Текст книги "Соучастники"

Автор книги: Уинни Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

Несмотря на все эти искусственные пятна и шрамы, Холли по-прежнему сияла своей прирожденной харизмой. Даже тогда, когда хотела быть незаметной.

Я подумала о своих оставшихся без ответа смс.

На дальнем конце площадки Хьюго отреагировал на появление Холли улыбкой. Улыбка казалась натянутой, но он помахал ей рукой. Она отвернулась. Я прямо почувствовала, как у нее напряглись плечи, как она недвусмысленно подставила прямо под взгляд Хьюго свою узкую спину в топе. Хьюго вернулся к своей беседе и заговорил на какой-то децибел громче, чем было нужно.

Прогнав сомнения, я прошла несколько футов в направлении Холли, кивавшей в ответ Марисе.

Я осторожно положила руку ей на предплечье – Холли вздрогнула. Резко обернулась с диким, испуганным выражением лица.

– Да я это, привет, – прошептала я, улыбаясь ей. – Ну как ты? Последняя неделя съемок…

– Ой, – сказала Холли; ее голос звучал немного удивленно. И прохладно. На секунду мне показалось, что мы в школе, она – популярная чирлидерша, а я – неуклюжая ботанша, до которой никому нет дела, из кожи вон лезущая, чтобы на нее обратили внимание.

– Привет-привет, – сказала она. И добавила: – Прости, мне на выходных нужно было одной в тишине побыть. Подготовиться к последней неделе.

– Ты в порядке? – спросила я, по-прежнему тревожась.

Она не ответила. На ее лице появилась гримаса – совершенно непритворная.

– Я устала. Хочу с этим разделаться, и все.

– Понимаю, – кивнула я. – Эта сцена – какой-то кошмар…

– Не только эта сцена. Все эти съемки херовы, – пробормотала она с несвойственной ей злостью.

Отреагировать я не успела, потому что Джо повел ее на площадку, а Клайв пошел с ними, второпях пытаясь довести до совершенства ее водостойкий макияж.

Я отвлеклась от происходящего и гадала, не ослышалась ли я. Горечь и злоба в ее голосе никак не вязались с ее обычным добродушием.

Она залезла на покатую крышу (которая на самом деле всего на пять футов возвышалась над застланным матами полом).

Холли всегда была подлинным профессионалом, даже тогда. Ее сверхъестественная способность все скрывать, делать вид, что мир идеален, позволяла ей быть выше него. Но я видела, как она, примостившись на этой крыше, оглядела помещение, ища глазами по краям площадки, в окружавшей ее темноте одного конкретного человека. Когда она нашла его, ее лицо омрачил мимолетный страх – и тут же исчез.

Я думаю, что одна это заметила. Все остальные так и пялились на этот чертов прибор-молнию.

– Холли, готова? – прокричал Скотт, второй режиссер, туда, где она стояла на искусственной крыше.

Прошло уже два часа, и мы наконец были готовы к крупному плану Холли. Тому, на котором молния должна была ударить в тот самый момент, когда она произносит свои кульминационные, ликующие реплики в адрес злодея.

Барри, актер, игравший ее врага, ушел в свою гримерку на перерыв. Следующие кадры были только с Холли – камера в лицо, волосы и тело насквозь мокрые от поддельного дождя, которым мы ее поливали.

Тут Кэти должна была быть твердой, всесильной – молодой матерью, дерущейся за то, что осталось от ее жизни. Реплик у нее было мало, камера медленно надвигалась на ее лицо, и вот на последней реплике ударяла молния, освещавшая ее победный крупный план.

Холли приняла нужное положение, и Карлос, микрофонный оператор, поднял над ней микрофон.

Камера начала свой медленный наезд.

– Приходилось ли тебе чувствовать себя по-настоящему одиноким? – произнесла она, глядя вниз.

Тут налетел ветер из ветровой машины, и на глаза Холли шлепнулась мокрая прядь волос.

– Стоп, – проворчал Зандер.

– Стоп! – крикнул Скотт. – Клайв, можно как-нибудь сделать так, чтобы этого с ее волосами не повторилось?

– Да нет. – Клайв равнодушно пожал плечами. – Разве что заколоть могу, но я не думаю, что это будет выглядеть естественно, как вам хочется. С ветровыми и дождевальными машинами всегда риск.

– Ладно, я просто спросил, – пробурчал Скотт. – Все по местам.

Камера отъехала туда, где была в начале съемки.

Холли начала заново.

– Приходилось ли тебе чувствовать себя по-настоящему одиноким?

Камера наезжала на нее, ветер и дождь бушевали вокруг ее лица. Она светилась сознанием своей победы, несмотря на грозу, темноту и царапины на коже.

Она начала следующую реплику.

– Действительно одиноким. Словно весь мир тебя покинул, и ты единственный человек, существующий в твоем представлении о мире… И скоро тебя тоже забудут.

Я великое множество раз читала эти реплики про себя, когда бесконечно редактировала сценарий. Но Холли каждый раз произносила эти слова по-другому, подсвечивая какой-нибудь новый смысл легким изменением тембра.

Теперь ее голос звучал совсем негромко, приютившись в тихой силе.

– Так вот, Макс, – сказала она. – Тебя забудут.

Камера подошла еще ближе, молния сверкала на заднем плане.

Ее голос сделался чуть слышным.

– Потому что в моем мире есть не только я.

По команде ударила молния: лицо Холли укрупнилось во вспышке ослепительного белого света.

– Там есть я и моя дочь.

Последнюю реплику она проговорила почти шепотом. В тихости ее голоса было что-то жуткое, но я услышала, что Зандер недовольно фыркнул. Секунды через две он пробурчал:

– Стоп.

– Стоп! – крикнул Скотт.

На площадке все расслабились, напряжение спало.

За моей спиной хихикнул Хьюго.

Зандер что-то резко говорил Скотту на ухо – с явным неудовольствием. Я сидела рядом с ним на кресле Сильвии, прямо перед монитором, на котором по-прежнему был крупный план Холли, хотя запись не шла.

Если я смотрела на саму Холли, то она была маленькой, хрупкой фигуркой, одиноко сидящей в темноте, свесив с крыши тонкие ноги. Но если я смотрела на монитор, то ее лицо заполняло весь экран, вневременное и безупречное, даже когда она старалась быть незаметной.

Я пригляделась. Лицо Холли было мокрым от фальшивого дождя, и кто-то дал ей полотенце, чтобы она могла утереться между дублями. Но я мельком увидела другую влагу, блестевшую на ее коже и стекавшую по ее лицу. Слезы.

Вдруг она бросила взгляд в сторону, вытерла щеку и кому-то улыбнулась. Камеру загородил Клайв, вошедший в кадр, чтобы поправить ей макияж.

Я призадумалась. Холли плачет на площадке.

Да, конечно, сцена была трудная, но я раньше ни разу не видела, чтобы она плакала – если этого не требовала роль. Вот только в тот момент по сценарию персонажу Холли полагалось торжествовать, едва ли не злорадствовать. А не ужасаться и не горевать.

Тревога о Холли вдруг меня переполнила, но к ней было не подступиться. На этой крыше она казалась такой недосягаемой – хотя на мониторе я видела ее крупным планом.

– Так, Холли, – говорил Скотт. – Первый дубль был неплохой, для начала. Можем еще раз попробовать – только можешь последнюю реплику сказать погромче? Тебя под конец почти не было слышно, а ведь Кэти тут должна чувствовать себя победительницей.

Холли кивнула.

– Ладно, – сказала она тусклым голосом.

Я видела, как она, дожидаясь начала съемки, придала своему лицу спокойное выражение, вернула на него профессиональную маску.

– Сначала! – крикнул Скотт.

– И-и-и… Мотор!

Холли отработала еще пятнадцать дублей, каждый раз вкладывая в свои реплики немного другую интонацию. Но чувство все время было на месте – под самой поверхностью голоса – и грозило выплеснуться наружу.

После каждого дубля Зандер раздраженно фыркал.

– Сейчас отлично было, – сказала я после пятнадцатой попытки.

Зандер посмотрел на меня так, как будто я вообще не должна была высказывать своего мнения в его присутствии.

На шестнадцатом дубле Холли изменила ритм речи – сознательно или бессознательно.

– Потому что в моем мире есть не только я.

Камера надвинулась на нее, и я увидела, как она вдыхает и делает паузу, словно ее что-то застигло – какая-то невыраженная боль. И наконец:

– Там есть я и моя дочь.

Но пауза Холли все сбила. Молния ударила раньше и не совпала с ее словами – а реплику эту она тогда произнесла, пожалуй, лучше, чем во все предыдущие разы.

Зандер безмолвно закипел от злости и сорвал с себя наушники. Скотт посмотрел на него с приглушенной опаской.

– Холли, какого хера? – процедил Зандер сквозь зубы.

Дженис, наша помощница режиссера по сценарию, оторвала взгляд от своей папки.

– У нее усталый вид, – заметила она. – Может, перерыв?

– У нас этого уже шестнадцать дублей, – напомнил ему Скотт.

– Нет-нет. – Зандер упрямо покачал головой. – Все она может, выделывается просто. А этот кадр оставим, пусть будет.

Скотт был готов повысить голос, но Зандер встал и ринулся к фальшивой крыше.

Все смотрели. На площадке Зандер почти никогда не вставал со своего кресла.

Он стоял под Холли и тыкал в нее пальцем. Все слышали его голос. Он был не слишком громким, но полным сосредоточенной злости.

– Черт возьми, Холли, зачем ты сделала паузу? Ты пропустила молнию.

Холли огрызнулась, что было на нее не похоже.

– Зандер, я пытаюсь играть. Если я хочу сделать паузу перед этой репликой, то у меня должна быть возможность сделать паузу. Я не могу все время подчиняться твоей сраной машине-молнии.

Зандер вскипел, всадил кулак в ладонь.

– Она подогнана к определенному моменту! В этом смысл всей этой сцены, на хер! В молнии!

Теперь мы все собрались у монитора и наблюдали лицо Холли во время размолвки. Не веря своим ушам, она покачала головой.

– В молнии весь смысл этой сцены? В молнии, Зандер? А как же моя игра?

Зандер яростно сверкнул глазами.

– Да хватит уже, на хер, невесть что из себя строить, Холли! На твоей игре свет клином не сошелся. Хоть раз сделай как надо.

Вокруг площадки всех передернуло.

Теперь Холли говорила медленно, насыщая слова ощутимой злобой.

– Я каждый раз делала как надо. Я сегодня нигде не налажала. Я всю себя в эту сцену вкладываю, а тебе все не нравится.

– Да плевать. Все равно не годится, – огрызнулся Зандер.

– В каком это смысле не годится? – вскипела она.

– Да что с тобой творится-то, на хер, Холли? – крикнул Зандер. – Ты что, указаниям следовать не можешь? Сделай как надо, и все!

Он протопал к своему режиссерскому креслу. Никто из нас не смел взглянуть ни на него, ни на Холли.

Мы с Дженис переглянулись, подняв брови, и посмотрели на монитор. Я видела, что Холли теперь плачет в открытую, ее худое тело сотрясается от рыданий, а Клайв то пытается ее утешить, то норовит освежить ей макияж.

Все делали вид, что не замечают, что Холли плачет, хотя все мы знали, что она плачет. Микрофонный оператор повернулся к ней спиной, кинооператор выключил камеру и посмотрел в телефон. Клайв единственный стоял рядом с ней и давал ей один бумажный платочек за другим.

Я пошла к ней, собираясь спросить, в порядке ли она, но она от меня отмахнулась.

У видеомонитора Зандер сердито посмотрел на меня и недоуменно покачал головой.

– Вот же плакса.

Позади нас Хьюго подавил смешок и тихо вышел со студии. Его шагам вторили рыдания Холли.

Я содрогнулась.

В итоге Холли оказалась права. В окончательной версии фильма, в том варианте, который вышел на экраны и собрал в отечественном прокате сто с лишним миллионов долларов, не молния запомнилась зрителям в этой кульминационной сцене. Запомнилась игра Холли. Ее лицо, такое красивое и искаженное под дождем, вдруг снова делается спокойным, когда звучит эта последняя реплика – как нож, попадающий точно в цель.

Критики пришли в восторг от работы Холли, которая принесла ей множество наград, включая “Золотой глобус” и номинацию на “Оскара”. Многие зрители лили слезы, наблюдая ее хрупкое, абсолютно реалистичное сочетание испуга и храбрости. Сквозь игру Холли в этой сцене как будто сияла подлинная боль.

Но и молния свое дело сделала. Она усилила работу Холли – почти как в сцене на крыше из “Бегущего по лезвию”, когда жуткий репликант в исполнении Рутгера Хауэра умирает внезапной мирной смертью прямо под ливнем. Игра в сочетании с атмосферой создают полный набор. Без молнии работа Холли не производила бы такого неизгладимого впечатления.

Дубль, который в итоге использовали в окончательной версии, отсняли лишь после того, как Хьюго ушел с площадки. Как будто его отсутствие как-то позволило Холли показать все, на что она была способна, зная, что Хьюго больше там нет, что он на нее не смотрит.

Расшифровка разговора (продолжение):

Сильвия Циммерман, 16.56

сц: Глупо бы вышло, если бы Сара думала, что она каким-то образом несет ответственность за поведение Хьюго. Я не ждала от нее, что она будет следить за исполнительным продюсером.

тг: Но вы ждали от нее, что она будет нести ответственность за производство фильма, особенно если учесть, что вас там подолгу не было?

сц: Да, разумеется, но это профессиональная обязанность – наблюдать за тем, что происходит на съемках. Все остальное, то, кто как себя ведет на ночных гулянках, – не имеет значения; главное, чтобы на площадке все было в ажуре.

тг: Вы хотите сказать, что этим обязанности продюсера ограничиваются?

сц: Да, иначе этой работе конца не будет. Где-то нужно положить предел – чтобы с ума не сойти.

тг: Что вы скажете о Зандере? Всегда ли его поведение на площадке было профессиональным?

сц: Зандер знает, как сделать хороший фильм. Если ты режиссер, то это единственное, что имеет значение.

тг: Больше ничего значения не имеет?

сц: С точки зрения киноиндустрии – не имеет. (Пауза.) Думала ли я, что он виновен в… насилии над актрисами? Нет. На него все время модели вешались, никакой силы ему не нужно было использовать.

тг: Как вы думаете, он закрыл глаза на то, что, возможно, произошло с Хьюго?

сц: Том, как бы это назвали в суде – слухи? Домыслы? Я не могу сказать, что, как я думала, знал Зандер. Или что, как я думала, знала Сара. Я могу сказать только то, что знала или подозревала сама – а на тот момент этого было очень мало.

тг: И тем не менее вы говорите… что “могли бы от Хьюго такого ожидать”. “Вот такой вот он был человек”. “Всегда рассчитывает на то, что у него ни с чем затруднений не будет, с женщинами в том числе”. Разве можно такое говорить и при этом его не подозревать?

сц: Потому что ему все легко давалось. Ему и стараться не нужно было – девушки сами падали к его ногам. Ему даже не нужно было работать продюсером – раз! И все: он им стал. Нам, женщинам, годами вкалывать приходится. А если ты мужик вроде Хьюго, с такими деньгами, то просто входишь вразвалочку со своей чековой книжкой, и все всегда делается по-твоему.

тг: Значит, поэтому ему могло годами сходить с рук поведение определенного рода?

сц: “Поведение определенного рода”. Как же вы, Том, дипломатичны. (Смех.) Скажите уж как есть. Что вы имеете виду – трахать вчерашних малолеток? Регулярно нюхать кокаин с подростковых грудей? Не нужно, чтобы такое поведение “сходило тебе с рук”, если все так поступают. В Голливуде эти дела творились с момента его основания. Если ты женщина, то учишься с этим жить, закрывать на это глаза и не сворачивать со своего пути. (Пауза.) Обвинишь Хьюго – найдется пятьдесят таких же. То, что он делал, – отвратительно, но не то чтобы очень уж необычно.

тг: Почему вы это терпите? Раз это так отвратительно?

сц: Потому что что еще делать? Если он чеки выписывает – кому об этом поведении сообщишь? (Пауза.) Кто его обвинит? Кто будет подставляться из-за чего-то настолько распространенного, что на это и указывать-то особо незачем? Я лично не буду. (Пауза.) То есть, может, и надо было – если бы я что-то знала. Но нам вообще много чего надо было сделать, когда мы были помоложе. Мало кто делает.

Глава 42

Задним числом – понятия не имею, как Холли это сделала. Если то, что, как мы все подозреваем, случилось в предыдущую пятницу, действительно случилось, тогда… Я просто не могу себе представить, что творилось у нее в душе в тот день, когда мы переснимали сцену на крыше.

– Что вы имеете в виду? – спрашивает Том.

Пытаюсь порассуждать вслух.

– Я слышала, что такое насилие оставляет человека в определенном состоянии. По-настоящему травмированным. Холли каким-то образом сумела нас одурачить – мы думали, что она в порядке.

– Как вам кажется, почему она это сделала?

– Потому что профессионализм – это вот то самое. Не переносишь съемку. Приходишь, работаешь. Так Холли и поступила. Она, в конце концов, актриса. Вот и заиграла эту ситуацию.

Мы все это делали, хочется мне добавить. Играли – по-своему.

Следующий вопрос Тома учтивым не назовешь.

– Откуда у вас уверенность, что он ее изнасиловал?

– А не просто облапал?

Я содрогаюсь, вспомнив пальцы Хьюго на своей коже.

– Потому что после этого Холли казалась совершенно другим человеком. Не на вид, нет. Но я за те три месяца неплохо ее узнала – во всяком случае, я так думала. А после того вечера она напрочь закрылась. К ней было не подступиться.

Возможно, больнее всего было осознать именно это. Что она не желала меня к себе подпускать.

– Если бы он попытался облапать ее или поцеловать, она разозлилась бы, испытала бы отвращение. И она бы мне рассказала, и, может быть, мы бы над этим посмеялись. Но изнасилование… было так ужасно, что и слова этого не произнести.

Я снова воображаю ту воодушевленную Холли десять лет назад.

– Быть звездой фильма и обвинить исполнительного продюсера в изнасиловании… Так можно было поставить под угрозу все съемки. А этот проект, эта роль были важны для карьеры Холли. Она это знала. – Том понимающе кивает. – Так что, наверное, в конце концов это был вопрос выживания… Она играла вдолгую. И оказалась права. Посмотрите, чего она добилась.

Несколько секунд я сижу и восхищаюсь железными нервами Холли. Принять такое решение сразу после того, как ты пережила нечто настолько ужасное… Впрочем, моя попытка вообразить – это труд человека, несведущего в этих сценариях. Удачливого, неизнасилованного.

Ведь к этому-то все и сводится, правда?

Та же самая жуткая зачарованность. Мы, находящиеся снаружи, ужасающиеся тому, что может произойти между двумя людьми. Этому действию, о котором невозможно говорить.

– Вы что же, хотите, чтобы я тут строила всякие бесстыжие домыслы о том, через что прошли другие, да? – спрашиваю я c ноткой неприязни.

Меня все это вдруг утомляет. Все эти часы, что я сижу рядком с Томом Галлагером, который дурит мне голову своими голубыми глазами, куртуазным обращением и славной родословной. Не понимаю, чего я добилась, раскрыв перед ним душу. Только боли, стыда и ненависти к себе. И зависти.

Но, если уж говорить начистоту, то зависть была всегда. С того момента, когда я вошла в офис “Фаерфлая” и познакомилась с Сильвией. Или даже раньше – когда я включала телевизор и смотрела “Оскары”, или “90210”, или “Бухту Доусона”, или любой другой сериал, будь он неладен, про белых подростков с блестящими волосами, живущими невозможно привилегированной жизнью в ухоженных пригородах.

Зависть встроена в иммигрантский опыт. Она-то ведь и движет американской мечтой.

Том Галлагер внимательно за мной наблюдал, и, похоже, моя последняя реплика его смутила.

– Это не домыслы. В устах самих жертв – так уж точно. Это свидетельства. Это факты. Вы сами жертва, Сара.

Последних слов я не ожидала. Гляжу на Тома в состоянии приостановленного потрясения.

– Что вы имеете в виду? – спрашиваю я.

Лицо его выражает непонимание, слово мы вдруг заговорили на разных языках и друг друга не разумеем.

– Сара, то, что произошло с вами на вечеринке у Хьюго… в его доме в Беверли-Хиллз, – медленно произносит он. – Вы были жертвой. То, что он с вами сделал, не кончилось изнасилованием, но это все равно было насилие.

– Да, но… Я могла бы этого не допустить, – говорю я. – Если бы не поднялась к нему в номер. Сама сглупила.

– Все равно это было насилие, – продолжает Том. – И нет, вы не сглупили. Вы делали то, о чем попросил ваш начальник. Это он решил применить к вам насилие. Это он совершил преступление.

Я впервые слышу, чтобы это так разъяснялось – отчетливо, как буквы алфавита.

– Вы не сделали ничего дурного, – говорит Том.

– Да сделала, Том, – настаиваю я.

Смотрю на него, и наступает момент, ставший неизбежным, как только я напечатала первый ответ на его письмо. Молчание тяготит меня, я откашливаюсь, сердце колотится в возбужденном ритме. Свобода – если только я сумею сказать ему всю правду.

– Понимаете… Я была с вами не вполне откровенна.

Слова падают медленно, словно камни в тихий пруд. Но он не выказывает никакого недовольства – одно лишь терпение.

– Можем вернуться на несколько недель назад? На середину съемок.

Посмотрим исходный дубль этой сцены. Неотредактированный вариант.

Как-то раз, на третьей неделе съемок, я подняла глаза от своего стола в офисе и увидела, что ко мне идет Кортни – и ее слегка потряхивает. Привычной калифорнийской расслабленности в ней поубавилось.

– Кортни, – сказала я. – Как дела?

Видеть ее здесь, в офисе, а не рядом с Хьюго, было непривычно.

– Привет, ты занята? Можно… кое о чем с тобой поговорить? – выпалила она.

Вообще-то я вовсю просматривала рекламные материалы, которых в офисе Андреа ждали в течение часа, но грубить не хотелось. К тому же вид у Кортни был какой-то неважный, подавленный.

– Ладно, давай. Тут поговорить хочешь?

Кортни безмолвно покачала головой и жестом показала – выйдем в коридор. Я заметила, что у нее дрожит губа.

Во мне зародились мрачные предчувствия; я пошла за ней из комнаты в самый конец коридора. Там никто из производственной группы туда-сюда не носился.

– Ты в порядке? – спросила я.

Она снова покачала головой. Я заметила, что глаза у нее полны слез, и она прижала руку ко рту. И все равно молчала.

– Кортни, в чем дело?

Тут она тихо заплакала, ее грациозное тело била дрожь. Я нерешительно положила ей руку на плечо, понимая, что неловко будет не попытаться как-то ее утешить.

– Что случилось? – снова спросила я, хотя и боялась услышать ответ.

Наконец Кортни удалось выговорить несколько слов.

– Это из-за… я не знаю… Хьюго, – запинаясь, произнесла она; ее голос дрожал. – Я не знаю… Я не совсем понимаю, что случилось.

– Что ты имеешь в виду?

Я была озадачена. Каждый раз, когда я мельком видела их вместе, мне казалось, что она очень уверена в себе, очень рада быть с ним рядом.

– Прошлым вечером… – всхлипнула она и замолчала. – Господи, я не знаю… Не понимаю, как это случилось…

Мои опасения сгущались в ужас. Я огляделась – вокруг, к счастью, никого не было – и распахнула дверь в маленькую тихую переговорную комнату. Квадратный стол и надежные мягкие стулья сулили некую мирную передышку.

– Не торопись, – сказала я ей, когда мы сели. – Но, пожалуйста, если это важно… расскажи.

– В том-то и дело. Я не знаю, важно это – или я просто… – Она затихла, сомневаясь в себе. – Прошлым вечером он… он спросил, не хочу ли я после работы пойти немного выпить. Я, естественно, согласилась. Мы это уже делали. Ты видела, как мы выпивали.

Я кивнула. Это видели все.

– А потом – ну… Я не знаю… Он начал… Он спросил, не хочу ли я подняться к нему в номер. Это я раньше тоже делала…

Она остановилась.

– Он… предложил тебе кокаину? – спросила я, договаривая за нее.

– Ну, разумеется, это было. – По ее пренебрежительному тону я поняла, что наркотики были делом обычным. – Но не только… ну… он полез целоваться, а я не хотела грубить, потому что он мой начальник и он, конечно, хорош собой, но… я все-таки не очень хотела…

Снова наступила тишина, и я медлила, стараясь уяснить себе то, что она пыталась сказать. Я воображала то, что могло случиться. Словно вглядывалась в бесформенный туман, пытаясь угадать в нем очертания некоего приближающегося чудища, которого еще не видно.

– Он… – начала я. – Ты…?

Кортни вдруг кивнула и разрыдалась по новой.

– Да… Я это сделала, – выдавила она из себя. – Не знаю, как это произошло так быстро, а потом все кончилось, а потом… Он как бы вел себя так, как будто это ничего особенного. Хотел только, чтобы я убралась из номера.

Я нахмурила брови, но все равно ясной, отчетливой формы их вечер для меня не приобрел. Оставив этот зазор, Кортни позволила мне заполнить его наиболее приемлемой версией истории. Это могло быть все что угодно, обычный одноразовый секс. Но Кортни стояла передо мной, явно не в себе, и это была безотлагательная проблема.

Хороший продюсер держит проблему под контролем, напомнила я себе.

– Как он после этого с тобой себя вел? – спросила я.

Она пожала плечами.

– Как будто ничего не произошло. Поэтому я не знаю – придумала я, что это на самом деле было, или… Но тогда почему я плачу?

Она смотрела на меня; слезы лились по ее точеному лицу. Слова Кортни все равно были очень неопределенными, но если худшее из того, что она подразумевала, было правдой – а я не могла себе этого представить, не могла подумать, что Хьюго перейдет эту черту, – и об этом прознают… Это могло сказаться на всем фильме.

Я сочувственно покачала головой.

– Я вижу, что ты не в себе. Съемки нелегкие, все в напряжении, и Хьюго иногда перебирает с гулянками, чтобы выпустить пар.

От этой жалкой отговорки меня замутило.

Она криво ухмыльнулась.

– Не поспоришь.

Я заключила Кортни в объятия и погладила по спине – жест, казавшийся мне чуждым: китайцы практически незнакомым людям никогда такого не делают. Она рыдала у меня на груди, а я тем временем ломала голову, перебирая возможности, думая, как разобраться с этой ситуацией. Появившись на съемках спустя неделю после их начала, Кортни мало кого знала из съемочной и производственной групп. Может, она никому, кроме меня, и не скажет.

– Я так глупо себя чувствую оттого, что это допустила. Об этом всегда предупреждают, – всхлипывала Кортни. Она посмотрела на меня; ее лицо было искажено отвращением к себе. – Что мне делать?

Я помедлила, зная, что то, что я скажу, может присыпать всю эту ситуацию глухим слоем землицы.

– Слушай, – сказала я и поглядела ей в глаза. – Делать ничего не надо. Не изводи себя. Все мы иногда выпиваем лишнего, и… Я вот лично спьяну делала что-то, в чем раскаиваюсь. Уверена, что большинство людей – тоже.

Она закрыла лицо руками.

– Ты умная девушка, и впереди у тебя большое будущее, – продолжала я, идя по стопам Хьюго. – Не нужно, чтобы это происшествие загубило для тебя все кино.

Кортни хлюпнула носом.

– Просто… Как мне теперь ему в глаза смотреть?

– Играй, как он играет. Делай вид, что ничего не произошло. И ты имеешь полное право больше никогда с Хьюго не выпивать – если тебе неспокойно.

– Это так унизительно, – пробормотала она, потупившись. – Ты же никому не скажешь, правда?

– Нет, конечно, нет.

Тут мне стало ее жалко – юную, наивную, беспомощную.

– Мне бы и в голову не пришло. Не думаю, что это помогло бы причастным.

Я верила, что говорю правду. Чем глубже мы это погребем – что бы там ни произошло, – тем лучше. Я похлопала Кортни по спине и приняла решение.

Я замолкаю, раскаяние окатывает меня обширной тихой волной, я выглядываю в окно, за которым ноябрьский закат перетекает в вечер.

– Так… что вы хотите сказать? – спрашивает меня Том, переваривая все это. – Вы тогда знали, что с Кортни Дженнингс что-то произошло?

– Я… подозревала, – говорю я. – Но не знала наверняка. И, не будучи уверена, одноразовый секс это был или что похуже, – я ничего не сделала. Предпочла не заметить. Наверное, мне нужно было следить за всем ходом съемок, и все силы уходили на это.

– А не уверены вы тогда были потому, что…

– Потому что она так прямо и не сказала. Что Хьюго с ней сделал. Наверное, она оставила некий простор для интерпретаций, и… я пошла простейшим путем.

Я закрыла глаза и снова увидела Кортни с Холли – две стройные фигуры, заходящие в золоченый лифт.

Том кивает.

– А теперь… задним числом – как вам кажется, что произошло между Хьюго и Кортни?

Долгий миг растягивается между нами – без слов.

– Я думаю, он ее изнасиловал, – наконец говорю я тихим голосом. – Как пытался… применить насилие ко мне. Как, возможно, поступил с Холли.

Том кивает.

– Я думаю, он это сделал, – повторяю я. Позволяю чувству вины заполнить меня, вытесняя все прочее. – И во всем, что было потом – что произошло со мной, с Холли, со всеми другими девушками после нас, – во всем виновата я. Потому что ничего не сказала.

Расшифровка разговора (продолжение):

Сильвия Циммерман, 17.03

тг: Как вы думаете, был ли Хьюго Норт способен на изнасилование или сексуальные домогательства?

сц: Хьюго Норт был способен на многое. Нельзя приобрести такого влияния и такого богатства, как у него, никого при этом не потоптав.

тг: А разве он свое состояние не унаследовал?

сц: Унаследовать-то он его унаследовал. А вместе с ним – социопатическую дозу ощущения, что все на свете принадлежит ему. Вследствие чего ему было насрать на всех вокруг – лишь бы своего добиться.

тг: Как вы думаете, что движет людьми вроде Хьюго – заставляет их поступать так, как они поступают?

сц: Власть? Самолюбие? Врать не стану – мной это тоже в каком-то смысле движет. Всем приятно, когда их слушаются и уважают. Но есть тонкая грань: одно дело – руководить, другое – злоупотреблять этой властью так, чтобы вредить другим. Кто-то старается этой грани не пересекать – а кто-то явно нет.

тг: Ретроспективно: прошло десять лет – что вы… думаете о Хьюго Норте?

сц: Говнюк он, и все тут. Говнюк, думающий, что все на свете ему принадлежит, который вырос, слушая, как все ему поддакивают. Который усвоил, что может просто брать, что захочет, без всяких последствий. (Пауза.) Но если ему хочется быть таким человеком – ради бога. Такие люди, может, и богаты, и известны, но кому они по-настоящему нравятся? Отними у Хьюго его состояние – и он ноль без палочки. С ним родные дети говорить не хотят.

тг: То есть в итоге какая-то справедливость восторжествовала?

сц: Ну, самую малость. Хорошо бы уже справедливый суд действительно состоялся. Так что да – я очень рада, что обо всех этих обвинениях сейчас становится известно. Эти мужики… им всегда удавалось уйти от последствий. (Пауза.) Но знаете что? Мне надоело говорить о Хьюго. Всегда все разговоры о мужчинах. Никогда – о женщинах, которые их растили, или работали где-то на заднем плане, которых не замечали или затирали как-нибудь. Даже о женщинах, которые чем-нибудь руководили.

тг: А когда вы руководили – как вам кажется, могли ли вы навредить другим, того не сознавая?

сц: Умно, Том, умно. (Вздох.) Это возможно. В мои намерения ничего такого не входило. Но признаю – это возможно. (Пауза.) Когда ты в гуще событий – пытаешься сделать фильм, грызешься за власть в своей собственной компании, – не всегда осознаешь, как твои поступки на ком скажутся. Так что да, возможно, кому-то я при этом причинила боль. Но я изо всех сил старалась этого не делать. А вот о Хьюго Норте такого не скажешь.

Глава 43

Для отвальной мы арендовали бар в стиле 1950-х на Венис-Бич; кто-то прибыл на такси, кого-то привез личный водитель, а немногочисленные смельчаки приехали на своих машинах. Сильвия к отвальной прилетела (разумеется), но рассказать мне ей было, в общем, нечего. Она-то сумела сбежать от производственной рутины, не видела, как Холли с Зандером пререкаются на площадке. Она-то ничего этого знать не знала – а для меня все превратилось в тяжкую пиар-работу, заставлявшую с ложным энтузиазмом распространяться перед съемочной группой о том, как великолепно прошли съемки, каким потрясающим получится фильм.