Текст книги "АдвокатЪ (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

– Заберу, – сказал я. – Но не сегодня. Потерпите его еще пару дней, ладно?

Миллер поджал губы и принялся за мой сюртук. А я устроился на подоконнике, прикидывая, куда могу спрятать шумную птицу.

В этот момент в стекло снаружи постучали. Я оглянулся и увидел прилипшее с той стороны к стеклу лицо Федьки. Он призывно махал мне руками, а за его спиной маячила троица его приятелей.

Я вышел наружу.

– Я же говорил – это он сидит! – запыхавшимся голосом завопил чуть не на всю улицу Гришка Щур.

– А мы все сделали, чего до утра-то ждать?

– А я шпиона поймал, честно-честно!

– Уже готовы докладывать? – спросил я, прерывая галдеж.

– Так все же просто было, чего там долго-то возиться? – насупился Витька Куница.

– Тогда давайте по очереди, – сказал я и ткнул в Гришку.

– Значицца, от конторы нужно дойти до Базарной площади, потом по Базарной улице до Ильинки, проще простого, – сказал он. – Но ежели нужно дворами, то от конторы надыть пойти не вперед, а назад, там возле свечной лавки будет проход замусоренный, но пролезть можно. И задами, задами до самых пристаней, а потом наверх, там деревянная лесенка будет шаткая… А ежели охота затихариться тута, то вооонт там сарайка старая есть, на нее с заду можно забраться, только тута городовой ходит, может согнать, ежели заметит.

– Дай я скажу, дай я скажу! – запрыгал от нетерпения Сенька Рябой. – Я видел, как в лавку зашел мужик в черном пальто, воротником лицо прикрывал. Я сразу за ним пошел, а он куда мне надо – на пристань шасть! И главное, на лодке потом на середину реки выплыл с другим фанфароном, толстый такой, с бородой лопатой и шапке высокой… А там кричат: «Городовой! Городовой!» Народ сбежался, а еще…

– И сколько из этого ты выдумал? – прервал я его поток сознания. И посмотрел на Федьку. Тот шмыгнул носом.

– Ничего я не выдумывал! – запальчиво выкрикнул Сенька. И рябое лицо его покраснело. – Ну малек приврал, чтобы интереснее было!

– Теперь ты, – я кивнул Витьке Кунице.

Тот довольно толково изложил путь до знакомой мне аптеки, добавив к моей копилке знаний о городе пару проходных дворов.

– Про птицу, про птицу расскажи! – толкнул его локтем в бок Сенька.

– А чего я буду про птицу эту рассказывать? – насупился Витька. – Задание было дорогу пройти. Я прошел, нарисовать могу.

– Нарисовать можешь – это хорошо, – сказал я и развернул чистый лист бумаги. И дал Кунице карандаш. – Давай, рисуй.

Витька держал огрызок карандаша довольно уверенно. И быстрыми штрихами вполне узнаваемо набросал карту центральных улиц города. Грубо, но более или менее верно, насколько я успел узнать.

– Вот тут, значит, все время на завалинке дед сидит, орет все время, – он ткнул карандашом, показывая место. – Токмо буквы я не знаю, написать не могу.

– А что за история с птицей? – спросил я.

– Ой, умора! – засмеялся Сенька. – Там один фанфарон другого по мордасам лупил и кричал, что он остолоп. И что от птицы нужно было избавиться, а не продавать ее! А тот, второй, визжал, как порось и кричал, что убытки одни, попугая на суп. Мол, он его из самого Петербурга привез! А тогда тот щербатый вообще…

– Да не так все было! – Витька Куница толкнул Сеньку. – Чего ты лезешь, вообще?

– Сычев, ррррасписку неси! – раздался вопль попугая из мастерской.

– Сычев, точно! – Витька хлопнул себя по лбу. – Тот фанфарон щербатый – Сычев. А лупил он приказчика, того, который у Клуба Приказчиков всегда трется.

– Что ж, мне все понятно, – кивнул я, достал из кармана монету в две копейки и монету в одну копейку. Две копейки вручил Гришке. Одну – Витьке.

– А мне? – всполошился Сенька.

– А ты не заработал ничего, – сказал я. – Сказки я и сам сочинять могу, вам платил за правду.

– А мне тогда почему одну? – возмутился Витька Куница.

– Я сначала предупреждал, что трепаться о заданиях не нужно? – спросил я.

– Так я про задание и не трепался, – насупился Витька. – А про попугая этого ты мне ничего и не задавал, а я только про него рассказывал. Федька, скажи?

– Не трепался он, – подтвердил Федька.

– Что ж, тогда справедливо, – я кивнул и добавил к гонорару Куницы еще одну монету в две копейки. – Вторая копейка за художественный талант.

– Это нечесно! Я же тоже бегал! – обиженно заныл Сенька.

– Тебе же сказали, что надо! – вместо меня осадил его Федька. – Нечего было выдумывать, сделал бы, как надо, монету бы получил!

– Должооооок! – заголосил из мастерской Прока.

– Этого бы попугая да Павлу подсунуть, а? – засмеялся Федька. – Они бы отлично дуэтом пели, у Павла такой же противный голос, когда он орет! Скажи, а?

– Подумаем, – усмехнулся я.

Птица стала еще интереснее, раз этот загадочный Сычев хотел от нее избавиться.

Я наказал парням приходить завтра утром, а сам вернулся в мастерскую.

И пока ждал, набросал заметки о своих потенциальных агентах.

'Гришка Щур – прямой исполнитель, толковый, но звезд с неба не хватает. Четко выполняет инструкции.

Сенька Рябой – фантазер, вздорный и обидчивый. Нужно еще воспитывать. Приручу, будет ценным кадром, фантазеры – товар редкий.

Витька Куница – умный, въедливый, умеет рисовать. Готов защищать свои права.

Федька – толковый, имеет кое-какое влияние, амбициозный, но влияния пока что маловато. Помочь набрать набрать вес'.

Потом я снова посмотрел на занавешенную клетку. Ох и непростой ты попугай, Прока!

Записал слова, которые повторяла птица.

'Прока.

Должок.

Расписку давай.

Сычев, неси!

В оборот.

Сычев требовал от приказчика избавиться от птицы. Но тот птицу продал.

Клуб Приказчиков'.

– Все готово, молодой человек, – негромко окликнул меня Миллер. – Извольте примерить.

Я надел свой сюртук и повернулся к большому ростовому зеркалу.

– Однако, – невольно я удивленно покачал головой. Все-таки этот Миллер настоящий профи. После его вмешательства мой сюртук выглядел совершенно иначе. Он не стал новее или менее пошарпанным. Но сидел совершенно иначе. Плечи больше не свисали, ворот лежал ровно, отвороты на рукавах, которые старьевщик перелицевал, были отглажены и подшиты ровно. И даже прореха на спине была заштопана таким хитрым способом, что ее было вовсе даже не заметно. Я проверил карман. С ним тоже все было в порядке, как мне и было нужно. Миллер укрепил подклад и сделал незаметную застежку из петли и крохотной пуговицы.

Я повернулся к портному.

– Вы же не будете против, если мы оформим наше с вами «услуга за услугу» в бумажном виде?

– Что вы имеете в виду? – нахмурился Миллер.

– Мы подпишем документ что вы оказали мне услугу подгонки сюртука в обмен на консультацию по юридическому вопросу, – объяснил я.

– Что ж, извольте, – Миллер пожал плечами. По его лицу было видно, что ему подобные бумаги без надобности. Но я сейчас находился под надзором. И если в прошлый раз на чуть подштопанный сюртук в конторе почти не обратили внимания, то сейчас изменения были слишком очевидны.

Я быстро написал бумагу, дал ее прочесть Миллеру. Тот кивнул и поставил свою подпись.

Я вернулся в контору без четверти три, задержался дольше, чем планировал.

Хорошая новость была в том, что Сергей Аполлонович еще не вернулся.

Плохая новость – Павел уже был на месте. Причем довольно давно, чуть ли не с полудня. Он стоял за конторкой Сергея Аполлоновича и активно жестикулировал, будто толкает какую-то эмоциональную речь.

На звякнувший колокольчик он повернулся и встретился со мной глазами. Тут же отскочил от рабочего места начальника, на щеках выступили красные пятна – он понял, что я видел, как он кривляется.

Но долго стыдится наш Павел не привык, поэтому сразу перешел в наступление.

– И где тебя носило? – раздраженно бросил он, усаживаясь за стол. – Опять на свиданку бегал?

Глава 15

Я молча прошел мимо него и устроился на своем месте. Павел пристально разглядывал мой сюртук. Лицо его с каждым моим шагом делалось все злее.

– Это тебе твоя зазноба что ли сюртук поправила? – подозрительно спросил он. – Как-то слишком уж хорошо… Деньги откуда?

– Услуга за услугу, – отозвался я.

– Смотрю, ты уже частную практику завел? – Павел вскочил и навис надо мной. – Что еще за услуга⁈ Именем Сергея Аполлоновича прикрывался⁈ Отвечай!

– Контору не упоминал, – ответил я. – Помог портному получить деньги с клиента.

Я выложил на стол бумагу, подписанную Миллером. Ее я предусмотрительно не прятал во внутренний карман, чтобы при Павле его не светить. Павел хотел схватить расписку, но я не выпустил ее из рук.

Он склонился ниже. Перечитал несколько раз. Громко засопел прямо у меня над ухом.

– Ой, смотри Аркашка! – фыркнул он, отпрянув. – Не доведут тебя до добра твои выкрутасы! Консультации он дает, смотрите-ка! Ты в университете что ли учился, консультации давать? Аттестат зрелости-то у тебя хоть есть?

Я промолчал, но в голове тут же тренькнул звоночек. Верно, аттестат зрелости! Аркашка дворянин, к тому же обеспеченный. Он должен был где-то получать образование. Насколько я помню систему этих времен, для полноценной адвокатской практики мне понадобится диплом университета. Верный пропуск в который – аттестат зрелости. Есть ли он у меня? Судя по глумливому выражению на лице Павла, с ним у меня какие-то проблемы…

– Что задумался? – Павел толкнул меня в плечо. – Правда глаза колет?

Он захохотал.

– Давно мы что-то с тобой не играли, – зло ощерился он и потянулся за мусорной корзиной. – Загордился, да? Стал забывать единственное дело, к которому пригоден?

Надо же, опять он за корзину схватился. Видать, мое послание в «личном-публичном» дневнике доставлено по адресу.

– Вы что-то нервный сегодня, Павел Ефимович, – с ледяным спокойствием ответил я. – Все еще не приняли вашу жалобу? Может с формулировками помочь?

Павел побледнел, губы его скривились от бешенства. Судя по всему, я попал не в бровь, а в глаз. Выражение его лица стало таким, будто он меня сейчас ударит.

Но я продолжал спокойно смотреть в его глаза.

Свободная рука Павла сжалась в кулак и затряслась.

В этот момент на двери звякнул колокольчик, и в контору быстрыми шагами вошел Александр Сергеевич. Посмотрел на Павла, на меня, нахмурился, прошел на свое место и положил перед собой папку.

– Аркадий, ты мне нужен, подойди, – сухо сказал он.

Павел нехотя разжал кулак, швырнул на пол корзину и отошел.

– Ну ничего, Аркашка, я все доложу о твоих выкрутасах Сергею Аполлоновичу, – сквозь зубы процедил он. – И про шпану твою малолетнюю, и про «консультации», и про сюртук…

Я сделал вид, что не услышал, поднялся и подошел к Александру Сергеевичу.

– Задание для тебя, Аркадий, – сказал Александр Сергеевич. – По нашему делу один свидетель остался неопрошенным.

– Пономарь? – спросил я.

– Пономарь, – кивнул Александр Сергеевич. – Сходишь в приход и тщательным образом его опросишь.

– Понял, – кивнул я и с готовностью шагнул к двери.

– Постой, не спеши! – придержал меня Александр Сергеич. – Только никаких твоих въедливых вопросиков! Нам не надо знать его мнение, пространный рассказ тоже недосуг выслушивать. В споры о богословии не вступай, ясно? Тебе нужно узнать только время и порядок. Понял?

– Понял, – кивнул я.

– Повтори, что понял! – потребовал Александр. Причем, кажется, скорее для Павла, чем для меня.

– Нам нужно узнать, в какое время порядок богословских действий возле Ведерникова перестал быть порядком для человека в памяти превратился в порядок при умирающем без сознания, – сказал я.

– Ступай, – кивнул Александр Сергеевич.

Я вышел из конторы. Уже в прихожей услышал слова Александра Сергеевича.

– Павел Ефимович, нехорошо это – срываться на мальчишке…

И раздраженный ответ Павла:

– Никто и не срывается! А вы суете свой длинный нос не в свое дело…

Слушать их перепалку дальше я не стал, вышел на улицу и двинулся к приходу. В послеобеденное время улицы городка были пустынными, да и погода была не очень прогулочная – пасмурно, пронзительный ветер, того и гляди дождь со снегом опять пойдет. Отчаянно мерзнуть я к этому времени уже перестал, видимо сказалось то, что я не стеснялся завтракать, обедать и ужинать. А Пелагея, увлекшись своими матримониальными планами на Таську и меня, еды не жалела. И молодой организм Аркашки довольно шустро «распрямился» и адаптировался.

Я уже привычным образом обходил и перескакивал лужи. И пока шел, прокручивал в голове обстоятельства нашего дела.

Доктор Лебедев записал «ловит мух», жар и путаную речь, выписал лекарства. Потом был повторный вызов, на котором он удвоил дозу. В книге аптекаря это записано. Батюшка отвечал уклончиво, но просветил нас о порядке действий у постели беспамятного умирающего. Теперь надо у пономаря выяснить, в какой момент этот порядок наступил.

Нужный мне дом находился совсем рядом с приходом, но пришлось чуток поплутать в узких переулках. Строение было бедненькое – низкая избушка с крохотными окнами. Я приоткрыл калитку из потемневших от времени досок. Во тесном дворике пожилая женщина в простом сером платье и фартуке развешивала постиранные вещи на натянутую веревку.

И что-то бормотала себе под нос.

Я прислушался.

– Копоть эта опять, – бурчала она. – Пятна от воска эти, будь они неладны. Как с ночи придет, так всю одежу хошь на помойку выбрасывай… Трешь ее трешь, а она все одно не оттирается…

– Это после Ведерникова такое? – спросил я.

– Так Ведерников уж неделю как преставился, – не задумываясь, отозвалась женщина. – Я тогда измордовалась вся, пока одежу отстирывала. Вчерась вот Ипполитов преставился, а мой снова до утра читал, весь в копоти да пятнах вернулся. Будто в шахте робил, а не псалтырь читал…

– А пономарь дома сейчас? – уточнил я.

– Дома, дома, где ж ему еще быть? – не меняя тона, ответила женщина. На меня она даже не смотрела. – Проснулся и щи хлебает. Что ж вы все к нему шастаете-то сегодня?

Я хотел спросить, что значит ее «вы все», но ответ появился сам собой. Из низкой двери, пригнув голову, выскочил… Сычев.

Увидел меня, расплылся в мерзкой улыбочке.

– А, молодой барин, – сказал он и по-шутовски приподнял шляпу. – По мертвым теперь вздумали ходить?

– А что, пономарь разве преставился? – спросил я.

– Нет-нет, что вы, – он ощерился, демонстрируя щербину в зубах. – Жив-здоров и рад гостям, если вы понимаете, о чем я…

И прошел мимо меня к калитке. Я проводил его взглядом и усмехнулся, вспомнив характеристику Федьки «отклячив зад все время ходит». Надо же, как метко.

Хотя на самом деле веселиться было не с чего, конечно. Что Сычеву нужно у пономаря?

Я тоже пригнулся, чтобы не задеть головой низкий дверной проем.

В комнате пахло кислыми щами, церковными свечами и немытым телом. Небольшая комната служила хозяину и спальней, и столовой, и мастерской. На низком подоконнике царил рабочий беспорядок из жестяных форм для отливки свечей, свечных огарков и круглых «плюшек» воска. Низкий табурет у подоконника валялся на боку.

Сухощавый сутулый мужик сидел на лавке, довольно далеко от стола. И от миски с недоеденными щами. Сначала он мне показался древним стариком, но дело было скорее в освещении, которое подчеркнуло глубокие тревожные складки на его лице, и в всклокоченной бороде. А еще он был напуган. Очень напуган. Взгляд блуждающий, костлявые пальцы беспорядочно мнут вышитый рушник. Сутулые худые плечи вздрогнули, когда я вошел. Будто он испугался, что вернулся прежний визитер. А когда увидел меня, мелко заморгал, будто не понимая, что происходит.

– Добрый день, – сказал я. – Меня зовут Аркадий Голенев, я занимаюсь делом вдовы Ведерниковой. Мы можем поговорить?

– Ась? Да-да, поговорить… Поговорить можем, отчего не поговорить? – быстро закивал он.

– В котором часу вас оставили читать у Ивана Трофимовича Ведерникова? – с места в карьер спросил я.

– В котором часу, говорите? Дак такое разве упомнишь, это когда было уже…

– Свечи для чтения в котором часу брали? – спросил я.

– Может брал свечи, может нет, не помню уже… – монотонно проговорил пономарь. Руки его продолжали мять рушник. На меня он не смотрел.

– Сколько времени вы провели в доме Ведерникова? – спросил я.

– Да кто ж его считает, время это, – вздохнул пономарь и затравленно посмотрел на меня. – Давно уж было-то, как я все это упомню?

Я покачал головой. Дело было явно не в провалах в памяти. На лице читалось скорее выученное беспамятство слабовольного человека. Уж не с визитом ли Сычева это его состояние связано?

Что ж, информацию можно получить и другим путем.

Я огляделся, в поисках нужного мне предмета. А именно – журнала учета или чего-то подобного. Ага, кажется вот оно… Слева стоял грубо сколоченный сундук, на нем – стопка потертых и закапанных воском книг. Часослов, Псалтырь, Требник… Все это рабочие инструменты пономаря. И толстая тетрадь, прошитая крученым шнуром, концы которого припечатаны сургучной печатью. Хороший знак. Значит страницы не изымали… На картонной обложке тетради крупными печатными буквами написано «Свечная книга».

– Вы не возражаете, если я посмотрю? – спросил я.

Пономарь молча отвел взгляд и принялся быстро креститься.

Я листнул загуршавшие страницы. Четкая линовка страниц, разборчивый, хоть и грубоватый почерк. Датировка, от кого и за что поступило, приход, расход…

Так, вот двенадцатое марта.

«За ночное чтение Псалтири по усопшем рабе Божием Иоанне: От вдовы Прасковьи Ведерниковой за 5 свечей восковых больших да за 2 свечи к аналою», восемьдесят пять копеек.

«Пономарю Симеону за труды нощные», пятьдесят копеек.

«За уголь и ладан кадильный», двадцать копеек.

«Вот и ответ на мои вопросы», – подумал я, закрывая книгу. Бумага дала мне ответ гораздо четче, чем перепуганный пономарь. Я достал из кармана папку, взял чистый лист бумаги и карандаш. Переписал дословно все записи, касающися Ведерникова. «Хорошо бы снять заверенную копию с нотариальным подтверждением целостности печати», – подумал я. Сычев уже один раз приходил к пономарю, дорогу знает. Но книгу не тронул. Однако нет гарантии, что он не вернется и не внесет соответствующие правки… Я еще раз пролистал страницы.

Незаметно вырвать страницу не получится – страницы четко разлинованы по датам, и если одна исчезнет, для суда это будет настоящей красной тряпкой.

Но могут взломать сургуч и переписать…

Я посмотрел на пономаря.

– Кто опечатывает свечную книгу? – спросил я.

– Благочинный отец Иоанн, – продолжая креститься, ответил пономарь. – Батюшка Собора Успенского…

Я внимательно вгляделся в мелкие буквы на листке бумаги, заклеивающей шнур.

'Сия книга, выданная из Консистории для записи прихода и расхода свечного сбора Всехсвятской кладбищенской церкви града Заволжск, содержит в себе пятьдесят (50) пронумерованных и прошнурованных листов, каковые и утверждаются подписью и приложением казенной печати.

Благочинный 1-го округа заволжского уезда, Протоиерей Иоанн Успенский.

Октября 1-го дня, 1887 года.'

А вот это было отличная новость! Нотариальную копию с книги снять нельзя, но вот эксперт для проверки целостности книги имеется.

Я тщательно переписал текст с этого листа тоже. Снова посмотрел на пономаря.

Вид у него был очень печальный.

– Прошу прощения за беспокойство, – сказал я, испытав укол мимолетной жалости к этому человеку.

Я вышел из калитки и нос к носу столкнулся с Сычевым. Он стоял, привалившись к забору, и шагнул ко мне, как только увидел.

– Молодому барину давно бы пора знать, что мертвые не любят, когда живые их покой тревожат, – с усмешкой сказал он. – Иные живые после таких тревог болеют, так-то…

– Значит иным живым надо меньше ходить к пономарям передо мной, – усмехнулся я в ответ.

Сычев шутовским жестом приподнял шляпу. Ощерился, развернулся и направился прочь. Я проводил его взглядом, а когда он скрылся, аккуратно встал за углом, чтобы он не заметил меня, если оглянется, и проследил еще некоторое время. Сычев шел неспешно, вихляющей манерной походкой. Приостановился, приподнял шляпу перед прохожим. Как бы невзначай бросил взгляд по сторонам. Ускорился, почти добежав до перекрестка, остановился на углу, присел, сделал вид, будто стирает грязь с обуви. Приемчики, конечно, простые, но Сычев делал их так привычно, будто проверять наличие слежки у него «вшито под кожу».

Не простой ты посыльный, Сычев. Ох, непростой… Плохо скрытой угрозы Сычева я не испугался. Не он первый, не он последний, кто бросается многозначительными фразами в мой адрес. Но выяснить подробности об этом человеке, несомненно, имеет смысл.

Когда я вернулся в контору, то застал там только Александра Сергеевича. Он все еще сидел на своем месте, разложив перед собой бумаги.

– А, Аркадой, – он бросил на меня короткий взгляд. – Что удалось узнать?

Я присел за стол рядом с ним и четко изложил подробности своего визита. Не упустив ни единой детали. И про ворчливую женщину, отстирывавшую пятна воска и копоти, и Сычева, который нанес пономарю визит до меня. И самого пономаря, у которого отбило память. Процитировал запись в «свечной книге» до копейки.

– Что ж, похоже, эта запись подтверждает порядок отпевания человека в беспамятстве, – задумчиво проговорил Александр Сергеич, записывая новые данные в свои документы.

На лестнице раздались громкие шаги Павла. Он спускался со второго этажа, не скрываясь. И даже напевал под нос что-то веселое. За время моего отсутствия его настроение явно скакнуло вверх.

– А, вот и ты Аркашка! – радостно ухмыльнулся он, едва войдя в контору. – Как ты кстати вернулся, ты же теперь занятой человек, Сергей Аполлонович сетовал, что тебя не враз и поймаешь!

– Вы же знаете, по какому делу я отлучался, – я пожал плечами.

– А про дела свои ты Сергею Аполлоновичу доложишь, – Павел снова радостно оскалился. – А то у него к тебе много вопросов накопилось. Очень много вопросов…

Он многозначительно подмигнул и жестом указал мне наверх.

– Сергей Аполлонович вызывает меня к себе в кабинет? – спросил я.

– Ох вызывает, Аркашка! – лицо Павла лучилось самодовольством. – Прямо жаждет видеть, как ты свою возлюбленную!

Лицо Александра Сергеевича закаменело. Перо в руке дрогнуло.

– Спасибо, что сообщили, Павел Ефимович, – подчеркнуто вежливо, словно обращаясь к прислуге, сказал я и еле сдержался, чтобы не отвесить шутовской поклон. «Это я на Сычева с его ужимками насмотрелся», – подумал я, проходя мимо Павла. Улыбаться он перестал,

Собственно, я не ставил себе цель как-то специально его задирать. Просто люди, вроде него, от безнаказанности наглеют. И если не поставить их на место, так и будут продолжать себя вести.

В кабинете Сергея Аполлоновича с прошлого визита ничего не изменилось. Разве что плотные шторы были задернуты, а в канделябре ярко горели свечи. Хозяин кабинета восседал за столом, перед ним на подносе стояла фарфоровая чайная пара и блюдце с песочным печеньем.

– Вот и вы, Аркадий Ильич, – прохладно констатировал Сергей Аполлонович и сделал глоток чая из чашки. – Не изволите доложить, как у нас обстоят дела с вдовой купца Ведерникова?

– Извольте, Сергей Аполлонович, – кивнул я и принялся четко излагать все имеющиеся свидетельства и бумаги. – Мы подали исковое прошение об аннулировании дарственной расписки в пользу купца Кузнецова на основании статьи 1017, десятого тома первой части Свода Законов Гражданских, поскольку в день подписания Иван Трофимович Ведерников находился в спутанном состоянии сознания и беспамятстве. О чем свидетельствуют следующие вещи…

Я последовательно перечислил и записи доктора, и журнал из аптеки, и консультацию батюшки о протоколе отпечания человека без полноценной исповеди, и уклончивые свидетельства пономаря, которые «свечная книга» сделала вполне точными. Не забыл уточнить более позднюю выписку доктора. На бумаге, партия которой появилась уже после смерти Ведерникова. Упомянул Сычева, который принес выписку вместо доктора. И людей Кузнецова, которые заранее присвоили себе содержимое склада, и бумагу городового, в которой это записано.

Я излагал, разумеется, только обстоятельства дела Ведерниковой. Никак не касаясь своих записей по доходу Голенева, услышанных разговоров Сергея Аполлоновича, моих отношений с мальчишками, портным Миллером и Егором Савельевичем. И разумеется я не стал с ним делиться своими догадками о том, что дело Ведерниковой и мое собственное как-то связаны.

Сергей Аполлонович слушал меня, прихлебывая чай. Лицо его становилось с каждым моим словом все более хмурым.

– Что-то мне подсказывает, Аркадий Ильич, что вы знаете больше, чем кладете на общий стол, – сказал он, когда я закончил доклад.

– Все это содержится в папке у Александра Сергеевича, – сказал я.

– Очень складно вещаете, Аркадий Ильич, – Сергей Аполлонович прищурился. – И очень ловко обходите те места, где вы сами себе интересны.

Сергей Аполлонович поставил чашку и принялся сверлить взглядом мое лицо. Павел явно доложил ему и результаты своей слежки, и свои подозрения. И Сергей Аполлонович заподозрил, что я начал вести свое собственное расследование. Но «заподозрил» это еще не доказательство. Вот и вызвал меня «на ковер», чтобы вывести на чистую воду снисходительным доминированием.

Впрочем, я и не собирался скрывать свой интерес.

– Кстати, о том месте, где я сам себе интересен, – сказал я. – Мне нужна выписка по доходам с моего имущества.

– Да как ты смеешь, мальчишка! – сорвался Сергей Аполлонович, но быстро овладел собой. – До вашего совершеннолетия, Аркадий Ильич, ваше имущество находится под моим присмотром. И вам незачем лезть в хозяйственные дела, вы все равно ничего в них не поймете.

– Но после совершеннолетия мне придется вступить во владение и управлять им, – ответил я. – К этому моменту я бы хотел разбираться в вопросе, а не ухнуть в него вслепую.

– Это мне решать, когда нужный момент настанет! – резко ответил Сергей Аполлонович. – По закону я твой опекун, твой отец не просто так оставил тебя под моим присмотром. Не терпится капиталы свои заполучить?

– Капитал я и не прошу, – сказал я. – И карманных денег тоже. Всего лишь ознакомиться с ведомостями доходов и расходов по моему имуществу. Или мой отец наказал их от меня скрывать?

Сергей Аполлонович сжал губы в ниточку. А пальцы его сжались на тонкой фарфоровой ручке чашки так, что я начал опасаться, что она рассыплется в крошку.

– Вы все получите в положенное время, – резко бросил он.

– Спасибо, – сказал я и остался стоять на том же месте, изучая выражение лица Сергея Аполлоновича. Оно выражало целую гамму чувств – досаду, злость, нетерпение. Что именно вы скрываете, Сергей Аполлонович? Неужели вами движет банальная жажда наживы? И ради нее вы готовы рисковать своей репутацией и карьерой?

– Ты еще здесь? – отрывисто проговорил он. – Наша беседа окончена, ступай!

Я вернулся в контору. Павла уже не было, рабочий день подошел к концу, а он не любил оставаться в конторе дольше положенного срока. Александр Сергеевич все еще был на месте. Сидел на своем стуле и нервно барабанил пальцами по столу.

– Что сказал Сергей Аполлонович? – быстро спросил он, поднимаясь мне навстречу.

– Спрашивал, как движется дело Ведерниковой, – ответил я.

– Ругал опять? – сочувственно покачал головой Александр Сергеич.

– Можно и так сказать, – усмехнулся я. – Но если выиграем дело, то это будет неважно. Давайте работать! Составим полную таблицу последнего дня Ивана Трофимовича, чтобы понять, какие слабые места нам еще нужно прикрыть.

Я взял лист бумаги, расчертил его по часам и последовательно внес в него все данные, которые у нас были.

Первый визит доктора Лебедева, состояние больного, первый отпуск лекарств, кто забирал заказ, появление людей Кузнецова, второй вызов доктора, срочный удвоенный отпуск лекарств, когда пришел батюшка, когда пришел пономарь. Когда появилась расписка.

– Многовато слабых мест осталось, – покачал головой Александр Сергеевич. – С поздней выпиской Лебедева нашу защиту могут и разбить…

– Это не слабые места, Александр Сергеевич, – я покачал головой. – Это наш с вами план работы.

– Так-то оно так, – вздохнул он. – Однако мы опросили всех причастных…

– Всех, да не всех, – ответил я, покачивая в руках перо. – До суда время у нас еще есть, Александр Сергеевич.

– Что ты задумал? – прищурился он.

– Дайте мне еще один день, – сказал я.

В голове появились идеи, в какие места следует посмотреть внимательнее. И для этого потребуется работа моей команды.

– Александр Сергеевич, можете ссудить мне немного мелких монет? – сказал я. – Это не на сладости, это нужно для работы.

Александр Сергеевич внимательно посмотрел на меня, покачал головой и полез в карман.

– Только не вляпайся в неприятности, – предостерег он, высыпая мне в ладонь горсть медной мелочи.

– Обещаю не вляпаться, – серьезно сказал я.

Вернулся к себе в комнату, запалил свечу, разложил бумаги. По горячим следам записал всю хронологическую таблицу.

Выписал вопросы, мысленно уже формулируя задачи для федькиных пацанов. Перо замерло в сантиметре от бумаги.

Я снова выложил рядом с записями по делу Ведерниковой записи по своему делу.

Меня не оставляло чувство, что исходят оба этих процесса из одного источника, хотя на первый взгляд ничего общего, кроме и тут, и там всплывающей фамилии Сычева в них нет.

Но вот сама схема…

Больной Ведерников, слабая позиция, расписка, потом целая система поздних «подпорок» превращающих абсурдную дарственную в пользу компаньона в свершившийся факт. И Сычев. Который то выписку от Лебедева принесет, то пономаря навещает в очень подходящее время.

И мое дело. Малолетний наследник, закрытые доходы, то и дело всплывающий Сычев. Мутный компаньон-опекун. Значит ли это, что скоро тоже должна появиться какая-то «расписка»?

От автора: Новинка от Ника Перумова и Валерия Гурова.

Попаданец-микробиолог объявляет войну блокадному Голоду: у него несколько недель, чтобы спасти Ленинград и довести обречённых до Победы. Фашист будет бит.

/reader/610765