Текст книги "АдвокатЪ (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Саша Фишер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 6

Пока мы ходили к доктору, контора явно не пустовала. Половик в передней пропитался жидкой уличной грязью настолько, что был похож утонувшую в болоте попону. Сапоги выжимали из него мутную воду. Но в настоящий момент никого из тех, кто нанес внутрь грязи, в помещении не наблюдалось.

Писарь за столиком у дальней стены быстро переписывал бумагу. Запах сургуча смешивался с запахом чернил. И в этот деловитый коктейль вливался аромат резкого одеколона со стороны стола, за которым сидел Павел. Он с усердным видом изучал содержимое какой-то папки.

Едва заметив нас, он метнул быстрый взгляд на Александра. Напряженное такое лицо у него, явно ищет признаки нашего провала, чтобы расплыться в самодовольной ухмылке. И явно не нашел, так что пришлось вместо этого поджать губы и вернуться к своему занятию.

Сергей Аполлонович стоял у окна и просматривал лист против света.

– Ну что, был толк от этого разговора? – спросил он, не оборачиваясь.

Александр Сергеевич, не спеша, снял перчатки и степенно прошел к своему рабочему месту. Не спешил сразу отчитываться, по горячему.

– Пустыми не вернулись, – скупо произнес он. Уголки губ его дрогнули, но в улыбку не сложились.

– Это как так? – Павел криво усмехнулся. – Поговаривают, что Лебедев тот еще скользкий жук! Таких с наскоку не возьмешь!

– Так мы и не с наскока брали, – Александр бросил быстрый взгляд на Павла. Потом на меня. И до того, как Павел успел открыть рот, добавил. – Аркадий себя отлично показал в этот раз.

– Аркадий? – брови Павла взлетели на лоб. – Это наш Аркашка что ли?

Писарь перестал скрипеть пером. Сергей Аполлонович оторвался от разглядывания своей бумаги, и взгляд его уперся в меня. Уже не снисходительный и мимолетный. Внимательно так смотрел.

– Вот как… – протянул он.

Я промолчал, но остался с прямой спиной. Хотя тело Аркашки от такого поворота событий прямо-таки взвыло от множества противоречивых желаний и эмоций. От желания пуститься в пляс и броситься благодарить Александра Сергеича за признание своей полезности до порыва ссутулить плечи и скромно потупить глаза. Мол, да что там за заслуга еще, подумаешь…

Но я не позволил себе сделать ни того, ни другого. Выдержал прямой взгляд Сергея Аполлоновича.

Александр Сергеич положил на стол шляпу, со стуком прислонил к стулу трость.

– Как и следовало ожидать, Лебедев юлил и плел словеса, – нарушил он повисшую паузу. – Но нитка по делу все же пошла живая.

– Ну не томи же, Александр Сергеич, – натянуто усмехнулся Павел. – Порадуй нас уже подробностями, кто и как эту нитку потянул?

– Кто надо, тот и потянул, – отрезал Александр.

А Сергей Аполлонович, не вмешиваясь в перепалку, все еще смотрел на меня внимательным и цепким взглядом. Как будто в голове уже что-то просчитывал. С учетом обнаруженных у меня полезных качеств.

Снова повисла пауза. Которой я и решил воспользоваться, чтобы выжать из ситуации возможный максимум.

– Сергей Аполлонович, мне по делу нужны тетрадь, бумага, приличная одежда и немного денег на расходы, – самым естественным тоном произнес я. Сухо и по-деловому.

Александр одобрительно кивнул. Павел тихо фыркнул в сторону. Сергей Аполлонович опустил лист на стол.

– На какие еще расходы? – прохладно спросил он.

– По делу вдовы Ведерниковой, – ответил я. – Есть места, где с пустыми руками лучше не появляться.

Взгляд Сергея Аполлоновича стал пристальнее и холоднее. Так смотрят на человека, который вдруг шагнул чуть дальше дозволенного и сейчас услышит, где проходит черта.

– Бумагу тебе выдадут через писаря, сколько положено, – произнес он. – Тетрадь тоже, старую, если найдется чистая. Одежда твоя ещё держится. А деньги… – он чуть помедлил. – Когда начнёшь приносить конторе доход, тогда и поговорим о деньгах.

Глаз я не отвел, хотя Сергей Аполлонович явно ждал, что я отступлю и скукожусь.

– Речь идет не о моих личных хотелках, – сказал я. – Деньги могут потребоваться, чтобы принести пользу делу Ведерниковой…

– Возможную пользу, – парировал Сергей Аполлонович. – Маловато для того, чтобы стать хозяином кошелька.

Вот теперь Павел наконец-то расплылся в самодовольной улыбке.

– Сначала, Аркадий Ильич, на ноги встают, а потом распоряжаются серебром, – снисходительно бросил он.

Но когда я перевел на него взгляд, Павел резко осекся и ухмылку с лица убрал. В глазах появилась растерянность и недоумение. Словно на месте привычного «мальчика для битья» он вдруг обнаружил превосходящего соперника.

Он моргнул и отвел глаза. Сделав вид, что очень увлечен содержимым той самой папки, которая лежала перед ним на столе.

Снова заговорил Сергей Аполлонович. Ровно, почти мягко, но от этого речь его звучала еще неприятнее:

– Живёшь при конторе, кормишься при конторе, делу учишься здесь же, – сказал он. – Стало быть, не тебе пока считать, сколько на тебя тратить.

Это звучало как привычный порядок вещей, разумно и рассудительно. Сергей Аполлонович даже не пытался как-то особенно меня, то бишь, Аркашку, принизить, просто спокойно указывал на его место.

– Я понял, – кивнул я. Спорить сейчас не имело смысла. Пока не имело.

Впрочем, я и не рассчитывал, что Сергей Аполлонович немедленно раскроет мошну конторы. Цель была как раз в том, чтобы проверить имеющуюся длину аркашкиного поводка.

Проверил.

Принесешь пользу – возьмут и не поперхнутся. А права на ресурс за эту пользу на меня покамест не распространяются. Вот и вся арифметика. Пользу принёс – молодец. Ресурс попросил – рано. Значит, в конторе моя голова уже чего-то стоит, но… я сам пока ничего не стою.

Я не стал дожидаться, когда мне выдадут очередное поручение или просто турнут из конторы и вышел во внутренний двор. Мне и хотелось самостоятельно освоить свое новое жилище, да и вдохнуть свежего воздуха после конторской духоты.

На двор-колодец уже опустился вечер. Чуть сгустились сумерки, потянуло сизым дымом. Внутренний двор был простым, без вычурности и показухи. Вдоль стены – сложенные в поленницу дрова, в углу свалены кучей старые ящики и коробки. У колонки поблескивала лужа. С кухни тянуло тушеной капустой, хлебом и печкой.

Несмотря на неуютный март, было во всем этом что-то честное и где-то даже трогательное. Важные бумаги с фасада, дрова, помои и прочие составляющие совсем не городского быта – с другой. Впрочем, не городским этот быт был только для меня, пришельца из другого времени. Вряд ли местные обитатели умилились бы от запаха хлеба и жареного лука из кухни.

Рядом с колонкой терся Федька, ученик писаря. Сутулый, длинноносый с вечно обиженным лицом. При виде меня он оживился, тонкие губы растянулись в неприятную улыбку.

– О, барин наш вернулся, – проквакал он. – Ну что, приняли тебя в большие люди?

– Куда ему в большие-то? – включился в разговор еще один дворовый паренек. Постарше, но потупее. Этот ничему не учился, помогал таскать дрова, иногда бегал с мелкими поручениями, не требующими особой сообразительности. – Он у нас сидит при бумагах, как кот при лавке!

Я собирался пройти мимо, но Федька бросился мне наперерез.

– Погодь, Аркашка, куда спешишь? Когда мне двугривенный вернешь? – Федька уперся рукой в стену дровяного сарая, перегораживая мне дорогу.

– Какой двугривенный? – спокойно спросил я.

Аркашкина память мне на этот счет ничего не подсказывала. Из всех дворовых мальчишек имя я смог вспомнить только у Федьки. Остальные воспринимались как аморфная, но пугающая масса. Источник беспокойства и опасности, с которым прежний Аркашка предпочитал никаких дел не иметь.

– Да тот самый! – оскалился Федька, но взгляд его заметался, будто искал подсказку. – Третьего дня за табаком для Павла бегал, так мне не хватило, и я из своих добавлял. Запамятовал? Память короткая, как у девки, да?

Федька говорил громко, явно с расчетом на публику. Которой как раз прибавилось – из кухни высунулась конопатая девчонка с тазом в руках, к колонке приковыляла еще парочка чумазых мальцов. И вся эта публика радостно скалилась, предвкушая, как наглый Федька будет щипать малохольного Аркашку, у которого ни денег своих не было, ни смелости дать настоящий отпор.

– И сколько ты добавил? – уточнил я.

– Двугривенный, – громко заявил Федька. Глаза его снова метнулись туда-сюда.

– Врешь, – спокойно сказал я.

– Чего это я вру⁈ – возмущенно взвизгнул Федька.

– У тебя глаза бегают, – ответил я. – И левая щека дергается каждый раз, когда ты врешь, сейчас дважды дернулась.

Конопатая девчонка ухватила таз поудобнее и захихикала. Пацаны у колонки переглянулись и синхронно сунули руки в карманы.

Федька покраснел.

– Да что ты… – начал он.

– Кроме того, если бы я и правда был тебе должен, – не обращая внимания на его возмущение, продолжил я. – Ты бы подошел тихонько в конторе или комнате. А раз ты прилюдно это все затеял, значит просто хотел прицепиться. Прицепился. Дальше что?

Федька шагнул ближе, попытался нависнуть, в глазах сверкнула злоба.

– Смотри, какой зоркий стал, – процедил он.

Я тоже сделал шаг вперед. Коротко, без замаха и смены позы, просто вошел в Федькино личное пространство в тот момент, когда по его разумению должен был отступить. И Федька от такой неожиданности попятился.

– Смотри лучше ты, – произнес я тихо, чтобы разобрать мог только Федька. – Ещё раз полезешь ко мне с выдуманным долгом при дворе, устрою тебе настоящий долг. Такой, чтобы тебе до пенсии проценты пришлось подсчитывать.

Федька набычился, ноздри его раздувались. Но злоба в глазах сменилась на тревогу. Или даже на страх.

И через пару секунд игры в гляделки, Федька отвел взгляд, дернул подбородком, пробурчал что-то неразборчивое и убрался с моей дороги.

– Вот еще, связываться… – пробурчал он. Остальные зрители вмешиваться не рискнули. Впрочем, я бы не рассчитывал, что дворовые мальчишки вот так просто от Аркашки, то есть теперь от меня, отцепятся. Но этот раунд явно был за мной.

Девчонка с тазиком пискнула и шмыгнула обратно в кухню. Вместо нее на крыльцо вышла дородная и теплая Пелагея. В облаке кухонного тепла и запахов еды. В руке половник, на голове повязан платок в мелкий цветочек. Из кармана засаленного передника торчит деревянная ложка.

Осмотрелась по-хозяйски, уперла свободную руку в бок.

– А ну хватит! – прикрикнула она на Федьку, замахнувшись половником. – Сам на чужом огрызке живешь, а все туда же!

Это придало Федьке еще большее ускорение, а за ним и остальные дворовые мальчишки поспешили убраться с глаз долой.

А Пелагея повернулась ко мне и сочувственно, с пронзительной бабьей жалостью покачала головой.

– Идем, Аркашка, со мной, – сказала она, сграбастав крепкой рукой мое запястье. – Щи еще теплые, похлебаешь хоть. Опять ведь целый день без продыху носился туда-сюда!

Я почувствовал досаду. И первым порывом было детское желание вырвать у Пелагеи руку и гордо отказаться. Делать этого я, конечно же, не стал. Во-первых, Пелагея была в чем-то права, и при мысли о еде, желудок хищным образом заурчал. Поесть мне в этой своей новой жизни пока что не случалось.

А во-вторых, дворовой пацанве я и так достаточно выдал тем для пересудов. Незачем раньше времени подкармливать их еще одной.

Так что я последовал за Пелагеей на кухню. Сделал шаг, другой. Замер, чтобы глаза привыкли к темноте. И поневоле принюхался. Из чугунков аппетитно тянуло капустным паром, лавровым листом и перловкой с грибами.

В центре стоял здоровенный крепкий стол-поварня, на скамье рядом с печкой – черно-белая кошка. Под лавкой – кадка, от которой исходит кисловато-дрожжевой дух. У единственного окна – обеденный стол. В дальней части – рукомойник.

Помещение явно содержалось в чистоте. Разумеется, по понятиям этого века, а не будущего. Стол и пол явно недавно терли, печь – многократно белили. Медные тазы, развешанные по стенам, отполированы до солнечного блеска.

– Садись давай, – Пелагея подтолкнула меня к столу у окна. Я опустился на колченогий табурет. Пелагея сноровисто зачерпнула из чугунка половником супа, плюхнула его в глиняную миску. Поставила передо мной. Откуда-то извлекла краюху серого хлеба, ловким движением отпластала от нее здоровенный кусман. Кроме этого на столе как по волшебству появилась деревянная ложка и миска с мочеными яблоками.

А сама Пелагея уселась напротив меня, подперла щеку кулаком и уставилась немигающим взглядом.

– Спасибо, – сказал я погрузил ложку в мутноватые щи, на поверхности которых поблескивали круглые жиринки с кусочками жареного лука. Рот поневоле наполнился слюной.

– Спасибо… – проворчала она. – Спасибо на хлеб не намажешь, и в миску не нальешь. Ну что ты уставился, ешь, пока не совсем не остыло. Кроме меня ж никто про тебя и не вспомнит, так? Один таскается, другой пишет, третий считает… А ты, выходит, между всеми.

Пелагея бормотала и качала головой. От ее жалостливого взгляда хотелось спрятаться. Но хуже всего в этом ее взгляде и бормотании было другое. Это была не просто сиюминутная жалость к парнишке, которого она, по ее мнению, спасла от зубастых дворовых волчат. И кормила она меня вовсе не из жалости. И уж тем более не как равного. А как латают хозяйскую вещь, чтобы не вышла из строя раньше времени. Не от душевной крестьянской щедрости и не от широты души.

Но обидную горечь этого наблюдения в полной мере я не почувствовал. Теплые кислые щи всколыхнули во мне совсем уж детские воспоминания, когда я сам, настоящий я, был еще младше вот этого Аркашки. Гостил у бабушки в деревне. И она готовила вот в точности такие же щи. С жиринками, с горчинкой от лаврового листа, капустным паром и дымком от русской печки.

Так что под причитания Пелагеи я выхлебал всю миску, в прикуску с хлебом. Грубый и серый, самый простой и дешевый. Но при этом в том будущем, откуда я прибыл, именно такой хлеб станет считаться самым здоровым и модным. Из цельнозерновой муки, с отрубями, чрезвычайно полезными для кишечника…

– Сапоги надо подбить, а то скоро каши просить начнут, – продолжала свои наполовину причитания, наполовину нравоучения Пелагея.

– Ага, подобью, – кивнул я, задумавшись о том, не попросить ли добавки.

– Сам конечно, – горестно вздохнула Пелагея. – Кто ж вместо тебя-то…

Я пододвинул пустую миску к краю стола и встал. Похоже, жизнь моего Аркашки каждый встречный давно уже разложил по полочкам. Кто-то накормит, кто-то будет трясти мелочь, кто-то проигнорирует, кто-то пожалеет. Как мягкая клетка, выбраться из которой – та еще задачка, которую мне предстоит решить.

– Спасибо, Пелагея, – сказал я и улыбнулся. – Очень вкусно!

– Иди уже! – она махнула пухлой рукой, на круглых щеках проступил румянец. – Только Павлу под ноги не попадайся, а то у него к вечеру лицо такое, будто его черти драли.

Я вышел из кухни, а дальше ноги понесли меня уверенно – наискось через двор, к шаткой двери в самом дальнем углу. Туда, где находилась аркашкина комната. Так называемая комната. Но тело Аркашки направилось туда с готовностью и прытью, как рабочая лошадка в свое стойло.

Я прошел узким коридором с заметно вспученным полом, открыл чуть покосившуюся дверь и оказался в тесном закутке, где остатки аркашкиного сознания в голове испытали облегчение. Я оглядел обстановку. Справа узкая кровать, или скорее сундук с постеленным сверху жиденьким матрасом. Слева – кое-как сколоченный стол. Один угол обгоревший, словно его вытащили с какого-то пожарища. Облезший стул. Рядом со столом – простецкий жестяной рукомойник с пипкой, а под ним – мятый таз на табурете. Но главное у меня все-таки имелось. Несмотря на крохотность, это была отдельная комната. С дверью, рабочим столом и стулом. Я давно привык к другому, но для работы адвоката мне и этого было более, чем достаточно.

На столе – пачка листов рыхлой сероватой бумаги, чернильница-непроливайка с пером, стакан с огрызками карандашей и подсвечник-лепесток с огарком свечи. Рядом в бумажном конвертике – несколько спичек. Спички оказались вонючими «люциферчиками», зато горели. Огарок тоже годился. Света хватит на час, может, меньше. Значит, писать надо было коротко.

Я взял спичку, присел на стул и шеркнул ее о подошву своего сапога. Вышло неловко, но получилось неожиданно с первого раза. Головка задымилась, зашипела, плюнула вонючим дымом и искрами. Запахло чесноком и серой.

– А может вот из-за этого запаха их «люциферчиками» и прозвали,, – усмехнулся я и поднес шипящий огонек к фитилю свечки.

Пламя запрыгало, по стенам метнулись тени. Но живое пламя словно добавило моему убежищу жизни.

– Ничего, Аркашка, мы с тобой разберемся со всем этим, – тихо проговорил я.

С минуту у меня ушло на то, чтобы найти для подсвечника такое место, чтобы света хватало, чтобы писать. Я выбрал из огрызков карандашей самый длинный.

Досаду, злость на несправедливость мира и прочие эмоции я задвинул в дальний угол. Какой в них смысл?

Ясно, что Аркашка, а теперь и я, находится в таком положении вовсе неслучайно. В том времени, откуда я прибыл, это называлось бы устроенной зависимостью.

А что еще надо? Сирота при деле. Как-то накормлен. Тощее одеяло хоть и с прорехами, но как-то не дает замерзнуть ночью. У комнаты есть дверь, которая дает иллюзию автономности. А теснота и общая убогость напоминают, чтобы знал свое место.

Чернильница с трещинкой, в конторе такие же стоят. Подсвечником по доброте душевной Пелагея поделилась, видел такие же на кухне. И «люциферчиков» отсыпала из кухонных запасов.

Вроде бы, всем обеспечен и должен быть за это благодарен. Но ничего своего нет.

Или только кажется, что ничего?

Самое время начать считать и записывать.

Я пододвинул к себе лист сероватой бумаги и взял из стакана огрызок карандаша. Мимоходом похвалив Аркашку за то, что держит весь этот арсенал заточенным.

На первом листе я крупно и аккуратно вывел:

Что мне дают?

Кто решает?

Откуда берут?

Потом подумал и добавил еще одну строчку.

Почему меня держат на голодном пайке?

Провел несколько линий, расчерчивая лист на таблицу. Слева написал: Ведерникова.

Ниже отдельным столбцом – «мои деньги».

Справа – «люди и кто за кем стоит».

Внизу оставил пустое место под еще одну строку.

Но после короткой паузы вывел «проверить срочно».

Мысли, дела и вопросы, сваленные до этого в голове кучей стали расставляться по полочкам и складываться в систему. В одну сторону – дело вдовы Ведерниковой. В другую – мое содержание и чужой расчет на нем. Сотрудники конторы и их интересы – третье. Когда все свалено в одну кучу, тобой управляют.

Когда куча разобрана, управлять становится труднее.

Пока что я знал слишком мало, чтобы ответить на все поставленные вопросы. Никаких бумаг, где прямо бы объяснялось мое положение, я в руках не держал. Никто не сел напротив и не объяснил, что вот это, мол, твое, а вот этим до срока распоряжаются другие люди за тебя. Но весь сегодняшний день, весь этот дом, все разговоры в конторе прошли так, словно вся моя жизнь была расписана до самой последней мелочи. И мое вмешательство в этот расчет никак не подразумевалось. Аркашке полагалось опускать глаза, униженно кивать, соглашаться и исполнять все, что приказывают.

Я записал в столбик имена.

Сергей Аполлонович.

Павел Ефимович.

Александр Сергеевич.

Пелагея.

Поставил напротив каждого вопросительный знак.

Задержал карандаш над бумагой.

Медленно вывел еще одно.

«Кто решает, сколько мне довольно?»

И отложил карандаш.

Мало. Пока это все только запах, интуиция.

Для настоящего дела требуется что-то солиднее, чем устное слово, тон разговора или хозяйская усмешка. Нужен сухой факт, бумага или цифра, за которую можно будет ухватиться и начать копать всерьез.

И в тот момент, когда я это обдумывал, до меня донеслись чьи-то приглушенные голоса.

Я стянул сапоги и вышел из комнаты тихо, будто просто собрался за свечой. В коридоре было темно, из главной части конторы тянуло копотью, бумагой и прогорклым маслом. У двери в счётную оставили узкую щель, и через неё на пол ложилась полоска света.

Я замер в тени у косяка.

Внутри Сергей Аполлонович был не один. Голос второго был незнакомый, за сегодня я его не слышал. В памяти Аркашки тоже не ворохнулось узнавания.

– … я ведь не о невозможном прошу, – вежливо, почти подобострастно говорил гость. – Упаси Боже, чтобы контора вовсе от дела отказалась. Это было бы уж слишком заметно. Но и раздувать его сверх меры, сами понимаете, к чему?

Сергей Аполлонович промолчал.

А гость продолжил мягко, доверительно с придыханием:

– Вдова пусть увидит старание. Бумаги подать можно. Порядок соблюсти тоже. Но без лишнего жара. Без охоты за каждым свидетелем. Без попытки переворачивать всё вверх дном. Попробовали – не вышло. Суд решил иначе. Все при своих.

Я не шевельнулся, хотя сердце гулко застучало от азарта.

Вот оно что.

Значит, дело Ведерниковой уже щупают и с противоположной стороны. Ещё не давят в лоб и не покупают открыто, но уже приходят проверять, нельзя ли заранее притушить удар.

– Вы очень легко рассуждаете о чужом старании, – сухо сказал Сергей Аполлонович.

– Я рассуждаю о взаимной осторожности, – гость почти перебил Сергея Аполлоновича. Но тон его все еще оставался приторным. И хриплое придыхание, словно он перед этим долго бежал. Или очень грузный. – Нам всем еще предстоит жить в одном городе. А доброе соседство всегда лучше, чем ненужные никому… хе-хе… коллизии. Вы же понимаете, о чем я?

Зашуршали бумаги. Потом голос гостя переменился, елейная сладость из него исчезла, появилась прохладная деловитость.

– Разумные люди, Сергей Аполлонович, сейчас не в тяжбы вкладываются, – сказал он. – Сейчас деньги в обороте держат. Кто понял дорогу, тот и живёт.

– Это вы про своих новых хозяев жизни? – спросил Сергей Аполлонович без насмешки.

– Почему сразу хозяев, – усмехнулся гость. – Просто люди умеют считать. Одни в шпалы идут, другие в лес, третьи в перевоз, четвёртые в страхование. Кто держит капитал мёртвым, тот сам себе враг.

– Старые деньги любили тишину, – сказал Сергей Аполлонович. – Новые любят бег.

– Так отчего же не бегать, коли бег кормит? – охотно подхватил гость. – Вон Крестов опять через подставных вошёл и в складской подряд, и в перевоз. У него деньги не лежат. У него они бегают быстрее курьера.

Имя прозвучало почти вскользь, но после него в комнате стало тише.

– Слышал, – сказал Сергей Аполлонович. – И слышал также, что рядом с ним лучше не стоять, когда он начинает считать.

– Это верно, – отозвался гость. – Крестов сперва вкладывает, потом уже решает, кто вокруг него нужен.

Судя по шороху, на столе развернули какую-то ведомость.

– Вот глядите, – сказал гость. Уже без приторной вежливости вовсе. С деловитым азартом. От прежнего тона только придыхание осталось. – С арендной части по малолетнему этой зимой вышло восемьсот сорок чистыми. И что? Думаете, такие деньги в сундук кладут? Нет. Часть туда же и пустят, в оборот. Один доход другим прикрывают. Так и растут.

В груди у меня похолодело. Сердце гулко ухнуло вниз.

По малолетнему.

Речь шла не о какой-то чужой усадьбе. Речь шла обо мне, моем имуществе и моих деньгах. Эти двое сейчас именно это обсуждали.

– Что на мальчишку тратить? – усмехнулся Сергей Аполлонович. – Ему и так дают крышу да хлеб. А живые деньги должны работать.

Оба негромко засмеялись.

Я не шевелился. Только повторял в голове открывшиеся факты.

Восемьсот сорок чистыми.

Их не берегут, а отправляют работать дальше.

Это уже не просто предположения. Это цифры, которые можно и нужно превратить в настоящее дело.

Ну и между делом мягонько намекнули, что по делу вдовы контора только для виду поработала, а по-настоящему не укусила.

Скрип половиц под тяжелыми шагами гостя возвестил о том, что беседа закончилась. Я немедленно вернулся к себе в комнату и снова взялся за карандаш.

Вот теперь мне было что записать, и рисунок начал складываться.

Меня держали на скупом содержании не потому что у меня нет денег. А просто потому что эти деньги давно уже жили своей жизнью. Бегали, крутились, приносили прибыль в чей-то чужой карман.

Я начал быстро писать на чистой странице:

Дело первое. Голенев А. И.

Предмет: имущество малолетнего.

Факт: 840 рублей чистыми с арендной части за зиму.

Расход на содержание: неизвестен.

Кто распоряжается: Сергей Аполлонович.

Проверить: опекунский отчёт, арендные книги, договоры, срок совершеннолетия.

Подумал, и в разделе «Ведерникова» записал следующее:

«По этому делу приходили заранее. Хотят, чтобы мы сделали вид, но по-настоящему не защищали».

Поставил точку и улыбнулся. Вот это уже было начало настоящей охоты.

Пламя оплывшей свечки затрепетало, намекая, что скоро погаснет. Но пока она еще горит, я успею написать еще несколько строчек.

Итак, что нужно купить за свои деньги:

1. Крепкую тетрадь.

2. Подбить сапоги.

3. Пачку плотной бумаги.

4. Тесьму или шнур для перевязки пачек.

5. Новую свечу.

На последнем пункте фитиль свечки зашипел, пламя заискрило и погасло. Оставив меня в полной темноте. Что ж, главное я уже сделал. Наощупь я сложил листы бумаги друг на друга. Вернул карандаш в стакан. Забрался под тощее одеяло и теперь уже мысленно набросал план на завтрашний день.

Первым делом нужно пощупать аптекаря. Этот след может быстрее всего протухнуть быстрее всего. Второй очередью – церковь. Батюшку в лоб, ясное дело, не взять, значит действовать придется через порядок и пономаря.

Доктора пока что трогать не следует, пусть он сам посидит какое-то время с мыслью, что его память могут начать мерять по его же собственным записям.

А что касается моих денег… Так, стоп. Прежде всего, не надо смешивать. Дело вдовы – отдельно, мои деньги – отдельно. Не тащить за одну нитку, пока она не оборвется, а держать в руке сразу несколько. И знать, за которую тянуть первой.