Текст книги "Соучастники"

Автор книги: Уинни Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

Холли заглянула на отвальную совсем коротко и формально.

Я заранее написала ей, спросила, когда она собирается идти. Прошли часы – и я получила от нее одно-единственное лаконичное сообщение: Очень занята сборами. Перенесла вылет на завтра. Поэтому зайду на часок одна. Увидимся.

Смысл был ясен. Вместе мы не идем.

Я подумала о том, как мы эти несколько месяцев исследовали забегаловки и рестораны Лос-Анджелеса, подумала даже о вечере, когда Хьюго принимал гостей у себя дома, – как мы приехали туда вместе, глазея на особняки Беверли-Хиллз.

А теперь, на отвальной, нас будто заклинило, между нами стояла невидимая стена.

Казалось, что все за минувшие семь недель сблизились, – а вот мы с Холли теперь были просто вежливыми коллегами. Возможно, дружбы уже не было. Возможно, она свое отслужила.

– Ну что, увидимся как-нибудь в Нью-Йорке, – сказала Холли, попрощавшись со всеми остальными. Похоже, она просто проявляла вежливость.

Мы посмотрели друг на друга. Вечер был еще ранний, и где-то сзади кто-то завел на музыкальном автомате совершенно неуместную песню – “Ванилла айс” или что-то в этом роде. Одна половина собравшихся застонала, другая издала ностальгически-одобрительные возгласы. Я увидела, что Сильвия глядит на нас с другого конца бара, и мне стало не по себе.

– Да, я возвращаюсь через несколько недель, – бодро сказала я. – Доделаю тут только кое-что. Постпроизводство-то в основном в Нью-Йорке происходить будет.

Холли улыбнулась – сдержанно.

– Что ж, удачи.

– Тебе удачи. Во всем, – сказала я. – Не сомневаюсь, что теперь тебя ждет множество интересных ролей.

От этих пустых слов меня передернуло. Как будто я поучилась у Хьюго покровительственному тону.

Холли не ответила, и я, пытаясь исправиться, продолжила говорить.

– О, слушай, на этих неделях выходит первый фильм Зандера. Приходи на нью-йоркскую премьеру!

Она дипломатично кивнула.

– Пришли, пожалуйста, приглашение моему агенту Полу, он мне его передаст.

Ее агенту. Вот оно, значит, как: агенту. Тогда я инстинктивно почувствовала, что все кончено, но в последнем, отчаянном притязании на дружбу решилась на искреннее высказывание. На правду.

Я подалась вперед и вгляделась Холли в глаза.

– Слушай, я знаю, что съемки иногда были безумными и ужасными. Но лично я… была счастлива с тобой работать. – Я сделала неуверенную паузу. – Я просто хотела попросить прощения за…

Но она протянула руку и положила ее на мою, словно предотвращая остаток фразы.

– Тебе не за что просить прощения, Сара.

Она слегка пожала мою руку и отпустила ее.

– Ты прекрасно все сделала, – добавила она. – Не знаю, как ты все это терпишь. Как ты их терпишь. Но я рада, что ты здесь была. Ты… сильно облегчила мне жизнь.

И все: Холли исчезла – вышла из бара, колыхая рыжими волосами, которые стали ее приметой. Я была последним человеком, с которым она говорила на отвальной перед возвращением в Нью-Йорк.

Я испытала облегчение – может быть, того, чего я боялась, не произошло. Может быть, просить прощения было и не за что.

Но что-то мне в это не верилось.

Ты сильно облегчила мне жизнь.

Не облегчила, хотела я ей сказать. Я все на хер загубила.

Глава 44

Я не знаю, что еще рассказать Тому. Съемки кончились, а все, что было потом… Ладной и складной концовки не получилось – мягко говоря.

– Расскажите о том, как заканчивали фильм, о постпроизводстве – об этом всем.

Обычно о постпроизводстве никто никогда не спрашивает, потому что для обычного человека это скука смертная. Несколько специалистов вкалывают в своих студиях и монтажных, потом показывают разные варианты фильма – без цветокоррекции, черновой монтаж, без визуальных эффектов, и так далее – другим людям, после чего возвращаются к себе и снова что-то меняют. Кинозвезд не видать, ни вечеринок, ни рекламы со съемочной площадки на постпроизводстве не бывает.

Вернувшись в Нью-Йорк, я по-прежнему действовала как зомби, одной рукой занимаясь постпроизводством “Яростной”, а другой – надвигавшимся выходом в прокат “Твердой холодной синевы”. Улетала я из Нью-Йорка в разгар лета, а когда вернулась, была уже вторая половина октября, понижения температуры сделались кусачими, а поворот к зиме неизбежным.

Я наконец познакомилась со своей племянницей Элис – ей было шесть недель. В том, чтобы держать на руках крохотную новорожденную девочку, было что-то такое… чистое и безупречное. Глядя на ее спящее лицо, я как будто временно забывала о Хьюго, о фильмах, обо всем, что произошло в Лос-Анджелесе, – и думала только о том хорошем, что было положено Элис в предстоявшей ей жизни.

Но к моей радости примешивалась горечь. Зять недавно согласился на работу в Вашингтоне, и в следующем году они должны были переехать. Случаев подержать Элис, пока они еще в городе, впереди у меня было немного. И казалось неизбежным, что разрыв между моей жизнью и жизнью Карен продолжит увеличиваться.

Ну а вообще я легко встроилась обратно в свое нью-йоркское существование, нашла с университетской подругой новое жилье и наслаждалась поездками на работу на метро, когда я могла читать книгу или смотреть на людей, а не поглядывать нервно в боковое зеркало, выжидая возможности перестроиться.

Несколько месяцев промучившись с выходками Хьюго и постоянным натиском производственной логистики, я с облегчением вернулась в наш прежний офис, к ироническим замечаниям Зигги и привычному виду на Митпэкинг.

Но наше общение с Сильвией было натянутым, принужденным. В Лос-Анджелесе я как и. о. продюсера каждый день принимала важные решения, но Сильвия, похоже, не желала этого признавать. Она все равно огрызнулась, когда я ответила на общее письмо нашего агента по продажам; она как-никак была главным продюсером, я должна была дать ей ответить первой.

Сэмми Левковиц меж тем готовил “Твердую холодную синеву” на роль независимой темной лошадки в наградной гонке.

Когда нью-йоркская премьера приблизилась, я послала Холли приглашение через ее агента, но она вежливо отказалась. Я, в общем, больше ее не видела, хоть мы и сказали другу, что не будем теряться. У меня в телефоне оставался ее номер, и на протяжении нескольких месяцев после отвальной я время от времени подумывала написать ей смс. Как жизнь? Монтаж продвигается отлично. Есть ли у тебя на очереди какие-нибудь новые роли? Те же неопределенные слова, которые можно было бы адресовать любому другому человеку из киноиндустрии, чтобы приглядывать за ним, присовокупить к полезным связям на будущее, – хотя возможность подружиться была всегда, просто и ты, и этот человек были слишком заняты.

“Твердую холодную синеву” отрецензировали в целом положительно – как и в Каннах. Известно, кто решительно одобрил, большинство рецензионных телепередач уделили время. В вашем достопочтенном издании, “Нью-Йорк таймс”, нас оценили аж в четыре звезды – написали, что фильм “напряженный, выразительный и пугающий, а лежащая в его основе человечность преодолевает жанровое обличье”. Весь наш офис прыгал от радости.

А потом нас номинировали на “Золотой глобус”.

Собственно говоря, дважды: на “Лучший монтаж” и на “Лучший оригинальный сценарий”.

В день, когда объявили номинации, наш офисный телефон звонил не переставая. Наши почтовые ящики затопило поздравительными письмами, и нам с Зигги пришлось сочинять на каждое жизнерадостный благодарный ответ. В офис без конца прибывали букеты цветов, бутылки шампанского и другие необязательные подарки от людей из индустрии, которых мы не видели месяцами. Вложив за полгода так много сил в Холли и “Яростную”, я со скрипом переключалась на наш предыдущий фильм. Но продюсеры и должны заниматься несколькими проектами разом: куда направляется внимание зрителя, туда и мы. А внимание зрителя тогда было в основном приковано к “Твердой холодной синеве”.

С этим фильмом мы в следующем месяце отправлялись на церемонию вручения “Золотых глобусов”. Нам предстояло посетить легендарный банкет, сесть за круглые столики, ужинать и глушить вино с голливудской элитой. Там будет красная ковровая дорожка с камерами и телеведущими, звезды первого ряда будут подниматься на сцену и говорить слова, а я буду находиться в одном с ними помещении. Может быть, даже сидеть за соседним столом.

Позже на той неделе, когда Хьюго прилетел из Лондона, Сэмми Левковиц позвал нас на ужин. Это было шикарное чванливое действо в некоем чинном заведении в мидтауне. Сильвия и то хватила текилы, словно сидевший в ней дух соперничества требовал показать, что она может повеселиться и загулять не хуже Хьюго.

Я держалась от него подальше и в какой-то момент, уже поздним вечером, переместилась поближе к выходу – проветриться или хотя бы выйти из-под гнета окружающих. Первоначальный восторг, вызванный номинацией на “Золотой глобус”, понемногу спадал. Номинация эта означала, что у меня будет больше работы – больше разговоров с нашим пресс-агентом, больше организации показов и разъездов наряду с текущим постпроизводством “Яростной”. Отчасти я просто хотела от этого всего отдохнуть. Голова у меня закружилась, и я закрыла глаза.

Тут я почувствовала у себя на запястье чью-то руку…

Широко раскрыла глаза. Прямо передо мной стоял Хьюго с непроницаемой ухмылкой на лице. Он произнес дежурные фразы – бессмысленные любезности и слащавые комплименты: все мы-де имеем полное право хорошенько поразвлечься на церемонии вручения. Я стояла молча, волновалась.

– А ты уже придумала, что надеть?

Это был такой неожиданный вопрос, что на лице у меня, наверное, отразилось удивление.

– Золушка думает, что не попадет на бал?

Ответа Хьюго не стал дожидаться. Придвинулся ко мне с напряженным лицом.

– Ты же понимаешь, что столики на “Глобусах” не резиновые, да? Вот за каким-таким хером Сэмми Левковицу приглашать двадцати-с-чем-то-летнюю ассистентку продюсера?

Меня вдруг пробрал страх. Я исходила из того, что, поскольку я работала над фильмом с самого начала, меня обязательно на эту церемонию пригласят.

Я наконец сумела заговорить – голосом, в котором звучало негодование.

– Хьюго, ты этот фильм впервые увидел в мае. А кое-кто не один год над ним работал.

Он пожал плечами.

– Ну, дело-то не в этом, правда?

Лицо его выражало фальшивую жалость. А может, в ту минуту он и вправду жалел меня за мою наивность.

Через секунду его лицо расплылось в улыбке, угрозы как не бывало.

– Не волнуйся, милая, – он протянул руку и провел пальцем по моей щеке. – Я приложу все усилия, чтобы тебя пригласили на “Глобусы”. Ведь больше-то никому до этого дела нет.

Неприятно это признавать, но Хьюго оказался прав.

Неделю спустя я высидела тягостный ланч с Сильвией: мы вдвоем, крахмальная белая скатерть, официант, раз в двадцать минут исправно наливающий нам пино. Сильвия поблагодарила меня за все, что я сделала на съемках в Лос-Анджелесе, а потом извиняющимся тоном сообщила, что не уверена на сто процентов, что я в январе пойду на “Глобусы”.

– Мне очень жаль. Я знаю, что для тебя это огромное разочарование. – Сильвия покачала головой.

Она объяснила, что за столик нашего фильма платит Сэмми, один из самых влиятельных прокатчиков в киноиндустрии, поэтому он и должен был решить, пригласить ли меня или еще кого-нибудь из съемочной группы. Сама она, Зандер, Пит (наш режиссер монтажа, которого номинировали) и Хьюго, разумеется, шли.

– Послушай, я понимаю, в каком свете тебе это видится. Я знаю, что ты работала не покладая рук. Но Хьюго сейчас – главный инвестор в нашей компании. Ему очень важно быть на “Глобусах”.

Голос у меня зажало, горло перехватило, и я почувствовала, что слезы грозят помешать мне говорить.

– Сильвия… – начала я. Едва не сказала: Я заслужила право там быть. Это я поправила Зандеру сценарий. – Вместо этого я сказала: – Я всю себя в эту работу вложила.

Я хотела прибавить:

– У меня больше ничего нет. У вас у всех есть семьи, собственные хорошие дома, и если с карьерой в кино у вас ничего не выйдет, то жизнь не кончится. Потому что у вас есть не только это. А у меня нет. Это все, что у меня есть. Я сама – и моя кинокарьера.

Но Сильвия этого не поняла – да, наверное, и не понимала никогда.

Расшифровка разговора (продолжение):

Сильвия Циммерман, 17.10

тг: Но, Сильвия, в киноиндустрии есть успешные высокопоставленные женщины. Вы сами много чего добились, когда были руководительницей.

сц: Конечно, нам кое-что удалось сделать. Но посмотрите, чего нам это стоило. У многих женщин-агентов с громкими именами нет семьи. Всю себя этой карьере отдаешь, и что в результате? Мужчины всегда на шаг впереди.

тг: И Хьюго Норт, на ваш взгляд, – яркий тому пример?

сц: Разумеется. Он возник из ниоткуда, без всякого опыта кинопроизводства, и полностью изменил мою компанию. Из воздержанной, преданной своему делу команды, сосредоточенной на том, чтобы как можно лучше сделать фильм со скромным бюджетом, мы стали этим заплывшим жиром, развратным цирком. Она превратилась в “Шоу Хьюго Норта” – а нас задвинули на задний план. Меня задвинули на задний план. И Сару тоже. (Пауза.) Я могла бы и сообразить, что этим кончится. Но в итоге я не смогла соперничать с его чековой книжкой. Возобладал этот идиотский мачизм, и когда это случилось, я не смогла ему противостоять.

тг: Какие чувства вы испытываете в связи с тем, как все кончилось?

сц: Разумеется, мне горько. Как иначе? Слушайте, я все понимаю. У мужчин больше денег, поэтому они правят миром. Я не пришла бы к тому, к чему пришла, если бы не более чем приличная зарплата моего мужа. Я это признаю. Но это не значит, что им можно править всем. Наши дела шли хорошо, пока не появился Хьюго. Вот Сара Лай: она подавала большие надежды. И мы могли бы хорошо вместе поработать, сделать вместе много фильмов. Кто знает. (Пауза.) Я все думаю, насколько другой была бы киноиндустрия, если бы в ней женщины работали только с женщинами. А мужчин бы там не было. Никто не соперничал бы за чековую книжку какого-нибудь мужика, за возможность подобраться к его чековой книжке, отсосав ему. Что же мы так низко себя ценим-то? Голодаем, прихорашиваемся, подсиживаем друг друга – и ради чего? (Пауза.) Мы – мышки, с которыми играются кошки. Мы все думаем, что однажды сами кошками станем. Но мир устроен не так. Кошки – сами по себе. Мы для них развлечение. А потом еда.

Глава 45

Я попыталась прогнать разочарование, связанное с “Глобусами”, с головой погрузившись в привычную суету ресторана. Надо сказать, Рождество для нас всегда было одним из самых напряженных дней, поскольку несколько еврейских общин завели традицию ежегодно ужинать в “Императорском саду”. После закрытия мы собрались в родительской квартире, все еще в праздничном настроении, хоть наши волосы и пропахли стир-фрай.

Моя сестра баюкала малышку Элис, которая в свои три месяца стала больше смеяться и улыбаться. На несколько дней прилетел из Бостона брат. Их, во всяком случае, номинация на “Золотой глобус” впечатлила сильнее, чем родителей (которые в основном нянчились с моей племянницей). Я сообщила родным, что, возможно, на церемонию награждения не попаду.

– Бред какой-то, – сказала Карен. – Ты пять лет жизни на этот фильм потратила.

– Да, но Сэмми Левковицу до этого дела нет, – пробурчала я. Мы сидели вдвоем в родительской гостиной, окруженные обрамленными фотографиями нас в более юном возрасте. – Для киноиндустрии это обычная история.

– Это, наверное, как с адвокатами-первогодками в юридической фирме, – заключила Карен. – Только платят тебе гораздо меньше.

– И я уже пять лет этим занимаюсь! – напомнила я ей. Мы посмеялись над моим прискорбным положением. – Господи, зачем я вообще пошла к этим людям на работу?

– Потому что ты это любишь, – сказала Карен. – Честное слово, самый счастливый вид у тебя бывает, когда ты говоришь о кино. И я в жизни не встречала человека, который знал бы о фильмах столько, сколько знаешь ты.

Мои родные не слишком щедры на похвалы, поэтому в устах сестры это был комплимент.

– Тебе же нравится, да? – Карен посмотрела на меня повнимательнее. – Работать с этими людьми?

Ответила я не сразу. Однозначного “да” тут и в помине не было. В последнее время я часто перерабатывала и хандрила. Но были и приятные моменты: перелет в Лос-Анджелес, участие в пробах, обсуждение соображений насчет сценария и осознание того, что их ценят, наблюдение за тем, как все сходится воедино в законченный фильм. И, разумеется, возможности сойтись с другими любителями кино: показы, вечеринки – и то, что представлялось мне важными событиями, вроде “Золотых глобусов”.

– Наверное, – вздохнула я. – Люди-то, конечно, с большими заскоками. А иной раз – и просто кошмар.

Тогда у меня мелькнула мысль рассказать сестре о том, что произошло с Хьюго в его доме в Беверли-Хиллз. Но я знала, что ее бухгалтерская голова примет в расчет только факты, потребует полной ясности. Зачем я вообще пошла в эту спальню? Почему больше никому об этом не рассказала? Если в конце концов ничего не было, то стоит ли, собственно, огород городить?

Мне не хотелось иметь дело с ее вопросами и теми беспомощными, неудовлетворительными ответами, которые мне бы пришлось давать, так что я просто промолчала.

– Ну, – сказала Карен, – надеюсь, у тебя получится пойти. Но, как сказала твоя начальница, – я уверена, что в будущем тебе представятся другие случаи.

Я в этом уверена не была. В киноиндустрии ничего определенного нет.

Но потом, на другой день, мой “блэкберри” просигналил о сообщении.

Смс от Хьюго, который тогда был в Англии.

Привет, мне удалось пристроить тебя на “Глобусы”. Покупай билет. С Рождеством.

Я села, потрясенная.

Радовалась ли я тому, что иду? Да. Но огорчалась ли я из-за того, что это дело рук Хьюго? Даже сильнее, чем радовалась.

Пять минут спустя Сильвия прислала мне письмо с той же новостью.

Я вдруг снова летела в Лос-Анджелес. На “Золотые глобусы”. И я понятия не имела, что мне надеть.

Глава 46

“Золотыми глобусами” Голливуд, расфуфыренный и хмельной, открывает наградной сезон нового года – с гедонистической прытью.

Наградной сезон – сам по себе индустрия. Голливуд проявляет всю свою суматошливость и самовлюбленность: видавшая виды машина – подхалимские материалы в прессе и закулисные братания – работает как хорошенько заведенные часы. Я стояла на красной ковровой дорожке “Золотых глобусов”, сменив зимний холод Нью-Йорка на ласковый, золотой калифорнийский вечер; ничего подобного за те пять лет, что я работала в киноиндустрии, я не видела.

Там, на красном ковре, мою грудную клетку стискивал расшитый бисером корсаж блестящего изумрудно-зеленого платья, которое я по этому поводу одолжила. Слово “одолжила” создает такое впечатление, как будто я постучалась в дверь к соседке и та любезно одолжила мне платье за пятнадцать тысяч долларов по душевной своей доброте. Но в Голливуде существует сложная подотрасль, в которой дизайнеры одалживают звездам платья, украшения, туфли и сумочки исключительно с тем, чтобы их вещи увидели на красном ковре.

Разумеется, крупным фирмам незачем было бы одалживать свои вещи безвестной ассистентке продюсера вроде меня. Но не очень именитые дизайнеры вполне могли увидеть тут выгоду – если получали фотографию их вещи на привлекательной молодой женщине на красном ковре “Золотых глобусов”. Мелкая рыбешка всегда где-то рядом кружит, ищет возможности заплыть в этот мутный пруд.

В итоге удалось пустить в ход серьезные связи Клайва. Как только я узнала новости от Хьюго и Сильвии, я написала Клайву в Лос-Анджелес смс. После первоначального ошаления – Ты идешь на “Глобусы”?! Боже мой, невероятно! – он объявил, что я могу остановиться у него. Он также совершенно спокойно заверил меня, что утрясет мой вечерний туалет.

У меня не было лишних сотен долларов на платье; на такое, которое я бы надела один раз в жизни, – уж точно. Да и зачем покупать платье, если можно заполучить его бесплатно?

Поэтому Клайв спросил, чего я хочу – “никаких оборок, никаких бантов, ничего розового”, – и обзвонил пресс-агентов, представлявших дизайнеров. “Слушай, размер у нее стандартный, она ослепительная азиатская женщина. Большинство вещей на ней будет хорошо смотреться”.

За неделю до “Глобусов” Клайв прислал мне снимки и попросил меня выбрать три платья, что я быстренько и сделала. Одно из этих платьев уже было в Нью-Йорке, и я отправилась в Гармент, чтобы его примерить.

Так и получилось, что я надела на “Глобусы” эту голубовато-зеленую мечту: зеленый бисер на изумрудно-зеленом корсаже, воротник-хомут, элегантная ниспадающая юбка, переходящая в малюсенький шлейф.

Вот туфли на вечер мне купить пришлось; я нашла их, сходив в “Сенчери 21” – сандалии на шпильке за триста долларов, со скидкой вышло семьдесят. Все равно дороже, чем я обычно плачу за туфли, но я решила, что случай особый.

Об украшениях я не очень-то думала, пока не приземлилась в Лос-Анджелесе за три дня до “Глобусов” – и не запаниковала. Снова позвонила Клайву. Тот снова сделал несколько звонков.

– После того как я тебя причешу и накрашу, беги в “Шато Мармон”. Мой друг Диего в тридцать седьмом номере даст тебе кое-что примерить.

Ох, снова “Мармон” херов.

Это было похоже на какую-то люксовую игру в находилки; за несколько часов до начала “Глобусов” я вошла в номер, где сидел худой налаченный мужчина: из густо намазанных гелем волос взбит дикий кок, с левого уха свисает серьга. Он сидел за столиком, на котором с темно-серой бархатной витрины сверкали многочисленные украшения – ожерелья, браслеты, серьги, кольца.

– Здравствуйте, я Сара, подруга Клайва. Вы… Диего? – спросила я.

Он улыбнулся мне.

– Кто с Клайвом дружит – того люблю.

Он указал на свой товар.

– Так, чувиха, чего хочешь?

– Я могу взять… любые?

Украшения сияли. Ничего такого роскошного я никогда не носила.

Диего как ни в чем ни бывало пожал плечами.

– Ага, для этого они тут и лежат. Они будут лучше смотреться на красном ковре, чем запрятанными у меня в ящик. Все, что захочешь, – на этот вечер твое.

Я подумала, нет ли тут какого подвоха, – но Клайв бы точно об этом сказал заранее. Я благоговейно перебрала несколько ожерелий и примерила их перед зеркалом. В конце концов я выбрала изящное ожерелье-воротник и кольцо: и то и другое – элегантное, инкрустированное бриллиантами, невозможное.

– Давай-ка я их теперь быстренько оценю, а ты распишешься.

Не вполне понимая, что происходит, я наблюдала за тем, что для него, кажется, было довольно обыденной процедурой. Диего выхватил блокнотик, еще раз взглянул на взятые мной украшения и набросал несколько строчек.

– Так, подруга, можешь тут расписаться?

Он оценил взятые мной украшения: ожерелье в пятнадцать тысяч долларов, кольцо в семь.

– Что это значит? – спросила я, внутренне сжавшись при виде цифр. Это был весьма существенный кусок моей годовой зарплаты.

– Что ты будешь нести ответственность, если они пропадут.

– Ага. Ясно, – сказала я.

Одолеваемая тошнотой, взяла ручку и расписалась над пунктиром – двадцать две тысячи долларов. Без проблем. У меня было такое чувство, что желудок вот-вот откажет.

– Напомни, от какого ты фильма? – вскользь спросил Диего.

– “Твердая холодная синева”, – сказала я, собрав ошметки гордости.

Он посмотрел на меня пустыми глазами.

– Это независимый фильм, – пояснила я. – Прокатчик – Сэмми Левковиц.

– А, понял, старина Сэмми, – фыркнул Диего. – Ну, он по меньшей мере расплатится. Надеюсь. Иначе мне, несчастному мексиканцу, несдобровать.

Мне было сказано утром оставить украшения у консьержа – и дело на этом кончилось.

– Оставить, и все? – спросила я, потрясенная. – Расписаться-то нужно будет где-нибудь?

– Да незачем. Ты же тут остановилась, да? – спросил Диего.

– Ну да, – соврала я. – Тут несколько наших. Продюсер у нас – Хьюго Норт, на его имя будет забронирован номер. Да и Клайва ты знаешь, а он знает, как со мной связаться.

Удовлетворенный этим, Диего отправил меня на “Глобусы”:

– Не забудь напиться в хламину и сказать Мерил, что я скучаю по ней и буду любить до скончания века.

Так и не оправившись от удивления, я пошла по коридору. Что, в этом городе действительно так легко взять и унести украшений на тысячи долларов? Тут все что ни возьми показное – и все взято в долг.

Представления о том, что такое подлинная собственность, в Лос-Анджелесе весьма расплывчаты.

Итак: платье, туфли, украшения – я была снаряжена и готова идти на “Глобусы”.

Мы ввосьмером – Зандер, Сильвия, Хьюго, Пит, я, Гэри (одна из звезд “Твердой холодной синевы”), девушка Зандера Грета и наша пресс-агент Синди – встретились у Хьюго в “Мармоне”. Это был уже не 72-й номер, и напряжение между мной и моими начальниками временно ослабло на фоне радостной возбужденности того дня. Никто из нас раньше не бывал на такой звездной церемонии награждения. На радостях мы осушили несколько бутылок “Моэта” и, забравшись в наш взятый напрокат черный лимузин, поползли по бульвару Санта-Моника, который тем солнечным воскресным днем был наглухо забит машинами.

На красном ковре меня как парализовало – и остальных тоже. Мы понятия не имели, что делать. Оказывается, красный ковер – это на самом деле только для звезд. Если ты не актер и не режиссер, не рок-звезда и не знаменитость, то тебе не место на этой бордовой магистрали, под пристальным взглядом общественности. О чем “Энтертейнмент тунайт” будет спрашивать лысеющего режиссера монтажа средних лет? Американской аудитории интересны только те звезды, которых она видела на экране, в таблоидах, на афишах.

Поэтому Синди, неизменно деловая и профессиональная, нас разделила. Она сама, Зандер, его девушка-супермодель Грета и Гэри должны были идти по одной стороне красного ковра, любезничая с камерами и журналистами. Каким-то образом Хьюго тоже пошел по той стороне, и Сильвия тоже.

А вот меня с Питом, режиссером монтажа, загнали за бархатные канаты, на сторону для пустых мест – нисколечко не известных киноработников, которыми СМИ не интересовались. Мы побрели себе, время от времени поглядывая на другую сторону, где Зандер с Гретой купались в свечении камер. Для Голливуда Грета едва ли что-то значила, но взгляды она в своем золотом платье притягивала, ничего не скажешь. А Зандер понимал, что как режиссер-дебютант он немедленно привлечет к себе больше внимания, если его спутницей будет – ну, если не настоящая перворядница, то хотя бы кто-то на нее похожий.

Мы нога за ногу шли по красному ковру; Пит добродушно бурчал.

– Я считаю, нам повезло – убереглись от всего этого, – заметил он. – Хотя дочка моя обзавидовалась бы, конечно.

Я не ответила.

Камеры вокруг нас, снимающие для телевидения по всему миру, создавали такое впечатление, что ты совсем на виду. И в то же время – что тебя совсем не видно: кто-то сбоку припека рядом с этими выдающимися людьми.

Я хотела было что-то сказать, но охранник – широкоплечий, в смокинге – подался в нашу сторону.

– Проходите, – сурово сказал он. – Не задерживайтесь на красном ковре.

На секунду мне показалось, что на той стороне я могу мельком увидеть Холли. Что ее агент как-то добыл ей билетик на “Глобусы”, и я увижу, как она легко поворачивается в сиянии вспышек, с честью выдерживая первое свое шествие наградного сезона. Вот-вот мы встретимся взглядами…

Но я там ее не увидела, хотя высматривала ее весь вечер.

Мы с Питом добрались до конца красного ковра и до входа в “Беверли Хилтон”. Я нашарила в своей расшитой блестками сумочке цифровой фотоаппарат. Я помнила, что мне нужно сделать четкую, с хорошим светом фотографию себя на фоне логотипа “Золотого глобуса”, стоящей на красном ковре. Цена, которую мне нужно было заплатить за одолженное на вечер дизайнерское платье. Плата, которую мне нужно было отдать за вход.

Поначалу мы все так обалдели от количества звезд, что не знали, как вести себя на “Глобусах”.

Актеры, которыми мы восхищались, видя на экране их увеличенные в двадцать раз лица, сидели за столиками рядом с нами, прохаживались туда-сюда и весело перешучивались, всячески демонстрируя, какие они закадычные друзья, как свободно они чувствуют себя в этой обстановке. По пути в зал я едва не наступила на платье Хелен Миррен и прошла в двух футах от Джорджа Клуни, потом от Тима Бертона. Наш столик толкнул Стивен Спилберг, распростерший руки, чтобы обнять Тома Круза. Ну и как, интересно, я могла хоть что-то делать в двух шагах от таких знаменитостей?

Одному Хьюго, кажется, происходящее немедленно понравилось. Он встал, ухмыльнулся и потянул Зандера со стула.

– Пойдем с Сэмми поздороваемся. Он нас с кем надо познакомит.

Я заинтригованно смотрела, как Хьюго и Зандер идут к столику Сэмми. Сильвия последовала за ними, но на своих каблуках она отставала; она не могла допустить, чтобы это весьма публичное приветствие Сэмми в окружении всего Голливуда состоялось без нее. Когда они втроем подошли к Сэмми, я увидела улыбки, объятия, радостные похлопывания по спине – а за всем этим я видела игру на публику, негласное стремление выгадать внимание Сэмми.

Меня это как-то неотчетливо позабавило. Я повернулась к нашему столику.

– Это Сэмми. В такие вечера, как сегодня, с ним все хотят поговорить.

Это сказал Эрик Брауэр, вице-президент по закупкам у Сэмми, которого тоже усадили за наш столик. Лет нам было примерно поровну, и я достаточно регулярно общалась с ним по поводу выхода на экраны “Твердой холодной синевы”.

– Могу себе представить, – сказала я.

Разговаривать с Сэмми Левковицем мне было не по чину; разговаривать же с одним из его вице-президентов мне, как ассистенту продюсера, пожалуй, подобало.

– Ты уже бывал на “Глобусах”? – спросила я.

Эрик кивнул.

– Один раз. В последний момент позвали, когда кто-то вышестоящий не смог пойти.

Значит, я была не одна такая – с этим ощущением неполноценности, пребывания где-то в самом низу, необходимости карабкаться наверх. Предполагается ли, что мы должны сидеть тихо – или от нас ждут, что мы будем неизменно амбициозны, неизменно безжалостны? Я подумала о том, какими путями идут другие люди.

– Давно ты работаешь у Сэмми?

– Уже три года. Покочевал немного. До этого четыре года работал в агентстве TMC и два – в “Калибре”.

– А, ясно. – Когда работаешь в ведущем агентстве, можешь обозреть весь угрюмый пейзаж нашей киноиндустрии. Я копнула поглубже. – Предпочитаешь работе в агентстве работу у прокатчика?

– Целиком и полностью. – Эрик придвинулся ко мне вместе со стулом. – Работаешь с законченными фильмами, которые уже можно выдавать зрителю. Не нужно умения показывать лицом гипотетические проекты, из которых ничего не получится.

Я подумала обо всех сценариях, запихнутых на полки в нашем офисе, – лихорадочный бред авторов, месяцы потративших на создание того, что так и останется на бумаге, не перейдет на пленку.