Текст книги "Соучастники"

Автор книги: Уинни Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

тг: Вы бы назвали Сару Лай наивной?

сц: Да, поначалу. Но на каком-то этапе работы в “Фаерфлае” она, похоже, поняла, что к чему. Училась она всегда быстро.

Глава 18

Следующий день – воскресенье, и мне нужно быть на семейном сборе. Еду на метро в Куинс и там, в семейном ресторане, воссоединяюсь с родителями, старшей сестрой, младшим братом и их семьями. Все примерные китайско-американские дети – кроме меня.

Карен переехала в Вашингтон, где по-прежнему работает бухгалтером в крупной бухгалтерской фирме (они все называются акронимами, какими-то сочетаниями букв англо-саксонских фамилий). Муж у нее адвокат, детям семь и десять лет. Мой брат Эдисон, как единственный сын в китайской семье, всегда занимал особое, привилегированное положение и большого интереса к сестрам не проявлял. Теперь он дантист в Бостоне и приехал с невестой, американкой тайваньского происхождения, занимающейся маркетингом элитных предметов роскоши. Налаженность их жизни, непрерывно пополняющиеся индивидуальные пенсионные счета, пенсионные планы, ежемесячные выплаты по ипотеке, новые модели смартфонов – все это вызывает у меня некоторое отвращение. И зависть.

Я знаю, что я – позор семьи, потому что мой диплом Колумбийского университета не принес мне зарплаты хоть немного побольше той скудной, которую дает преподавательская должность. У меня нет детей, нет сожителя, даже парня нет, которым я могла бы похвалиться. Я просто Сара, которая уехала в Лос-Анджелес делать фильмы, но ничего из этого не вышло, так что она вернулась в Нью-Йорк и преподает в никому не ведомом местном колледже. Наука тем, кто метит слишком высоко.

В это конкретное воскресенье я ухожу в себя глубже обычного. Вернувшись накануне с Манхэттена, я провела беспокойный вечер. Могла почитать студенческие сценарии, посмотреть смешные скетчи на Ютубе, чтобы выйти из ступора. Но вместо этого я сидела в темноте, глазея в окно, то включая, то выключая свет, как какая-то стремная одинокая приблуда в трафаретном триллере. Начни я тяжело дышать – сходство было бы полным.

Так я и заснула, проснулась в два ночи и переползла в постель.

Наутро яркость всего вокруг выбивает меня из колеи.

– Слушай, прости, что на смс не ответила, – мямлю я Карен. – Что-то я вчера закрутилась.

– Так как вообще дела? – спрашивает она.

Она сострадательно смотрит на меня, как полагается старшей сестре, и мне вдруг видятся – это не совсем внетелесное переживание, но вроде того – отчетливые, предопределенные роли и реплики. Роли, которые мы знаем всю жизнь и механически исполняем.

Карен всегда образец для подражания: домохозяйка, успешный бухгалтер, мать двоих детей, примерная дочь. Я всегда вызываю жалость: одинокая, бедная, с творческим прибабахом.

Собираюсь произнести реплику, которую произношу всегда: Да все в порядке.

Решаю сымпровизировать.

– М-м-м-м… Странновато как-то.

– Правда? – В ней зажигается интерес. Это в мои намерения не входило, я просто хотела приуменьшить правду.

Я сгребаю палочками рис и жареные баклажаны, запихиваю в рот. Запиваю чаем.

– Что случилось? – спрашивает Карин.

Я, в общем, не знаю, что сказать, потому что никто в моей семье не знает ни о том, что произошло десять лет назад, ни о том, почему провалилась моя кинокарьера.

Но Карен, возможно, о чем-то догадывается. Не о самой правде, но о намеке на ниточку, связывающую меня с громкими историями, известными именами. Она заходит с другой стороны.

– Я тут видела в новостях Холли Рэндольф, актрису, ее спрашивали об этих новых обвинениях.

Я пытаюсь скрыть тревогу. Пропустила заголовок?

– Что она сказала? – Потом, чтобы замаскировать озабоченность, добавляю: – Ты-то с каких пор смотришь “Энтертейнмент тунайт”?

– Не я, а Элис, – Карен показывает на свою десятилетнюю дочь, сидящую через несколько стульев от нас и с распахнутыми глазами дожидающуюся пирога с печеной репой. – Она обожает кино. Почти как ты в детстве.

– Скажи ей, чтобы поостереглась, – шучу я.

– Да ну, серьезно, эти истории во всех новостях. – Карен кладет палочки и пристально на меня смотрит. – Ты разве с Холли Рэндольф не работала?

– Работала. Но это было в другой жизни. Вряд ли она меня помнит.

Карен чувствует, что своими словами я обозначаю границы. Что я так уклоняюсь, закрываю очередное направление разговора. Тему, которую нельзя обсуждать в присутствии наших родителей и ее детей, всех трех поколений семьи Лай, пристально глядящих на нас.

Она улыбается и берет тон повеселее.

– Знаешь, как Элис ошалеет, если я ей скажу, что ты знала Холли Рэндольф?

Я смеюсь.

– Не надо. Только расстраивать. Я ни автографа для нее не смогу взять, ни в школу к ней ее позвать, ничего.

А если я ни того, ни другого не смогу сделать, то не все ли равно, знала я Холли Рэндольф или нет? Не уверена, что у меня есть хоть одна фотография с ней, чтобы это доказать.

– Эй, вы там, – кричит через стол мама. – О чем болтаете? Надеюсь, ты рассказываешь сестре о каком-нибудь симпатичном мужчине из офиса, с которым ты можешь ее познакомить!

Мы с Карен отнекиваемся.

– Мам, я работаю в бухгалтерской фирме. Там все мужчины для Сары слишком скучные.

Мама грозит мне пальцем.

– Вот она, твоя беда. Всю жизнь одно кино в голове. Тебе лишь бы развлекаться.

Я сдерживаю свою привычную злость, терплю и ничего не говорю.

Мама обращает все в шутку.

– Да это я так. Хватит вам, девочки, на утку по-пекински одним налегать. Давайте-ка ее сюда.

Я подталкиваю вращающийся поднос, и он крутится в мамину сторону, неся ей требуемое блюдо. У меня такое чувство, будто я всю свою жизнь в этом ресторане этим занимаюсь. Сижу перед вертушкой, кручу ее в мамину сторону, и она доставляет ей именно то, чего мама желает. Круговое движение. Груз родительских ожиданий – вертится, вертится по кругу, и мы вместе с ним.

В понедельник, когда на работе наступает затишье, я сижу перед компьютером и ищу представителя Холли Рэндольф. Когда я была продюсером, для меня это было нормальным состоянием – исследовать сайты и справочники, делать подряд по несколько осторожных телефонных звонков, чтобы выяснить, кто какого актера представляет, и записать телефон этого агента.

Сегодня Холли, как и всякую актрису первого ряда, представляет целая команда профессионалов: агент, менеджер, пресс-агент, адвокат и их многочисленные помощники. Никого из них я не знаю. Никто из них с ней десять лет назад не работал, а когда я захожу на их сайты, там все парадно, но невнятно. С информативностью и доступностью не очень.

Голливуд – по-прежнему очень закрытое местечко.

Можно сочинить письмо ее пресс-агенту или менеджеру, но что там будет сказано? Дорогая Холли, не знаю, помнишь ли ты меня…

Нет, это будет означать немедленное удаление.

Дорогая Холли, это Сара Лай, одна из продюсеров фильма 2008 года с твоим участием – “Яростной”…

Нет, автоматически возникнет ассоциация с Хьюго Нортом, и…

Я отворачиваюсь; подступают тошнота с виной.

Иду в соцсети, кое-как разбираюсь в Твиттере. Странная, конечно, это площадка-инструмент, где высказывание не может превышать ста сорока знаков. И тем не менее эти стосороказначные изречения дали звездам, журналистам, политикам, спортсменам, даже шеф-поварам миллионы подписчиков, ловящих каждый их твит. Теперь читаешь новости – половина, кажется, состоит из пересказов твитов, написанных кем-то еще. Похоже, Твиттер заменил новости. Твиттер сделался новостями.

У Холли Рэндольф, разумеется, есть аккаунт в Твиттере – с непременной синей галочкой, обозначающей ее статус важной персоны. У @HollyRandolph указано: местоположение – Лос-Анджелес, профессия – “Актриса. Влюблена в мир”, в профиле – “Рассказчица. Вегетарианка. Время от времени показывается на экране”. Какая же странная эта среда, в которой слова, образы, ретвиты, даже эмодзи – это обработанный, тщательно отделанный, очень публичный образ человека вроде бы из плоти и крови.

Прокручиваю ее ленту и вижу какие-то продолжающиеся разговоры с другими актерами первого ряда, один-два твита о фильме с ее участием, который выходит в следующем месяце, и несколько ретвитов от приютов для животных. Подписчиков у нее пять миллионов двести тысяч.

Я понимаю, чем Твиттер может привлекать обычного человека – вот этими вот изречениями знаменитости, попадающими из ее телефона непосредственно в мой. Но это, как и все остальное, иллюзия.

Холли, наверное, получает тысячи твитов каждый день; скорее всего, ее аккаунтом занимается кто-то, кому за это платят. То же с Инстаграмом, который кажется мне еще менее понятным: разобщенный поток фотографий. Тем не менее – самая, похоже, популярная соцсеть в Лос-Анджелесе. Фотографии знаменитостей в Инстаграме беспрестанно истолковывают на все лады фанаты и эксперты: “Что означает этот комментарий?”, “Кого это она ухватила за руку на этом фото?”

Я и теряюсь, и забавляюсь, но, главным образом, радуюсь тому, что этих каналов не существовало, когда я работала в кино. Ведь это сколько дополнительной работы – активно вести аккаунт в Твиттере или Инстаграме, порождать фотографии и остроумные комментарии для своих пяти миллионов двухсот тысяч подписчиков. Напоминать, что ты еще не сошла со сцены.

Сейчас на мне этого бремени нет. И я в кои-то веки за это благодарна.

Смотрю на часы в правом верхнем углу монитора. Прошло почти сорок минут, и через двенадцать минут начинается мое очередное занятие. Покопалась в виртуальном хламе – и сорока минут как не бывало.

И к установлению контакта с Холли Рэндольф я не приблизилась.

В воскресенье, на следующий день после того, как я побывала в редакции “Таймс”, Том прислал письмо, в котором учтиво благодарил меня за уделенное время и участие.

Очень надеюсь поговорить с Вами снова в любое удобное для Вас время. Чтобы не терять темпа, я бы предложил встретиться в течение дня в среду или в четверг вечером. Но я, разумеется, могу под Вас подстроиться. Понимаю, что Вам может быть нужен перерыв между этими разговорами.

Я читаю это письмо в воскресенье вечером, потому что я неудачница, у которой нет личной жизни, и в воскресенье вечером проверяю почту. В понедельник я ему не отвечаю, потому что в этот день я изучаю аккаунты Холли Рэндольф в соцсетях. Размышляю о пропасти, отделяющей скромную, никому не известную актрису, которой она была тогда, от суперзвезды, которой она является теперь.

Во вторник утром я просыпаюсь, увидев Холли Рэндольф во сне. Мы сидим рядышком на скамейке в Центральном парке и просто разговариваем – так, ни о чем определенном. Мы не потрясены внезапной встречей, не пытаемся наверстать упущенное за десять лет.

Мы весело болтаем, как старые подруги, которые видятся каждую неделю. Во сне она крепко держит меня за руку, что-то мне говорит.

Проснувшись, я все еще чувствую пожатие ее руки. Но слов ее вспомнить не могу.

Меня одолевает ощущение утраты, я чувствую зияющую пустоту, в которую заключена моя одинокая тридцатидевятилетняя жизнь.

Я лежу в постели, одеревеневшая, и плачу.

Во вторник вечером я сижу в гостиной, подумывая о том, чтобы порыскать по “Нетфликсу” – не найдется ли чего пристойного посмотреть, – и тут загорается экран телефона. Уведомление от “Голливуд репортер”.

Я настроила телефон на прием оповещений от профильных изданий. Возможно, чтобы делать вид, что я по-прежнему работаю в кино, чтобы следить за тем, что там происходит, – как будто это имеет хотя бы какое-то отношение к моей теперешней жизни.

Со скукой беру телефон – и застываю при виде заголовка.

Зандер Шульц: “Я выражаю солидарность со всеми жертвами сексуальных домогательств”.

Меня подташнивает уже от одного этого заголовка. От мысли о том, что Зандер выделывается на фоне этих историй, словно он – благородный защитник всех горемычных женщин в развлекательной индустрии.

Открываю статью; мне не терпится увидеть подпись. На сей раз – не Том Галлагер, а некто по имени Кэрри Сигер. Ненадолго у меня отлегает от сердца: эта журналистка из Лос-Анджелеса со мной связаться не пыталась. Пока что.

Там же видео: Зандер выступает на пресс-конференции, и меня передергивает от того, что он устроил себе этот бенефис – машет флагом, которого раньше и в руки-то не брал.

– Как и многие другие работники киноиндустрии, я потрясен и возмущен некоторыми из получивших огласку историй.

Зандер зачитывает это из-за частокола микрофонов; на его лице играют фотовспышки.

Мне по-прежнему не по себе, когда я вижу Зандера в центре внимания. Нынче он штампует шумные, хоть и радующие глаз супергеройские ураганы, а ведь тот Зандер, которого я некогда знала, считал себя автором и равнялся на раннего Полански. В темноте, погрузившись в мягкий уют безликого кресла в кинотеатре, я увижу, как на экране возникнет его имя: Режиссер-постановщик – Зандер Шульц – непременно последним титром, прежде чем фильму можно будет начаться по-настоящему, – и мне придется сдерживать чувства. Но как же все-таки приятно думать, знать: Продался ты на хер с потрохами, Зандер Шульц.

На этом новом видео, которое я смотрю на телефоне, Зандер на десять лет старше, чем когда я его знала, он раздался вширь, волосы поредели, лицо раздобрело, челюсть уже не так выдается. Мне радостно видеть, что годы так явно на нем сказались. Еще бы – за десять-то лет голливудских гулянок, и никто ему не виноват.

– Я работал с некоторыми из храбрых актрис, рассказавших о том, что пережили, но я никогда лично не наблюдал сексуального насилия ни в каком виде на тех съемочных площадках, где работал. Я питаю глубочайшее уважение и сочувствие к этим артисткам – и ко всем прочим жертвам, которые еще не высказались. Я выражаю солидарность со всеми жертвами и искренне надеюсь, что мы сумеем привлечь виновных к ответственности, чтобы в нашем сообществе кинематографистов царили доверие и взаимоуважение.

Когда я это слышу, мне хочется зашвырнуть телефон куда подальше. Но я только что подписала договор с “Верайзоном”, и позволить себе менять телефон я не могу. Так что сижу, скрежещу зубами.

Чтобы в нашем сообществе кинематографистов царили доверие и взаимоуважение…

Не пошел бы ты на хер, Зандер Шульц. Вот же лицемер.

Это обычное выступление в духе “я хороший”. Зандер Шульц, все время заводивший романы с моделями и актрисами, с которыми работал, снимавший исключительно красавиц моложе тридцати, частенько отпускавший инфантильные шуточки насчет их внешности, этот Зандер Шульц – хороший по сравнению с другими мужчинами в киноиндустрии. И это – горькая правда.

Я на миг задумываюсь о Зандере – у которого теперь есть “Золотой глобус”, победы в Торонто и на “Сандэнсе”, пять снятых им полнометражных фильмов и состояние, размеров которого я даже примерно не могу себе представить, – я понимаю, что у него все будет в порядке. Потому что – да, конечно – его поведение было сексистским, неприглядным, недостойным взрослого. Но преступным оно не было.

Пересматривая запись, я обращаю внимание на то, как ловко в его выступлении подобраны слова.

“Я никогда лично не наблюдал сексуального насилия ни в каком виде на тех съемочных площадках, где работал”.

Он сказал “сексуального насилия”, а не “сексуальных домогательств”, даже не “приставаний”. И уточнил: “на тех съемочных площадках”, где он работал. Он не упомянул закрытых вечеринок, номеров в отелях с запертыми дверьми.

Никаких имен называть Зандер не рискнул, но и так понятно, что его выступление тщательнейшим образом готовил пресс-агент. (Страшно подумать, какие деньги сейчас, наверное, зашибают в Голливуде пиарщики.)

А вот Кэрри Сигер в последний абзац своей статьи кое-какие имена вставила.

В прошлом Шульц работал со Скарлетт Йохансон, Дженнифер Лоуренс, Риз Уизерспун и Холли Рэндольф.

Вот оно, ее имя, смотри не хочу: Холли Рэндольф.

Но конкретные виновные, обвиненные на деле или на словах, не упомянуты. Что она, слепая, что ли, журналистка эта, – не разглядит настоящего шарлатана, таящегося за кулисами. А может она, как Том Галлагер, о чем-то догадывается и попросту выжидает.

О Сильвии заметки нет, и она нигде не упомянута – возможно, потому что уже не имеет отношения к кино. С Вэл Тартикофф, которая по-прежнему считается одним из лучших кастинг-директоров, кажется, тоже не связывались.

То есть мнением других женщин в этой возможной истории не интересовались. Для общественности, во всяком случае, мы по большей части немы, и наша роль в этой драме забыта.

И это меня не удивляет.

Расшифровка разговора:

Анна Макграт, “Элитный Пи-ар”. Среда, 25 октября, 12 часов 15 минут.

анна макграт: Анна Макграт, слушаю.

том галлагер: Здравствуйте, Анна. Меня зовут Том Галлагер. Я работаю в “Нью-Йорк таймс”.

ам: Ничего себе. Том Галлагер! Вот уж кого не ожидала услышать.

тг: Мне бы хотелось поговорить кое-о-чем с Холли Рэндольф. Я знаю, что она очень занята…

ам: Да, сейчас просто беда. Столько всего. О “Ливне в Техасе”?

тг: Нет… не о последних ее фильмах.

ам: Я как раз хотела сказать. С нами обычно Сонал или Пит из вашего отдела культуры связываются. Вы о кино не пишете… Вы же в “Таймс” расследованиями занимаетесь, да?

тг: Да. Занимаюсь. (Пауза.) Знаете, материал, ради которого я бы хотел с ней поговорить… тема там довольно деликатная, так что я не уверен…

ам: Я знаю, о чем вы пишете, Том. Я… (Пауза.) не знаю. Нужно будет сначала обсудить все с Холли и ее командой, а я знаю, сколько у нее сейчас дел. Не думаю, что ее на это хватит.

тг: Я видел, что она стала лицом новой компании “Лореаль”, которая посвящена историям женщин. Надеюсь…

ам: Том, то, о чем вы просите, – это не то же самое, что парфюмерная реклама. Вы же сами понимаете.

тг: Ну да, но я просто подумал…

ам: Напишите мне. Расскажите в двух словах, какие вопросы хотите задать, какую хотите написать статью, когда она должна будет пойти, а там посмотрим. Но я бы на вашем месте не особо надеялась. Уж слишком она сейчас занята.

тг: Конечно-конечно. Да мы все заняты.

ам: Да, но это Холли Рэндольф. Она решает, какие истории ей рассказывать. И я не думаю, что она захочет ввязываться в эту.

Глава 19

Мы встречаемся в четверг вечером. Том вызвался приехать в Бруклин, но мне по душе мысль после работы, на неделе вечером отправиться на Манхэттен. Кто-то хочет провести несколько часов в моем обществе – пусть даже исключительно ради журналистского расследования, которым сейчас занимается.

На сей раз мы встречаемся не в редакции “Нью-Йорк таймс”. Там было бы слишком людно, слишком много народу носилось бы туда-сюда на неделе вечером. Поэтому Том назначил встречу в маленькой комнате частного клуба в Нижнем Ист-Сайде.

В последний раз моя нога ступала в манхэттенский частный клуб при власти Хьюго. Сегодня это не номер со спальней. Никакого столика, чтобы нюхать кокаин, никакой постели. Просто маленькая, роскошно обставленная комната сразу за баром. Два кресла, стол, лампа и вешалка. Не больше гардеробной.

– Сойдет? – спрашивает Том. – Я понимаю, выглядит диковато, но я подумал, что нужно что-то укромное.

– Годится. – Я оглядываюсь, втайне наслаждаясь странностью всего этого.

Интересно, какие делишки тут обычно делаются? Подпольная торговля оружием. Заказ эскорта класса люкс. Раскрытие былых прегрешений.

Чем-то похоже на исповедальню (мне, собственно, в исповедальнях бывать не доводилось, но католическое воображение породило достаточно фильмов, и косвенное представление об исповеди у меня, кажется, есть). Всего метр пространства отделяет меня от пристального взгляда голубых глаз Тома. Давненько я не сидела так близко – да чтобы еще и продолжительное время – к мужчине, когда вокруг никого.

Толковое журналистское расследование – это ведь всегда соблазнение, правда? Он, журналист, должен завоевать мое доверие, расположить меня к себе, чтобы я выдала самые страшные свои тайны – которыми он распорядится на свое усмотрение, а затем возьмется за следующую жертву.

Эта метафора и волнует меня, и тревожит.

Когда нам приносят напитки (мне чайник мятного чаю, Тому – дорогую минералку; видите, какие мы ответственные – завтра на работу), он ставит на отшлифованный стальной столик между нами цифровой диктофон.

– Как вообще ваше расследование движется? – спрашиваю я.

– Хорошо, – лишнего он явно не скажет. Я понимаю, что это его журналистское обязательство.

И все же как-то мне это не очень нравится. Я Тому все начистоту выкладываю, без утайки, а он держит рот на замке.

– Как вы себя чувствуете? – заботливо спрашивает он. – Я имею в виду, после субботнего разговора. Понимаю, что тяжело бывает вот так вот вспоминать прошлое.

Киваю, и глаза у меня наполняются нечаянными, нежеланными слезами. Что происходит? Я не собиралась с самого начала встречи плакать перед Томом Галлагером. Резко отворачиваюсь, разглядываю затейливые золотые узоры на обоях, мысленно велю слезам вернуться к своему истоку.

Говорю себе: Я тут нахожусь на своих условиях.

Том вежливо молчит. Прояви он свою озабоченность еще как-нибудь, и я зальюсь слезами.

Не привыкла я, чтобы меня спрашивали, как я себя чувствую, – в свете истории, которую собираюсь рассказать.

Сознавая всю неловкость происходящего, сосредотачиваюсь на далеких говоре и музыке, доносящихся снаружи из бара. Постепенно прихожу в себя. Слезы не уходят, но и не капают.

– Ну да, – говорю я, уже глядя на Тома. – Нелегко было. Это точно.

Он тепло вздыхает в знак понимания. Взгляд у него ободряющий.

– Когда будете готовы.

Несмотря на то что Холли Рэндольф блестяще выступила на пробах, ни Зандер, ни Хьюго не были так уверены на ее счет, как я. Зандер добился, чтобы ему показали еще актрис. Хьюго, хоть и хвастал своим чутьем на талант, был, кажется, заинтересован не в творческом результате, а в процессе знакомства со множеством привлекательных, увлеченных молодых женщин.

Но на следующий день запись проб посмотрела Сильвия – и со мной согласилась.

– Ты в ней не ошиблась, – кивнула она. – Холли Рэндольф была на высоте.

Узнав, что Сильвия одобряет мой вкус, я втайне почувствовала себя увереннее.

В итоге понадобились еще две-три недели, чтобы наконец убедить Зандера. К его чести, он весь по этому поводу извелся, понимая, что от того, кто сыграет главную роль, зависит судьба его фильма.

Учитывая важность этого решения, вы можете себе представить, как я удивилась через неделю после проб, когда застала Хьюго за рюмкой с другой претенденткой на роль Кэти Филипс. Он попросил меня занести в клуб несколько договоров и шоурилов, отдать ему в баре. (Как большинство британцев, он полагал, что алкоголь каким-то образом помогает ему в делах.)

К тому времени Джермейн, охранник в клубе, меня запомнил.

– Привет, как ты? – я широко ему улыбнулась.

– Лучше всех, Сара, радость моя, – ответил Джермейн. – Он в баре.

Обычное место Хьюго. Но, оказавшись там, я с удивлением увидела, что он сидит рядом со стройной женщиной в коротком платье, скрестившей под барным стулом загорелые ноги. Я сперва подумала, не жена ли это Хьюго, Джасинта, – я еще не была с ней знакома.

Подойдя ближе, я увидела, что для матери четырех детей она слишком юна. И что-то в этой женщине – в линии скул, в посадке глаз – показалось мне знакомым.

Она, наверное, почувствовала, что я ее разглядываю, потому что посмотрела на меня настороженно. Я все не могла понять, где ее видела.

– О, Сара, как хорошо, что ты пришла, – Хьюго бодро повернулся ко мне. – Это Сара, мы вместе работаем. Сара, ты знакома с Джессикой?

Джессика покачала головой.

– Кажется, мы раньше не встречались.

И в ту секунду я поняла, что встречались. Во всяком случае, я ее встречала, когда она пробовалась на роль Кэти Филипс, через двух человек после Холли Рэндольф. Но что она делает здесь?

Я не совсем понимала, что происходит, и тут же, странным образом, захотела защитить Холли. Не предложил же Хьюго ее роль другой? Но спросить об этом мне было бы неудобно, особенно в присутствии Джессики.

– Очень приятно, – сказала я. – Вообще-то я была на пробах. Я вас помню. Вы хорошо читали, – соврала я.

– Ох, спасибо!

У Джессики были красиво очерченные губы и исключительно большой бюст, который ее обтягивающее платье показывало во всей красе. Я стояла рядом с ними, и мне почему-то было не по себе.

Я отметила, что Хьюго не пригласил меня выпить с ними.

– Я принесла договоры и еще всякое, – коротко сказала я и вручила ему стопку документов и шоурилов.

– Ух, новые шоурилы, – заметила Джессика, с любопытством подняв брови. – Конкуренток моих смотрите? – поддразнила она Хьюго.

Из зернышка неловкости быстро выросло отвращение.

– Не-не-не. – Хьюго погрозил ей строгим пальцем. – Совершенно секретно. К тому же в некоторых отношениях конкуренток у тебя нет.

Он демонстративно уставился на ее грудь, и Джессика зашлась смехом.

– Вы противный, противный, – упрекнула она его. – Все своему агенту расскажу.

Джессика игриво толкнула Хьюго в плечо, и он ухватил ее за руку. Начал пьяно эту руку поглаживать.

Я почувствовала, что мне пора.

– Пойду, – объявила я им. – Хьюго, еще что-нибудь нужно?

Он покачал головой и на меня даже не взглянул: не сводил глаз с Джессики.

– До завтра, Сара.

Она тоже на меня не взглянула, даже не попрощалась, и я в безмолвной ярости попятилась назад. Они заставили меня почувствовать себя пустым местом – только потому, что им с их шашнями было не до меня.

Я кивнула Джермейну и выскочила на улицу; в голове у меня мутилось.

Я не знала, как Хьюго связался с Джессикой – возможно, поручил Зигги или Брайану созвониться с ее агентом, – но что же означала эта сценка в баре? Ему просто хотелось с ней переспать? Значит, вот они, пресловутые постельные пробы, которых я раньше не наблюдала. Хьюго запятнал творческий процесс проб – одну из важнейших частей кинопроизводства – своими сексуальными развлечениями. При том, кстати, что не ему было решать, кому эта роль достанется. Все это было так неправильно, что не укладывалось в голове.

На следующий день я между делом сказала об этом Сильвии.

Сильвия закатила глаза.

– Может, ему тут просто одиноко без жены.

Она заметила неодобрительное выражение моего лица.

– Я с ним поговорю. Ему не следует вот так вот вмешиваться в пробы.

Но я сомневаюсь, что Сильвия с ним поговорила.

А знаете, что тут хуже всего? Я не помню фамилии Джессики. Собственно говоря, я имя-то ее помню только потому, что Хьюго нас друг другу представил. Я никогда больше ее не видела – ни в телесериале каком-нибудь, ни в кино, ни на сцене. Поэтому не знаю, что с ней случилось.

Она так и осталась никем. И гордиться она может только тем, что Хьюго, возможно, в тот вечер ее трахнул. А то и что похуже.

Когда я заканчиваю излагать эпизод с Джессикой, голубые бойскаутские глаза Тома загораются вниманием.

– Можете вспомнить другие встречи Хьюго с актрисами, которые надеялись получить роль?

Я напрягаю память, как бы прогоняю воспоминания сквозь сито. Тогда я впервые это заметила.

– Несомненно, были и другие.

– Что вы хотите сказать?

– Поставьте себя на их место. Вы – молодая начинающая актриса. Пробуетесь на роль, о которой мечтаете, на “лакомую роль”, с которой может начаться ваша карьера. Потом вам звонят люди, которые делают фильм, просят встретиться с продюсером. Может, на этой встрече вам скажут, что вы получили роль. Или вы сумеете показать, что талантливы и увлечены. Любое известие от продюсера – это источник надежды, “того, что может быть”.

– Хьюго когда-нибудь просил вас связаться с этими актрисами?

Я колеблюсь. Последние несколько недель я места себе не находила, пытаясь отделить то, что я сделала, от того, что подозревала, – уже тогда. Отыскивала тонкие различия, делала тягостную переоценку.

– Вероятнее всего, он просил меня устраивать встречи с этими актрисами, и я выполняла эти просьбы, – и Зигги поступил бы точно так же. Как-никак он был мой начальник. Не могла же я с ним спорить, правда? Я просто подумала: ага, так, значит, у Хьюго заведено: у него есть деньги, ему нравится знакомиться с хорошенькими молодыми женщинами, которые хотят работать в кино. Он явно не первый влиятельный, богатый мужчина, который себя так ведет.

– Что вы имеете в виду?

Я гляжу на Тома Галлагера и думаю: насколько легче было бы вести с ним этот разговор, будь он женщиной.

– Ну, с этим не одни только актрисы сталкиваются. Судя по моему опыту молодой женщины, работавшей в кино, рано или поздно какой-нибудь мужик, с которым ты работаешь, к тебе подкатит – это обычное дело. Иногда деликатно: средних лет фотограф при съемочной площадке, нисколько тебя не привлекающий, говорит, что такой хорошенькой девушке необходимо выпить. Иногда пооткровеннее: немолодой актер, с которым ты работала несколько месяцев, предлагает тебе провести ночь в его номере. Иногда бесстыдно: седой кинокритик за шестьдесят слюняво целует тебя в губы, когда ты уходишь с вечеринки, и прихватывает за ягодицу.

От такого никуда нельзя было деться. Похоже, правило было такое: если ты молодая женщина, работающая в этом бизнесе, то ты – законная пожива.

– Как вы лично с этим справлялись?

Я пожимаю плечами.

– Принимаешь непроницаемый вид, который отбивает охоту без спроса оказывать тебе внимание. В этих трех случаях я ни с кем из тех мужчин не переспала. Придумывала какой-то находчивый, но твердый ответ, надеялась – будет понятно, что я равнодушна, и грубить не придется.

– Справляться с этим утомительно?

– Не то слово. Конечно, это бесит. Конечно, ты по наивности думаешь, что, наверное, немолодой кинокритик зовет тебя на всякие мероприятия потому, что ему интересны твои мысли о жанре и женщинах-режиссерах, – а ему на самом деле просто хочется с тобой переспать. Со временем наивность проходит.

Но главное – это находчивый ответ, способность продемонстрировать искусную оборону. А важнее всего – не проявлять слабости. Мужчины так устроены, что любой слабостью пользуются.

– Вы так думаете?

– Ну, ясное дело, не все мужчины. Но вот в кинобизнесе… Там силы всегда неравны. Сильные жрут слабых. Слабые становятся расходным материалом, их никто не считает, и они пропадают. Так что, если хочешь выжить, не проявляй слабости.

А уж актрисам-то еще и не с таким, наверное, приходится справляться.

– Как вы думаете, что произошло в тот вечер между Хьюго и Джессикой?

– Тогда мне казалось, что Джессика рада его вниманию. Она с ним явно заигрывала.

– То есть вас не удивило, что она заигрывала с Хьюго. Почему?

Ни хера себе – ты Галлагер, и ты задаешь такой вопрос? Вот что я хочу сказать. Но не говорю.

– Послушайте, это киноиндустрия. Там без общительности ничего не добьешься. Если влиятельный мужчина предлагает тебе выпить в баре, с какой стати ты будешь отказываться? Это покажется невежливым. А если этот влиятельный мужчина с тобой заигрывает… Убудет от тебя, что ли, если ты немного позаигрываешь с ним в ответ? Если ты начинающая актриса в этом бизнесе, то все заранее против тебя, и ты пользуешься всем, что у тебя есть на вооружении, чтобы добиться своего, добиться роли.