Текст книги "АдвокатЪ (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 3

Я молчал. Спешить тут было вредно. Щеголь ещё не решил, злиться ему или торговаться.

– Александр Сергеевич? – продолжил он тем же вкрадчивым голосом. – Или ты под дверями уши грел? Что слышал?

Вот же любознательный какой. Я поднял на него глаза. Голова у меня работала ясно, но вот чужой рот всё ещё жил по своим правилам. Я чувствовал, как в горле поднимается привычная для этого тела вязкость, как язык будто ищет привычную дорожку и словесные конструкции.

– Сам… смекнул, – выдавил я и сам поморщился.

Павел коротко усмехнулся и важно качнул головой, будто разговаривает с молью.

– Ты? Сам? Аркашка, ты хоть ври складно. Мне байки не нужны. Слушай сюда. Ежели хочешь остаться при конторе, будешь говорить, о чём Александр Сергеевич болтает. Что про меня хозяину носит и про дела шепчет. Ясно?

Вот оно. Даже благодарность у таких, как он, ходит кривой тропой. Только что шкуру спас, а уже решил купить себе уши подешевле. И ведь, если память прежнего тела не врёт, прежде Пашка ходил по струнке перед моим отцом. Расслабился, видать…

Я опустил взгляд на свои башмаки. Правый держался честным словом, левый скрипел при каждом шаге так, будто внутри сидел мышиный хор и упражнялся в пении.

– На улицу я поди и в этих выйти могу, Пал Ефимыч, – сказал я медовым голоском, глядя вниз. – Только в таких башмаках за людьми не набегаешься. Скрипят, заразы, выдадут с потрохами. Александр Сергеевич поди через полкоридора услышит.

Ну вот. Хоть этот чужой язык начал слушаться.

Павлик пару секунд смотрел на меня, потом до него дошло. Щёки у него залились тонкими красными пятнами.

– Ах ты ж мелкая дрянь, – сказал он почти с уважением. – Ладно. Будут тебе сапоги. Только язык держи за зубами.

Я кивнул. Обещать тут ничего не требовалось. Он сам уже всё решил: купил услугу, которой не получит. А я что, с ним спорить буду?

Павел Ефимыч ткнул пальцем в груду бумаг на столе.

– Садись и разбирай, что к жалобе можно приложить. Раз такой догадливый выискался, руки пусть тоже пользу приносят. Только смотри, Аркашка, ещё один фокус мне нынче не устрой. У меня и так день недобрый вышел.

Он дёрнул стул, сел, подтянул к себе выписки по проигранному делу, но читать не начал. Сидел, стучал ногтем по столешнице и думал уже не о бумагах, а о том, как вывернуть своё падение в пристойный вид.

В приёмной скрипнула половица. Потом ещё одна. Павел раздражённо поднял голову, и в дверях показалась женщина.

– Разрешите…

Она остановилась у порога, замялась. На ней было чёрное платье, старое, почищенное, аккуратно подштопанное на обшлагах. Тёмный платок стягивал волосы. В руках она держала свёрток бумаг, перевязанный выцветшей лентой. Лицо у женщины было бледное, осунувшееся, с серым оттенком, выдававшим с головой, что она уже несколько ночей не спит и живёт на одном усилии воли.

– Милостивые государи… – начала она и запнулась, растерянно переводя взгляд с Павла на меня и обратно.

– Чего вам, сударыня? – спросил он с показной вежливостью. – Вам же вчера всё сказали!

Женщина нерешительно сделала шаг внутрь.

– Да, сударь, я вчера приходила. Мне сказали сегодня. По делу мужа моего, Ивана Трофимовича Ведерникова. Бумаги я принесла, чтобы не со слов говорить. Мне говорили, господин поверенный, может, взглянет, если бумаги будут.

Павел Ефимыч протянул руку без всякого желания.

– Давайте сюда. Сергея Аполлоновича нет, я сам посмотрю.

Женщина подошла и подала свёрток обеими руками, словно отдавая последнее, что осталось. Павлик деловито развязал ленту, разложил верхние листы на столе и стал смотреть. Я сразу понял, что в суть он вошёл с первой страницы, хотя явно читал между строк.

– Муж мой три дня как преставился, – сказала женщина, видя, что Павел молчит. – Лавка у нас бакалейная была, на Ильинке, в нижнем ряду. Иван Трофимович сам держал, с компаньоном своим, Кузнецовым. А теперь этот Кузнецов говорит, будто муж ему лавку с товаром уступил в счёт долга. Расписку показывает. Бумагу показывает. Приказчика своего привёл. И всё ему верят.

Павел перевернул лист, глянул на подпись, потом на запись в книге.

– Дальше, – бросил он, хотя слушал с явным безразличием.

– Сегодня с заднего двора уже людей присылали, – продолжила вдова, и голос у неё заметно дрогнул, но она удержала его. – В кладовую лезли. Говорят, к вечеру часть товара увезут, чтоб не пропало. А завтра с приставом придут на опись. У меня двое детей малых. Мальчик десятый год, девочка седьмой. Нас оттуда выставят, сударь.

Павел брезгливо развернул ещё один лист.

– И что вы хотите от конторы?

Женщина сглотнула.

– Чтоб защиту мне дали. Чтоб остановили это. Бумага у них говорит, будто Иван Трофимович сам всё им отписал. А я вам говорю, сударь, он в тот день уже ложку в руке не держал. Он с позапрошлого вечера лежал в горячке. Людей путал. Доктора мы ему звали. Батюшку звали. Из аптеки лекарство носили… – она тяжело вздохнула. – Какой там долг переписывать, он имени своего толком выговорить не мог.

Я, в отличие от Павлика, внимательно слушал вдову. И сразу понял, куда смотреть. Спорить с распиской на столе было поздно. Бить надо было в тот день, когда её будто бы подписали. Ежели Ведерников тогда уже не понимал, что ему суют под руку, всё остальное начинало шататься.

Павел Ефимыч меж тем уже сложил для себя полный расклад. Я видел это по тому, как он перестал листать и стал слегка поджимать губу. Всё. Приговор он вынес. В его глазах перед ним сидела вдова без денег, с делом против купца с именем, с распиской, с книгой и свидетелями, да ещё накануне описи. Для конторского карьериста такой посетитель хуже холеры.

– Сударыня, – мягко сказал он, возвращая верхний лист на стопку бумаг, – против расписки, торговой книги и живого свидетеля вдовьим словом в палату не ходят. Тем паче против господина Кузнецова. Человек он известный, с весом. А с чем вы пришли? С горем своим? Горю я верю, а суду надобно другое.

– Так вы скажите, где у них ложь, – ответила вдова быстро, будто только этого и ждала. – Вы ж по таким делам учёные люди. Я за тем и пришла.

– Ложь я, может, и чую, – сказал Павлик, нехотя поднимая глаза. – Только суду чуять мало, ему до моего чуяния дела нет. Ему подавай, чем ударить. А у вас что? Муж умер. Компаньон расписку показывает. Приказчик подтверждает, и книга с сим сходится. Завтра опись. Вы пришли, когда тесто уже в печи, так сказать. Я, конечно, разные дела вытаскивал, скажу вам без ложной скромности, но, увы, дела, подобные вашему, вот так с разбегу не переворачивают.

Паршивец уже продавал себя, как большого мастера. Будто не он только что сел в лужу.

Вдова держалась, но я видел – из последних сил.

– Мне в первой конторе сказали, сперва деньги класть, – проговорила она. – Во второй и слушать не стали. Сказали: против Кузнецова без чуда не ходят. В церковь сходить посоветовали. А денег у меня вперёд нет. Я потом заплачу… из того, что отобьёте, заплачу. Лавкой стану платить, ежели лавка останется.

Вон оно что, денег у неё тоже не было. Оплата предполагалась в счёт «будущих побед».

Павел развёл руками.

– Контора не богадельня, сударыня. Я вам прямо скажу: дело дурное. Бумаги можете оставить. Когда руки дойдут, посмотрим внимательнее, конечно. Но обещать я ничего не стану.

Он произнёс последнее так, что стало ясно – ставит точку. Для Павлика на этом всё закончилось. Для вдовы тоже, если никто сейчас не двинет дело с места.

Вдова не взяла бумаги. Стояла и смотрела на Павла спокойно, устало и с едва заметным презрением, будто он только что отказался вытащить ребёнка из воды, потому что сапоги жалко мочить.

– Коли так, оставлю, – сказала вдова. – Хоть след будет, что я приходила. Моё дело правое.

Павел явно хотел отмахнуться и от неё, и от следа, и от всего, что могло потом напомнить ему об этом визите. Потому собрал бумаги в свёрток, сунул их на край стола и встал.

– Мне право некогда, сударыня. Аркашка, гляди за столом, у меня тут срочное дело образовалось!

Он схватил шляпу и вышел в соседнюю комнату, оттуда – дальше по коридору. Я слышал, как дверь в передней хлопнула сильнее, чем требовалось. Значит, ушёл. Может, за сапогами или выдохнуть на улице, подождать, пока вдова уйдёт. Мне было всё равно. Вернее, мне его отсутствие как раз было на руку. В комнате остались я, вдова и её свёрток.

Несколько секунд она стояла молча. Потом будто только теперь позволила себе выдохнуть и показать слабость. В глазах блеснули слёзы.

– И здесь так же, – прошептала вдова. – Что ж, видно, Господь велит терпеть.

Я поднялся из-за стола. Чужое тело всё ещё слушалось неохотно, но прежняя дрожь постепенно затихала. Подошёл, подтянул к себе свёрток и развязал ленту.

– Сядьте, сударыня, – сказал я. – И говорите по порядку.

Вдова посмотрела на меня настороженно. Я был для неё мальчишкой в потёртом жилете, из тех, что подают шляпу, бегают в канцелярию и портят перья. Серьёзно слушать такого человека в её положении – последняя степень нужды. Видно, до неё она уже дошла.

Женщина села на краешек стула. Я разложил бумаги. Торговая книга. Расписка. Показание приказчика. Прошение. Выписка о смерти. Ещё какая-то приписка, переписанная чужой рукой. Глаз у меня цеплял смысл быстро, но я нарочно шёл медленно. Дореволюционный почерк уже перестал резать взгляд так, как в первый миг.

– Полное имя ваше, – спросил я, вытаскивая к себе журнал входящих.

– Прасковья Андреевна Ведерникова.

– Лавка ваша где?

– На Ильинке, нижний ряд, рядом со свечной лавкой Парамонова.

– Муж когда умер?

– Двенадцатого марта, под утро.

– А бумагу эту Кузнецов когда вам показал?

– В тот же день к вечеру и показал. Сказал, мол, покойный ещё за день до смерти всё определил.

Я сделал пометки на отдельном листе и поднял глаза.

– За день до смерти он в уме был?

Вдова сцепила пальцы так, что те аж побелели.

– Какой там в уме. С вечера жаром горел. Руки ватные. Узнавал через раз. Меня ещё звал Анисьей, а то сестра его покойная. Я ему воды подношу, а он смотрит в стену. Доктор приходил дважды. Потом батюшку звали, потому что я уж думала, не дотянет до утра.

– Доктора как звали?

– Лебедев. Николай Степанович. Он на Солянке живёт, у них там табличка на воротах.

– Аптека?

– У Варгина, у Покровских ворот. Оттуда мальчишка лекарство носил. Жёлтая бутылочка была и порошки в бумажках. Я уже и не вспомню название.

– Батюшка из какого прихода?

– Из церкви Николы у Ильинских ворот. Отец Василий звать.

Я записывал коротко, быстро. Ещё пару минут назад тут лежало мёртвое дело. Теперь в нём появлялись двери. Доктор. Аптека. Священник. Люди, которые могли видеть состояние покойного не со слов вдовы и не со слов Кузнецова.

– В день, когда по дате бумагу подписывали, кто в комнате был? – уточнил я.

Она нахмурилась, вспоминая.

– Я сперва там была. Потом приказчик кузнецовский, Егорка, меня вывел. Сказал, мужчины о деле говорить станут. Я пошла за водой, потом обратно, а дверь прикрыта. Через малое время Кузнецов выходит и говорит: всё, Прасковья Андреевна, Иван Трофимович в себя пришёл, своё слово сказал, и теперь я лавку на себя приму, как было между нами условлено. Я-то думала, он проститься пришёл с муженьком, а оно вон оно как…

– Муж после того что-нибудь говорил про бумагу?

– Да где ж. Он ещё с утра совсем поплыл. Я только руку ему трогала – холодная была.

Я потянул к себе журнал, нашёл чистую строку и записал: «От Прасковьи Андреевны Ведерниковой принято прошение по спору о лавке и товаре после смерти мужа её, Ивана Трофимовича Ведерникова. Приложены: расписка, выписка из торговой книги, свидетельство, прочее». Поставил дату. Рука чужого тела сперва пошла неровно, потом выправилась. Я перевязал свёрток заново, приложил к нему клочок бумаги с короткой пометой и положил поверх журнала.Прасковья Андреевна следила за моими руками молча.

– Что вы делаете? – спросила она наконец.

– Ваше дело в ход пускаю, – ответил я.

Она смотрела на меня так, будто я заговорил по-китайски.

– А толк? Павел Ефимович же…

– Толк будет, – мягко перебил я. – Коли доктор подтвердит, в каком виде ваш муж лежал в день подписи. И батюшка. И аптека, ежели там записано, что за лекарство брали.

На слове «доктор» она подалась вперёд.

– Вы думаете, это поможет?

– Думаю, это лучше, чем слёзы лить, – сказал я. – Ежели покойный в тот день не понимал, что ему подсовывают, всё остальное ляжет уже не так криво.

Вдова долго смотрела на меня. Потом кивнула, замялась.

– Николай Степанович человек строгий, – проговорила она. – Только честный. Ежели видел, скажет. И батюшка скажет. Он Ивана Трофимовича исповедовал.

– Вот и хорошо, – сказал я. – Вы пока ступайте домой. В лавке глядите за книгами и за кладовой. Коли товар к вечеру тронут, запомните, кто вывозил и куда. Имя мальчишки аптечного помните?

– Федька, кажется. Рыжий такой. Лет двенадцать.

Я кивнул, дописал и это.

Она поднялась. Уже у двери остановилась и обернулась.

– А как вас звать?

Вопрос вышел простой, а ударил глубоко. Аркашка Голенев. Чужое имя ещё воспринималось во мне плохо, будто новый сапог на ноге. Хотя и было созвучно моему.

– Аркадий, – представился я. – Ступайте, Прасковья Андреевна. И ждите.

Глава 4

Когда дверь за ней закрылась, я ещё раз пробежал глазами запись. Теперь след уже остался. Для вдовы это могло стать спасением, для конторы – заработком, а для меня – первым настоящим входом в дело.

В коридоре раздались шаги. Ровные, быстрые. Дверь открылась, и в комнату вошёл Александр Сергеевич.

Он сперва окинул взглядом стол, разбросанные бумаги, перевёрнутый табурет, журнал, раскрытый не на том месте, где ему следовало лежать, и только потом посмотрел на меня.

– Опять Павел Ефимыч дурь срывал? – спросил он сухо.

Я пожал плечами и потянул к себе свёрток вдовы, будто просто освобождал край стола. Александр Сергеевич заметил это движение сразу, подошёл ближе и коснулся пальцем строки в журнале.

– Хм. Кто дело принял?

– Я записал, – ответил я. – Бумаги вдовы Ведерниковой. Павел Ефимыч велел оставить.

Александр открыл свёрток и быстро перебрал листы. На меня он пока не смотрел. Глаза у него шли по бумагам споро, привычно. Расписка. Выписка из книги. Показание приказчика. Свидетельство. Прошение.

– Кузнецов… – проговорил он негромко. – Вчера я этой вдове уже отказал, Аркашка. Видать, не поняла.

Я промолчал.

Он перевернул расписку, задержался на дате, потом на выписке о смерти.

– Завтра опись, – сказал он уже себе. – Денег вперёд у неё нет. У того расписка, книга, приказчик и купеческий свидетель. Дело скверное. Не знаю, на кой-чёрт Павел Ефимович велел его в ход пустить.

Тут он увидел мой листок. Взял, пробежал глазами и поднял на меня взгляд.

– Это кто писал?

– Я.

– С чего ты взялся тут умничать?

– Вдова сказала, вот я и записал, Александр Сергеич.

Он кивнул, ещё раз взглянул на мои каракули и чуть поджал губу.

– Ежели Лебедев в записной книжке отметил жар и помрачение, ход тут может быть, – сказал он. – Ежели батюшка подтвердит, ещё лучше.

Александр въехал сразу. Куда быстрее Павлика. Я даже уже решил, что он возьмётся, но Александр лишь положил листок на стол и отступил на шаг.

– Только всё это пустые разговоры, голубчик, – продолжил он ровно. – Против Кузнецова в такую пору идти – себе шею ломать. Контора и так нынче по уши. Ты зря бумагу марал, Аркашка – заниматься этим делом никто не будет.

В этот момент в передней хлопнула дверь, и в комнату вернулся Павел Ефимыч. В одной руке шляпа, в другой сапоги. Крепкие, разношенные, на толстой подошве. Он огляделся, убеждаясь, что вдова ушла. Увидев Александра Сергеевича у стола, мигом собрал лицо в деловую мину и бросил сапоги мне под ноги.

– На. Чтоб бегалось, – сказал он. – И помни, за что.

Я промолчал. Павел тут же повернулся к Александру Сергеевичу и увидел, что тот всё ещё стоит у бумаг вдовы.

– А, это она. Всё-таки оставила своё мёртвое хозяйство? Мне нынче не до неё. У меня жалоба на руках, и там дело живое. Я уже понял, где брать канцелярию, Александр Сергеевич. Надо сводить даты приобщения и давить на разрыв.

Павлик произнёс это с таким видом, будто собственным умом дошёл до механики.

Александр Сергеевич закрыл свёрток и отодвинул его к краю.

– И мне не до неё, – сказал он. – С таким мешком на шею хоть сейчас в реку.

Павел усмехнулся.

– Вот и я о том же. Там тебе и книга, и расписка, и Кузнецов. До описи ночь. Хоть сам Сенат сюда сажай, не вытащит.

– Стало быть, оставим, – сказал Александр Сергеевич.

– Пускай полежит, – подхватил Павел. – До лучших времён.

Они уже почти закрыли тему, когда в коридоре раздались тяжёлые быстрые шаги, и в комнату вошёл Сергей Аполлонович. Он был хмурее прежнего. Перчатки стягивал на ходу, с раздражением, которого раньше на лице не было.

Окинул комнату одним взглядом: Павел у стола, Александр в стороне, я, сапоги на полу, журнал раскрыт.

– Что у вас тут теперь? – спросил он.

Павел заговорил первым, почти бодро:

– Сергей Аполлонович, я уже разобрал утреннее дело. Готовлю жалобу. А это так, вдова Ведерникова. Бумаги оставила. Дело там дюже дурное: господин Кузнецов завязан…

Сергей Аполлонович глянул на него без всякого удовольствия.

– Жалоба – это после, – сказал он. – Сначала мне скажите, чем контора будет жить завтра.

Павел замолчал.

Хозяин подошёл к столу, увидел запись в журнале и задержал палец на строке.

– Принято к рассмотрению? – прочитал он. – Это кто распорядился?

Павел на миг запнулся. Влезть под это дело он не хотел. Спорить за него – тоже.

– Я велел оставить бумаги, – сказал он осторожно. – Посмотреть потом…

Сергей Аполлонович поднял глаза.

– Потом? – спросил он. – Кредиторы тоже мне нынче сказали «потом». Вексель к пятнице гасить надо, аренду к концу месяца, типографу за бланки платить нечем. А у нас в журнале новое дело лежит, и оба помощника стоят над ним, как над покойником.

Он перевёл взгляд на Александра Сергеевича.

– Дело вислое, – сказал Александр Сергеевич. – Можно не трогать.

Сергей Аполлонович посмотрел на журнал ещё раз, потом на свёрток.

– Можно не трогать, – повторил он. – А можно сдохнуть от аккуратности. Нам дела нужны, господа. Живые. Хоть с отсрочкой, хоть с процентом. Большие клиенты идут на имя. Имя делается на делах, от которых сперва воротят нос. Иначе через месяц будете умничать уже в другой конторе.

Вещал этот милостивый государь, или как его там надо величать, складно. Будто не он развалил некогда цветущую контору отца Аркаши.

Павел Ефимыч быстро сообразил первым.

– Сергей Аполлонович, у меня жалоба срочная, – сказал он. – Я бы взялся, да там по утреннему делу всё висит на мне. Александр Сергеевич свободнее.

Вот тут он и выскользнул. Ловко, как уж с горячего камня. И тотчас, подхватив шляпу, выскользнул из конторы.

Хозяин повернулся к Александру.

– А вы?

Тот помолчал, глядя на бумаги, и я понял: сейчас он тоже скажет, что дело дрянь, срок горит, шансов нет. Секунда была самая опасная. Уйдёт оно сейчас со стола – и всё.

Я поднял свой листок.

– Я уже выписал, куда бить сперва, Александр Сергеевич. Доктор, батюшка и аптека по дню подписи. Вдова сказала, муж тогда уже в горячке лежал и людей путал.

Все трое посмотрели на меня.

Сергей Аполлонович протянул руку.

– Что у тебя, Аркашка?

Я подал листок. Он прочитал, потом перевёл взгляд на Александра.

– Это верно?

Александр Сергеевич нехотя кивнул.

– Ежели доктор подтвердит состояние покойного в день подписи, зацепка будет. Вот только, вы ж понимаете, что Кузнецов…

– Вот и отлично, – перебил Сергей Аполлонович. – Стало быть, у нас не труп на столе, а дело с ходом. Александр Сергеевич, берите. Сейчас же. И смотрите мне: ежели вытащите, это нам очень кстати придётся. А то нас и вправду скоро прикроют.

Тот взял свёрток, ещё раз быстро перебрал бумаги.

– Ну-у…

– Ежели идти, то сейчас, Александр Сергеевич.

– Да я ж не успею всех сразу-то опросить, – предпринял последнюю попытку отбрехаться Александр.

– Мальчишку возьмите, – отрезал Сергей Аполлонович. – Вы правы, вам нынче нужны ноги. Не помощник присяжного поверенного по дворам бегает и аптекарей по задним дверям ловит. Для того писчие и держатся.

Александр только коротко кивнул.

– Понял.

Сергей Аполлонович забрал перчатки со стола и вышел так же быстро, как вошёл.

Дверь закрылась.

Александр Сергеевич не двинулся сразу. В нём как-то сразу ушло всё лишнее, осталась одна злая ясность.Он шагнул ко мне вплотную, стискивая кулаки.

– Ты что натворил? – процедил он.

Голос Александр не повышал, и от этого выходило хуже. Павел шумел, как дешёвая посуда. Этот резал тихо.

– Я нитку нашёл, – сказал я, не отводя глаз.

– Ты мне не нитку нашёл, – отрезал он. – Ты мне на шею удавку накинул. Кузнецов – человек тяжёлый. Завтра опись. У вдовы денег нет. У нас контора трещит. И ты решил, что самое время мальчишке с чернильными пальцами брать на себя приём дела?

Я стоял и смотрел на него. Возражать тут следовало очень осторожно. Он злился не на пустом месте. Я и сам прекрасно понимал, что сделал. Для Александра это был не умный ход, а чужой самовольный рывок, конкретная такая мина.

Он ещё раз ткнул в журнал.

– Я теперь должен либо бежать сломя голову, либо выглядеть трусом перед Сергеем Аполлоновичем, перед кредиторами и перед этой вашей Прасковьей Андреевной. Так ты это понимал, когда чернила сюда лил?

– Понимал, – ответил я.

Он смотрел ещё секунду, зло, едва заметно шевеля ноздрями.

– Надевай сапоги, – сказал он наконец. – Павел Ефимович хотел тебя выкинуть из конторы, так вот если не справишься – я его только в этом поддержу!

Я нагнулся за сапогами.

– Куда сперва? – спросил я, уже меняя свои скрипучие развалины на крепкую кожу.

– К Лебедеву, – ответил он. – И молись про себя, чтоб в его книжке нашлось то, ради чего ты весь этот цирк затеял. Потому что ежели там пусто, вдову утром выставят из лавки, а я ещё очень подробно объясню тебе, во что обходится конторе чужая самодеятельность.

– Пойдёмте, Александр Сергеевич, – сказал я.

Первое почти мёртвое дело я себе уже добыл. С этого я и начну, пожалуй.