Спокойно доел свои щи вприкуску с горбушкой. Поблагодарил Пелагею и Таську, и только потом направился в контору. Немного странно, конечно, что Пашка сегодня в такую рань на работу явился. Впрочем, после вчерашнего разноса Сергея Аполлоновича, он разве что хвостом не вилял и в рот начальнику не заглядывал.

– А, явился наш маленький стряпчий, – презрительно процедил Павел Ефимович, бросив в мою сторону злой взгляд. – Вон я там тебе работы оставил. Начисто все документы перепиши. И подшей, как полагается.

Сам же он перекладывал перед собой на столе бумаги. Очень знакомые бумаги. Вот он взял в руки расчерченный лист судебной матрицы, долго водил по нему глазами, потом отложил в самый низ папки.

– Фу, школьная забава какая-то, – фыркнул он. – Ерунда на постном масле…

Я подошел к столу, заваленному кучей черновиков прошений, актов и заявлений. Это была текучка работы Павла, причем еще за февраль. Видимо, валялось все, не приведенное в порядок.

– Я занимаюсь делом Ведерниковой, – сказал я спокойным голосом.

– Э, нет, Аркашка, вот тут промашка твоя, – во весь рот ухмыльнулся Павел, будто специально ждал, когда я это скажу. – Теперь ты больше НЕ занимаешься делом Ведерниковой. Назанимался уже.

– На каком основании? – не меняя тона, спросил я.

– «На каком основании», – кривляясь, передразнил Павел. – А на том, что в балаган серьезные дела превращать не надо, вот на каком! Наворотил тут всякой ерунды, а мне разгребай теперь!

– Это не ответ, Павел Ефимович, – сказал я.

– Сергей Аполлонович распорядился, вот на каком основании, – Павел зло зыркнул на меня, будто это я ему подсунул антикварный канделябр и нашептал на ухо в кабак заглянуть. – Так что заруби себе, а длинном носу, Аркашка! Никаких бумаг со стола без разрешения не трогать! Черновики прошений – сначала ко мне! Из конторы высовываться только по моему поручению, ясно тебе?

Он уставился на меня немигающим взглядом. Я невозмутимо принялся аккуратно складывать смятые и пошарпанные бумаги.

– И да, вот еще… – Павел встал и облокотился на руки прямо надо мной. – Тетрадь давай!

– Какую тетрадь? – спокойно спросил я.

– Ту тетрадь, где ты записи всякие ведешь, – нехорошо усмехнулся Павел.

– Это моя тетрадь, – я поднял голову и посмотрел ему в глаза.

– Ах, твоя⁈ – вызверился Павел. – А что еще тут твое? Может быть, стол этот? – он хлопнул двумя руками по столу. – Или может свечи тут твои, а⁈ Книжный шкаф твой? Крыша тоже твоя? – Павел зло прищурился и склонился ко мне еще ближе. – Запомни, Аркашка, ничего твоего здесь нет!

Я пододвинул поближе чернильницу, положил перед собой чистый лист бумаги и один из черновиков. Обмакнул кончик пера в чернильницу, давая понять, что разговор закончен.

Павел еще с минуту нависал надо мной, но потом вернулся за свой стол, и в конторе воцарилась напряженная тишина.

Я выводил буквы на бумаге, обдумывая сложившуюся ситуацию. Вряд ли Павел Ефимович устроил этот утренний концерт самовольно. Значит разговор о передаче дела случился вчера вне моих ушей.

Когда в контору пришел Александр Сергеевич, я понял, что все так и есть. Он хмуро посмотрел на меня, потом с досадой на Павла. Тот продолжал перекладывать бумаги одной рукой, а в другой держал чашку с кофе.

Потом спустился Сергей Аполлонович, сухо поздоровался и встал за свою конторку, нацепив на нос очки. Павел И Александр шепотом спорили. Павел отпускал язвительные комментарии насчет дела Ведерниковой, Александр глухо огрызался или отмалчивался. Он явно был не в восторге от перестановки, но идти против распоряжения Сергея Аполлоновича все же не решался.

Выбрав момент, когда никто не видит, Александр бросил на меня чуть виноватый взгляд и развел руками. Мол, прости, Аркашка, ничего тут поделать не могу.

Потом Сергей Аполлонович сложил бумаги в портфель, накинул пальто, и, перед тем, как уйти, обменялся с Павлом Ефимовичем многозначительными взглядами.

Следующим контору покинул Александр Сергеевич. Хмурясь и поджимая губы. И мы снова остались с Павлом Ефимовичем вдвоем. Он перекладывал бумажки, а я упражнялся в чистописании.

– Ах да! – дождавшись, когда я почти закончил, будто бы вспомнил Павел. – Поручение для тебя есть от Александра Сергеича. Нужно метнуться за выпиской из метрической книги по делу Ведерниковой.

– А что же он сам мне не сказал? – спросил я.

– Недосуг ему было с тобой лясы точить, своих дел по горло, – отрезал Павел. – Так что давай, гонец «золотые ноги», беги!

– За бумагой и Федька может сбегать, – ответил я, складывая отработанные черновики аккуратной стопочкой.

– Ты не спорь давай со мной! – рыкнул Павел. – Нечего на Федьку перекладывать!

Молчаливый писарь издал из угла фыркающий звук, прикрыл рот руками и сделал вид, что закашлялся.

Я пожал плечами и двинулся на улицу. Странное, конечно, поручение. Будто Пашка специально придуманное, чтобы из конторы меня выпроводить, чтобы заняться своими делами. Что ж, не буду спорить, предоставлю ему такую возможность. Заодно будет шанс проверить, что за игру он устроил.

Дорогу после дождя со снегом развезло еще больше, давешний извозчик-лихач с матюками вытаскивал из лужи свою застрявшую пролетку. Чтобы пробраться и не завязнуть понадобилось обходить эти хляби по стеночке. Зацепился ветхим своим сюртуком за торчащий гвоздь, ткань угрожающе затрещала. Но оценить масштаб повреждений сейчас я не мог, не раздеваться же на промозглом ветру.

У канцелярии, как назло, толпилась небольшая очередь – парочка приплясывающих от холода щеголеватых приказчиков, бородатый степенный купчина из старомодных, молодой посыльный, нетерпеливо мнущий шапку. И когда я подошел, вся эта очередь воззрилась на меня.

– Еще один, – фыркнул купчина. – Не подают сегодня, проваливай.

Приказчики захихикали.

Кажется, именно так выглядит фраза «день сегодня не задался с самого утра». Проторчать на крыльце пришлось еще около получаса, а потом, когда подошла моя очередь, письмоводитель канцелярии долго не мог понять, чего я от него хочу. Мол, никакой Александр Сергеевич Полотно ничего у него не заказывал. Рефлексы Аркашки снова ожили и требовали, чтобы я поджал хвост и вернулся. Но я уже закусился. Павел, видать, на это и рассчитывает, что я вернусь в контору с пустыми руками, и он до вечера будет меня шпынять.

– Мне нужна выписка из метрической книги на Ивана Трофимовича Ведерникова, – четко и уверенно повторил я.

– Вот ведь ты настырный, – насупился канцелярский. – Ладно, сделаю. Завтра придешь, заберешь.