Текст книги "АдвокатЪ (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

АдвокатЪ

Глава 1

Я держал часы на коленях, пока помощник вёз меня по проходу между столами на каталке. Старые швейцарские, тяжёлые, с вмятиной у петли. Они шли ровно, как шли всегда, и это успокаивало. Сердце могло дурить, кровь – бить в виски, руки – жить своей дрянной жизнью, а механизм работал честно. Часы показывали, что у меня осталось семнадцать минут и две секунды. На дело – хватит. На остальное уже было плевать.

Секретарь подняла глаза, когда каталка скрипнула у стола защиты. Узнала меня и сразу отвела взгляд. Прокурор тоже узнал. Он уже закрыл папку, убрал ручку и сидел спокойно, будто работа сделана и осталось дождаться, когда судья произнесёт приговор. Для него дело кончилось ещё до начала заседания.

Слева во втором ряду молодой помощник что-то шепнул соседу и усмехнулся. Сзади хмыкнули. Они видели старика в каталке, с дрожащими руками и мертвенно-бледным лицом. Остальное в таких местах обычно не проверяют. А зря. Голова у меня ещё работала лучше, чем у большинства в этом зале.

Мне позвонили ночью, когда в деле уже успели наломать всё, что обычно ломают люди, которым пару часов никто не мешал считать себя гениями юриспруденции.

– Аркадий Максимович, без вас никак!

Признание у Бурцева выбили до рассвета. Утром его уже крутили по каналам. Из него лепили готового сидельца, и к началу слушания публика пришла сюда не слушать защиту, а проверить, совпадёт ли приговор с вечерними новостями.

Двое адвокатов до меня уже успели посоветовать соглашение. Влезать в чужую грязь они, как и положено приличным людям, не захотели. С виду дело было дохлое, грязное и как раз из тех, куда залезешь последним – последним и утонешь.

Отказаться я не мог. Бурцев был сыном Лёньки, с которым мы когда-то ходили по одному краю. За таких не торгуются. Денег на нормальную защиту у пацана не было. Желания лезть в это дерьмо у остальных – тоже. Но тут вопрос давно уже был не в гонораре.

Не я придумал эту игру. Но играю я в неё лучше всех. А недоигрывать я не любил.

Материалы мне привезли глубокой ночью. Вообще-то я должен был лежать дома, глотать таблетки и готовиться к операции. Таблетки так и остались на тумбочке. С ними я, может, и прожил бы дольше. Сердечко шалило, в инвалидное кресло я сел не от хорошей жизни.

Но сегодня мне нужна была не лишняя неделя, а чистая голова.

Трансляцию гнали в прямом эфире по телевизору и в сети, нонсенс – судебное заседание сделали открытым и разрешили видеофиксацию. Но самоуверенность – штука тонкая, а здесь все были уверены, что похоронят меня, а вместе со мной и Бурцева публично и унизительно.

Я знал, что Витька смотрит. Упрямый пацан, весь в нашу породу. Он был уверен, что дед у него ещё держит удар. Пришлось соответствовать. Я не хотел, чтобы он запомнил меня под капельницей. Пусть лучше запомнит за работой.

Бурцев сидел за стеклом и не поднимал головы. Судья листал дело, осторожно придерживая углы большим пальцем. Он был старой школы, упрямый и страшно не любил, когда ему помогали решать заранее. На это я и поставил: судья был упрямый, а обвинение уже успело расслабиться.

Публичные процессы портят людей. Чем больше шуму, тем быстрее обвинение начинает лениться.

В последние годы ремесло и вовсе обмякло. Развелось слишком много таких, кто сперва лезет в чат-бот за статьёй и формулировкой, даже за позицией, а потом тащит в дело всю эту жвачку, как свою мысль. Потому и мажут. Ошибка у них перед носом, человек живой, дело живое, а в голове уже готовый ответ, пережёванный кем-то другим.

Вот и сейчас, пока они любовались признанием Бурцева и красивой телевизионной картинкой, я полез не в чат бот, а в журнал регистрации. В старую серую дрянь, которую обычно читают только клерки и по-настоящему злые адвокаты. Там у них и разошёлся шов.

– Защита, вам слово, – сухо сказал судья.

Помощник подкатил кресло ближе к трибуне. Руки у меня дрожали всю дорогу из дома и всю дорогу до суда. Я положил ладонь на край стола. Дерево было холодным. Дрожь ушла. И я открыл папку с материалами.

Поднял глаза на судью.

– Ваша честь, защита не оспаривает, что под протоколом допроса стоит подпись моего подзащитного.

В зале прошёл короткий сдвиг, почти неслышный. Бурцев сразу поднял голову. Прокурор даже не шелохнулся. Только уголок рта у него тронулся в усмешке. Он решил, что я пришёл просить помилование в красивой форме.

Я перевернул лист. Прокурор всё ещё улыбался. Приятно, когда люди помогают себе сами.

– У защиты другой вопрос. Протокол, который обвинение считает ключевым, зарегистрирован в журнале канцелярии в девятнадцать ноль восемь. Это лист четыреста семнадцатый, приложение семь. Следствие же настаивает, что сам допрос начался в девятнадцать сорок.

Секретарь подняла голову.

Прокурор перестал улыбаться, заёрзал на стуле, пока не понимая, куда я клоню и что будет дальше.

– Либо ваш допрос зарегистрировали за тридцать две минуты до его начала, – сказал я, – либо человеку подали на подпись бумагу, которая уже существовала в готовом виде до первого вопроса следователя. Меня устроят оба варианта. Подсудимого, полагаю, тоже.

– Ваша честь… – начал прокурор.

Судья поднял ладонь и снял очки. Это был хороший знак.

– Обвинение может пояснить? – спросил он.

Прокурор торопливо открыл папку, ту самую, что уже закрыл до моего появления.

– Это техническая ошибка регистрации, – уверенно сказал он. – Очевидная. Она не влияет на существо…

– Влияет, – бросил я, не глядя на прокурора. – Время вывода файла на печать – девятнадцать ноль четыре. Следствие предлагает суду поверить, что мой подзащитный давал признательные показания по документу, который уже лежал готовым в деле. Я слишком давно работаю, чтобы верить в чудеса. Бумаги у вас, конечно, шустрые. Но не до такой же степени.

Прокурор открыл рот и заморгал, я выбил опору из-под его ног. Бурцев вцепился пальцами в край скамьи за стеклом и слушал меня, в глазах у подсудимого мелькнула искра потухшей надежды.

Судья потребовал журнал. Потом распечатку метаданных. Потом вызвал секретаря следственной группы, которая несла дело в канцелярию. Та бледнела по мере того, как листы переходили из рук в руки.

Прокурор пытался говорить быстро, рубить с места, ссылаться на технические огрехи, человеческий фактор и формальности. Чем больше он говорил, тем глубже себя закапывал. В зале уже все понимали, что картинка с телевизора умерла, а под ней лежало плохо сшитое дело.

Когда судья ушёл в совещательную, у меня на часах оставалось десять минут и девятнадцать секунд.

Я откинулся на спинку кресла. Бурцев стоял за стеклом, держась за него ладонью.

– Аркадий Максимович… – тихо сказал он.

Я поднял на него руку.

– Сиди, мальчик, – сказал я. – Рано ещё благодарить.

Судья вернулся быстрее, чем рассчитывал прокурор. Это я понял по его лицу.

Судья читал ровно, устало, почти монотонно. На словах про недопустимость ключевого доказательства в зале уже никто не дышал. На словах про отсутствие достаточной совокупности остальных доказательств прокурор сжал челюсть так, что на виске у него выделилась тонкая вена. А потом прозвучало главное:

– … в связи с недоказанностью участия подсудимого в совершении инкриминируемого деяния – оправдать. Освободить из-под стражи немедленно, в зале суда.

Бурцев не шевельнулся.

Прокурор вскочил, как будто ему хорошенько наподдали под зад.

– Ваша честь, я протестую!

Стул под ним скрипнул. Голос сорвался. Судья даже не повернул головы.

– Порядок обжалования вам известен, – сказал он сухо. – Судебное заседание объявляю закрытым.

Вот тут до прокурора наконец дошло, что произошло. Он смотрел на меня тяжело, с запоздалым, голым унижением. Хороший был взгляд. Честный.

– Как? – процедил он.

Я защёлкнул папку.

– Читать надо было внимательно, – сказал я.

А потом в голове сухо стукнуло.

Я понял, что моё время вышло.

Свет над столом качнулся, голоса в зале пошли врозь, и я успел подумать, что всё вышло правильно. Парня я вытащил. Дело довёл до конца. Голова осталась ясной до конца, а большего я у жизни уже не требовал.

Я ждал, что сейчас провалюсь туда, где не надо больше спорить и держать лицо, но вместо пустоты над самым ухом вдруг рявкнул чужой голос. Злой, молодой, с дешёвой барской развязностью:

– Аркашка, ай я тебя выпорю, сучий потрох!

Глава 2

– Аркашка, ай я тебя выпорю, сучий потрох!

Ох ты ж… это мне?

Я даже не поверил сперва. Да и толком не понял ничего – меня дёрнуло на этот окрик, и на один короткий миг я увидел комнату как бы сверху, будто прилип к потолку. Высокие окна с тусклым, пыльным светом. Кафельная печь у стены. Вычурный шкаф со стеклянно-деревянным фасадом, за которым просматривалось множество внушительных томов «Полного собрания законов Российской Империи». Конторка в центре, будто это чье-то рабочее место, а не просто предмет антикварной мебели на выставке. Жесткие венские стулья в рядок. На стене – портрет бородатого императора с благодушным лицом и орденами.

Стол, покрытый зеленой суконной скатертью. На столе – письменный прибор, песочница, пресс-папье, тяжелая пепельница из малахита и… золоченая трехгранная призма «зерцала», увенчанное двуглавым орлом.

Судом тут и не пахло. Я видел контору, явно дореволюционную, судя по зерцалу и портрету императора. Из времён, когда дело держалось на чернилах, тесёмках и памяти писаря…

Девятнадцатый век, вторая половина, а то и самый конец. Грязнее моего времени? Ещё как. Медленнее? Само собой. Зато здесь пока не разучились думать своей головой. Тут никто не суёт живое дело в чат-бот, чтобы вытащить оттуда готовую мысль вместе со статьёй. Тут ещё надо самому видеть, где у бумаги слабое место и где человек соврал. Неужто я в рай попал?

Мысль резко оборвалась, потому что меня с размаху швырнуло вниз.

Ощущение было такое, будто я сутки пролежал в беспамятстве, а потом очнулся в чужом теле, которое меня не ждало. В голове мелькнуло чьё-то жалкое, стыдное, мальчишеское: «П-п-помогите».

Я сразу понял, что мысль не моя. Мой разум в этот миг оставался чистым. Свой страх я давно приструнил. Но тут тело уже вело по-своему: живот скрутило, колени задрожали, рефлекторно захотелось сжаться заранее, будто затрещина уже летела.

Точно, так бывает при страхе высоты: разум видит твёрдый пол под ногами, а мышцы уже решили, что сейчас сорвёшься вниз.

Что это? Последний выверт умирающего мозга? Чужая память? Чужое тело? Времени на длинные гадания не было. Требовалось понять главное: я ещё мыслю, значит, игра не кончена.

Ди и долго думать мне не дали.

Хлоп!

В следующий миг мне в лоб прилетела смятая бумажка.

Реальность стала отчетливее, и тут же резко включились запахи. Густая полузнакомая мешанина из табачного духа, только не сигаретного, а трубочного, кисловато-пыльного запаха старой бумаги, железистого аромата чернил, которыми только что писали. И еще масса оттенков со всех сторон.

Мокрая овчина и конский пот со стороны входа, где вешалка.

Дубленая кожа и дерево.

Сладковато-дымный плавленный сургуч, как на почте. Старой почте, в современных почтовых отделениях, с цифровой очередью и бездушным офисным интерьером, так не пахнет.

Едва уловимая нотка сырости и плесени от стен.

Волна запахов была такой густой, что чуть не сбила меня с ног.

Но самым неприятным во всей ситуации был отнюдь не запах…

Я проморгался и увидел у себя в руках корзину для мусора. И тут уж я не сразу понял, что меня больше приложило: сам этот фарс – я, лучший адвокат, стою с корзиной, как последний дурак, – или мои руки. Без морщин, с гладкой молодой кожей и длинными пальцами в чернильных пятнах.

Бумажный ком отскочил от лба и шлёпнулся внутрь. За корзиной проступил стол того самого кабинета, который я секунду назад видел будто с потолка. За столом по-хозяйски развалился молодой мужчина лет двадцати пяти, может, чуть старше. Ноги на столешнице, жилет расстёгнут, галстук сполз, рожа злая и самодовольная. Перед ним лежали листы – исписанные, перечёркнутые, местами надорванные. Он брал их по одному, выдирал из общей пачки, комкал и швырял в меня, а мальчишка, в чьё тело меня вбило, должен был ловить эти комки корзиной.

Вот тут меня по-настоящему передёрнуло. Тело отлично знало эту игру.

Следующий комок только сорвался с пальцев пижона, а моя правая рука уже сама пошла в сторону, как ходила до меня. Чистый, выученный рефлекс. Привычка. Дрянь, вбитая глубоко на подкорку мозга. Я успел остановить руку в полпути. Бумажка ударилась мне в грудь и упала на пол.

Молодой человек приподнял бровь.

– Что с вами сегодня, Голенев? Совсем обмякли?

И этим своим «вы» он тоже издевался. Но тело предало хуже него – из горла почти само вдруг вылезло:

– Простите, милостивый госу…

Я задушил фразу на полуслове. Во рту стало горько, и я закашлялся. Слова были не мои. Покорность тоже. Но вот новое тело тянуло по этой дорожке так уверенно, будто ходило по ней каждый день.

Я шагнул назад, собираясь хотя бы выпрямиться, и в ту же секунду меня окончательно вдавило в чужую плоть до самых костей. Голова поплыла, ноги потеряли сцепление с полом, точно меня только что вернули на землю и я ещё не договорился с тяжестью собственного веса.

Я резко попятился, ухватился за край стола, зацепил стопку бумаг, дёрнул за собой весь угол, и листы поехали вниз. Следом рухнула папка, потом ещё одна, чернильный прибор жалобно звякнул о дерево, а я сам, пытаясь хоть за что-то уцепиться, опустился на пол, сбив коленом низкий табурет.

– Ах ты ж бесёныш! – взвился молодой человек и мгновенно сбросил ноги со стола.

Он вскочил, шагнул ко мне, потом к бумагам, подхватил один лист, другой, зло впился глазами в номера и пометы по краям.

– Это ты мне бумаги спутал, гадёныш? Ты, больше некому. Что я теперь господину Емельянову скажу? Что у меня письмоводитель двух пачек разобрать не может?

Ответа он не ждал. Уже всё для себя решил.Я ему под руку подвернулся, это да. Но бесили его, похоже, бумаги. Глядел он на них так, будто именно они его и подвели.

И тут чужая память всё-таки дёрнулась, коротко, малым клочком. Имя всплыло грубым толчком: Павел Ефимыч. Помощник присяжного поверенного. Мой старший в конторе. Любитель прикрикнуть и надуться, будто сам уже хозяин, а не чужой помощник на побегушках.

Значит, занесло меня в старую судебную машину… туда, где вес слова ещё зависел от сословия, а вес бумаги – от того, кто её подал и чьей печатью она прикрыта.

Больше память пока не дала ничего, да и этого хватало.

Павел скомкал ещё один лист и сам швырнул его в корзину.

– Размазали нас, как училищат, Аркашка, – процедил он. – Вчистую причём. Я им толкую: расписка всплыла поздно, её чистой бумагой брать нельзя. Я им тычу в канцелярскую отметку. Показываю, что подача идёт криво. А мне в ответ с невозмутимой физиономией: купеческая книга сходится, приказчик подтвердил, подпись есть. И всё! – Павел всплеснул руками. – Будто этого довольно, чтобы проглотить любую дрянь.

Тут у меня и сошлось всё. Бумаги, которые он рвёт и мечет, шли по делу. Сам щёголь, похоже, только что сел в лужу в суде, вот теперь и беснуется. И не просто беснуется – трусит. Такое лицо, как у Павлика сейчас, я видел не раз: человек уже знает, что сейчас войдёт хозяин и начнёт решать, нужен он здесь дальше или нет. Вот помощничек и суетится, как перед поркой.

А через секунду стало ясно и где именно он опростоволосился.

– Вот, Аркашка, полюбуйся!

И он сунул мне бумагу под нос.

– Хотя что я тебе тут толкую, ты ж тупой как пробка. И читать умеешь разве что по слогам!

Щеголь бросил бумагу на пол, лист упал прямо передо мной, и я скользнул взглядом по содержимому, спотыкаясь на дореволюционной грамоте. Яти, еры, этот старый канцелярский строй фразы – глаз цеплялся, но смысл я ухватил сразу. Бумага была старая по виду, а вот ошибка в ней засела самая обыкновенная. Люди и правда меняются медленнее, чем орфография.

Так-так… Пашка полез спорить с содержанием бумаги, которую сперва надо было вышибить из процесса.

Мозгов у помощника не хватило, вот он теперь и ходил по комнате, подбирал листы, бросал их на стол и тут же снова сдёргивал.

– Они связку собрали, – говорил он уже больше себе. – Запись в торговой книге у них, видите ли, есть. Потом расписку нарисовали. И приказчик, Аркашка, будто бы всё это видел. Вот председатель потому и встал на то, что купец врёт реже мужика. А мне это чем крыть? Одними сомнениями⁈

Это я отметил сразу – перед судом здесь, может, и все равны, но явно есть те, кто равнее. В старой России сословие говорило куда громче любого довода разума.

Я ещё сидел на полу. Пальцы мелко дрожали. Горло саднило от недодавленного извинения. Только голова уже встала на место, и чем яснее я видел расклад, тем сильнее меня брала злость.

Павел Ефимыч сел в лужу на пустом месте.

Влез в середину конструкции и начал умничать про достоверность текста, хотя сперва надо было разбирать сам вход бумаги в дело. Кто внёс, когда приняли, как отметили и когда подшили. Азбука для желторотых. А этот павлин, видно, вышел красоваться.

Я поднял голову и открыл рот:

– Вас… вас…

Меня самого передёрнуло. В голове мысль стояла чисто и жёстко, а наружу полезла какая-то пережёванная каша. Слова цеплялись друг за друга, будто рот у меня был набит тряпками.

Щёголь резко обернулся.

– Что?

Я опёрся ладонью о пол и поднялся. Хотел сказать по-своему. Коротко. Так, как говорил всю жизнь, когда надо было резать по живому. Но наружу опять вышло не то.

– Не туда… полезли, – выговорил я, морщась от собственного голоса. – Не расписку надо было смотреть. Сперва, как она туды, в дело, вошла.

Он уставился на меня так, будто заговорил табурет. Да я и сам охренел, будто внутри у меня был встроен синтезатор речи.

– Ты чего, Аркашка, лепечешь… Ну-ка повтори! – Павел метнулся ко мне и ухватил за грудки.

– Ежели… – начал я и сам себя оборвал. Чёрт. Опять чужим ртом. Хоть бы перекрыть эту чужую болтовню. Я втянул воздух и заговорил уже ровнее:

– Коли расписка поздняя, чего вы в её слова вцепились? Сперва надобно было спрашивать, кто её принёс и отчего в дело подшили.

Вот… уже лучше. Дрянно, конечно, но заметно понятнее.

Павлик выпустил мою одежду и застыл, как истукан. Я видел по его туповатому лицу, как до него дошло всё разом. Его проняла своя собственная глупость.

Он рванул со стола выписку, потом вторую, ткнулся в дату, в отметку, в край подшивки и побледнел.

– Так… – сказал он уже себе. – Так.

Потом вскинул на меня глаза.

– Кто тебе это сказал? Александр Сергеевич?

Я молчал. Вот же павлин. Я ему дыру показываю, где у него потекло, а он вместо жалобы тянет с меня признание.

– Я тебя спрашиваю, пакостник, это он тебя натаскал?

Кто такой Александр Сергеевич, я тоже, кстати, вспомнил. Нет, не Пушкин, а Полотно, второй помощник хозяина конторы. А заодно – кость в горле этого щеголя.

В этот момент дверь со скрипом открылась, и в комнату вошёл хозяин конторы.

Лет пятьдесят, может, чуть больше. Сухой, подтянутый, с тяжёлым усталым лицом и собранностью человека, привычного к власти. Он вошёл быстро, на ходу снимая перчатки, и одного взгляда ему хватило, чтобы увидеть всё сразу: бумаги на полу, опрокинутый табурет, меня у стола и Павла Ефимыча с листами в руках.

– Что стряслось? – спросил он коротко.

Павел Ефимыч развернулся к нему мгновенно и открыл рот.

– Я сам вижу, что стряслось, – отрезал хозяин. – Вы мне в окружном суде и без того довольно показали. После такого помощника присяжного поверенного не хвалят, Павел Ефимыч. После такого ему долго припоминают – и в конторе, и в палате.

Вот тут щёголь и проявил себя в своей натуре тонкой крысячьей организации. Мою мысль он сожрал быстро, а теперь уже устраивал её поудобнее в собственном рту.

– Сергей Аполлонович, ну зря вы так… я вообще-то понял, где у нас дело осело, – заговорил он поспешно. – Я… ну, в смысле, Александр Сергеевич, взял спор по расписке не с того конца. Надо было сперва жать на самый порядок её внесения в дело. Кто подал, когда приняли, как прошла отметка и в какой день её подшили к делу. Пока происхождение бумаги мутно, суду нельзя было вязать её с торговой книгой и приказчиком.

На секунду Павлик перевёл дух и начал стелить себе солому:

– Мне, видно, подали выписки вразброс, и я поздно увидел разрыв по датам. Да и копия канцелярской отметки, что принёс Аркашка, была переписана кое-как. Если бы сводка лежала у меня в порядке ещё до заседания, я бы за этот шов взялся сразу.

Вот же сука, гляди как стелет! Шустрый какой! Он не просто украл мысль, а сразу отмыл себя и удобно перевёл стрелки. Такие люди в ремесле всегда водятся. Проиграют, тут же объяснят, почему виноват кто-то другой, и заодно успеют утащить чужой ход.

Присяжный поверенный подошёл к столу, взял у него листы, быстро пробежал глазами даты, отметки и поля. Лицо у него почти не изменилось.

– Для нынешнего заседания поздно, – сказал он. – Для жалобы, возможно, годится. Если разрыв по приобщению там и вправду есть, надо брать канцелярию за горло, а не рассуждать о правдивости расписки.

Павел кивнул слишком поспешно.

– Я сейчас же сведу всё по дням, Сергей Аполлонович. И Аркашку заставлю переписать как следует. Ошибка, конечно, не моя… но мы ведь с Александром Сергеевичем всё-таки работаем в одной конторе.

– Сведите, – холодно сказал хозяин. Потом окинул взглядом бумаги на полу, опрокинутый табурет и будто бы вспомнил что-то попутное: – Так что вы с Аркашкой решили? Выкидывать его на улицу, как намедни толковали?

Неожиданно? Да как-то не особо, честно говоря. Но Павел Ефимыч теперь посмотрел на меня иначе. Без прежней ленивой злости, что ли. Теперь в глазах у него жадно поблёскивало.

– Нет, Сергей Аполлонович, – сказал он после короткой паузы. – Я передумал. Пускай пока останется.

И добавил, кривя рот:

– С него, как видно, ещё можно взять пользу.

Ага. Сам только что едва шкуру спас – и сразу вспомнил, что выбрасывать полезное рано. Я удержался, чтобы не подмигнуть Павлику.

Молча слушал и опустил взгляд на свои руки. Тонкие, подростковые. На костяшках мелкие ссадины. Под ногтями чернильная грязь. Рукава дешёвой рубахи вытерты на локтях. Жилет сидел дурно, будто перешит с чужого плеча. Башмаки хорошо так поношенные, на одном вместо шнура тесемка, подошва на левом уже отходила.

В тёмном стекле шкафа мелькнуло отражение – долговязый бледный мальчишка, лет семнадцати, не больше.

Аркашка Голенев. Письмоводитель при конторе. Сирота.

Память кольнула и на этот раз дала больше. Отец умер, оставив долю в деле и деньги, которые до моего совершеннолетия числились за мною, но ходили не в моих руках. По закону распоряжаться ими я ещё не мог. Мною и моим добром ведал опекун. Тем самым опекуном и был Сергей Аполлонович.

Расклад вырисовывался занятный.

Минуту назад моё имя поднимало на ноги судей и прокуроров. Здесь меня звали Аркашкой, как дворового мальца, которому можно бросить бумажку в лоб и велеть ловить корзиной.

Но вычленил я другое – по здешнему закону я и вправду ещё числился чьим-то подопечным добром. С неплохим капиталом за спиной… некогда неплохим. Эта троица, похоже, успешно сливала всё нажитое непосильным трудом моего отца в унитаз.

Вот почему меня держали здесь. Даже не из жалости. Чтобы мальчик был на глазах, а его будущее – под рукой. Кормили меня, одевали кое-как, учили работе и каждый день напоминали, сколько я им должен за то, что они не дали мне пойти по миру с моим же собственным капиталом.

Раньше меня ещё терпели под рукой. Теперь, выходит, готовы были и за забор выкинуть. Полезное уточнение.

Что ж.

Хватит.

Я уже понял главное. Я в прошлом, в Российской империи, где-то под самый конец девятнадцатого века, судя по портрету Александра III на стене. Я никто. За мной нет имени, положения и силы. Есть только голова, ремесло и несколько минут форы, пока они не догадались, что мальчик у корзины кончился.

Этого достаточно.

Говорить пока следовало меньше, чем слушать. Сначала следовало понять людей. Сергей Аполлонович – хозяин, присяжный поверенный и бывший компаньон моего отца, державший меня здесь только потому, что по закону положено. Павел Ефимыч – помощник, тщеславный, быстрый, вороватый до чужих мыслей. Где-то рядом есть ещё Александр Сергеевич, на которого уже успели скинуть вину.

Первой задачей я видел осмотреть тело до конца, вытрясти из памяти Аркашки всё, что может пригодиться, выяснить год, город, круг дел и причину, по которой мальчишка жил здесь в таком виде. И больше не отдавать мысль в чужие руки.

Я наклонился, поднял с пола рассыпанные листы, сложил их в ровную стопку и положил на край стола. Потом поднял глаза на Павла Ефимыча. Он уже отвёл взгляд, словно ничего не случилось. Понял, подлец, что я понял.

Ладно.

Первый ход ты стянул. Дальше придётся платить.

Дверь за Сергеем Аполлоновичем закрылась тихо, только ручка сухо щёлкнула. Павел Ефимыч постоял, прислушался к шагам в коридоре, потом медленно повернулся ко мне. Лицо он уже собрал, только правое веко ещё дёргалось. У людей, которых только что ткнули мордой в их собственную оплошность, часто остаётся такая мелкая судорога. Пусть привыкает.

Он подошёл близко, так, что я уловил запах его помады для волос и слабую кислинку винного перегара, спрятанного за мятной пастилкой.

– Ну-с? – спросил он тихо. – Кто тебя научил?