Текст книги "Соучастники"

Автор книги: Уинни Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

тг: Вы с Зандером продолжаете общаться?

сц: Номинально. (Фыркает.) Ежегодно посылаем друг другу поздравительные открытки. Так что я хоть знаю, как его дети выглядят. Но – нет, по-настоящему – нет. Учитывая, что я с ним по нескольку раз на дню говорила, когда мы вместе работали, – я уже много лет не разговаривала с ним с глазу на глаз. Ну а как тут поговоришь – после того, что он сделал со мной и с компанией?

тг: Что вы сейчас думаете о его успехе?

сц: Может быть, Зандеру всегда светил успех. Характер такой потому что. Так что, может быть, мне никогда не светило быть его продюсером. Трудно сказать.

тг: Сожалеете ли вы о том, как тогда поступили?

сц: Конечно. Не зазови я к нам Хьюго, все было бы совершенно иначе. (Пауза.) И – да, на “Золотых глобусах” было потрясающе. Но Хьюго делать там было нечего. Он ведь на этом последнем фильме-то не работал даже. Но, разумеется, он был всем нужен из-за своих денег. И – Сара, бедная Сара Лай. Обошлись с ней, конечно… Не того она заслуживала.

тг: Чувствуете ли вы свою ответственность за то, как с ней обошлись?

сц: В смысле, надо было получше за нее вступаться? (Пауза.) Я вступалась, пыталась. (Пауза.) Наверное, и я с ней крутовато себя вела. Но в итоге я злилась на себя за то, что позволила этому всему со мной случиться. Случиться с нами. Это же моя компания была, черт возьми. А я и не заметила, что происходит. (Пауза.) Видите ли, Хьюго прекрасно знал, как Сарой манипулировать. Как и практически всеми на свете. Может, он ее еще и в постель уложил, а она мне не сказала, – уж не знаю.

тг: Вы так считаете?

сц: Без понятия… Очень надеюсь, что нет. Я думаю, Сара под конец мне не доверяла. Что-то случилось. Она с чего-то взяла себе в голову, что может быть кошкой – а никем, кроме мышки, она никогда быть не могла. Какой бы она ни была умной, как бы она ни впахивала – шансов у этой девочки не было никаких, пока она играла по правилам.

тг: Так вот всегда и будет – кошки-мышки?

сц: Нет. Нет. Я думаю, это изменится. Я гляжу на свою дочь и ее подруг – и надеюсь, что изменится. Как – не спрашивайте, но измениться должно.

Глава 48

В итоге Хьюго согласился на сорок пять тысяч долларов. Я понимала, что это тоже для него не деньги, и, если бы я пришла с адвокатом, то точно могла бы получить больше. Но для меня это было много – зарплата за целый год.

Еще я хотела, чтобы в титрах фильма я называлась продюсером, но Сильвия совершенно недвусмысленно дала понять, что называться продюсером будет она одна. (Так, во всяком случае, сказал Хьюго. Мы с Сильвией к тому времени уже не разговаривали.) Я могла называться только ассистентом продюсера.

Торг был мучительный; добиться чего-то существенного мне удалось, лишь коснувшись того, что произошло со мной, Кортни, Холли.

– А я думал, что вы не знали наверняка, что с ними произошло? – говорит Том.

– Я не знала подробностей того, что произошло, – пояснила я. – Но слышала я достаточно, и на себе испытала достаточно, чтобы знать, что ничего хорошего. Он хотел это скрыть.

– А подписки о неразглашении он с вас не взял?

– Там было что-то вроде подписки, но не совсем она. Наверное, дело в том, что это было самое начало карьеры Хьюго как исполнительного продюсера, и он еще не вполне освоил юридическое искусство заметать следы.

Мы понимаем, что не надо бы смеяться над этой шуткой, но смеемся.

– Это входило в соглашение о моем уходе из компании, так что формулировка была более общая – было сказано, что “я не могу публично разглашать подробности своей работы в компании и т. д., и т. п. в течение десяти лет”. Что-то такое.

– Десять лет, значит? – Том смотрит на меня, подняв брови. – Десять лет ведь уже прошло, да?

– Именно, – киваю я. В моих глазах – озорной блеск. – Десять лет определенно прошло.

– Что вы сделали с деньгами?

– Пожила на них немного. После того как я шесть лет подряд вот так вот вкалывала, было очень сюрреалистично и расковывающе – не иметь рабочих обязательств. Не ездить в офис, не отчитываться перед начальником.

Родители… что тут скажешь – объяснять им, почему я больше не работаю в “Конквесте”, было неловко.

– Они… проводят реструктуризацию компании, хотят набрать новых людей, – промямлила я ничего не понимающим маме с папой, сидя против них в их душной гостиной. Запах стир-фрай из ресторанной вытяжки внизу был особенно силен.

– Но ты же работала на них шесть, семь лет? – нахмурился папа. – Я думал, ты им нравишься.

– Ну, Сильвии там больше нет, – пояснила я. По меньшей мере это была правда. – Так или иначе, это, возможно, к лучшему, мне этот новый начальник не очень нравится.

– Миллиардер британский? Ты его чем-то злишь? – с ужасом спросила мама.

– Я… точно не знаю. – Я отогнала волну тошноты.

– Ну, ты наверняка сделала что-то неправильно, раз это произошло, – объявила мама.

Я заскрежетала зубами. Выпалила:

– Может, я просто не подхожу.

– Как собираешься теперь деньги заработать? – Я заметила, что между маминых бровей появились две тревожные морщинки.

– Да мне как бы некоторое время не нужно будет, – сказала я, пожимая плечами. Рассказала о своих отступных – но условий, которые к ним прилагались, не упомянула.

– Хм… – Папа был озадачен. – Денег у него, наверное, куча. Что, вот так просто – выдали тебе такой большой чек?

Я хотела сказать ему, что чек этот был не такой уж большой – и произошло это не вот так вот просто.

Карен я тоже не стала особенно ничего расписывать. Она, со своей стабильной бухгалтерской карьерой и новой жизнью пригородной мамы, просто не поняла бы. Забыть всю эту историю – и как-то жить дальше.

Поэтому, как любой ответственный иммигрантский ребенок, я положила деньги в банк под высокий процент и бóльшую их часть не трогала. Когда вскоре после того случилась рецессия, я не стала искать новую работу в кино. Наверное, я могла бы воспользоваться своими связями и ее выстрадать, но что-то во всей киноиндустрии казалось… нечистым.

Вместо этого я год путешествовала по миру, экономя на всем подряд. Я впервые провела такую вполне себе кучу времени вне Нью-Йорка, и голова моя немного проветрилась. Я побывала в странах и местах, которые прежде видела только в кино: на обширном высокогорье Шотландии, на изящных улицах Парижа, даже в густых, влажных тропических лесах Таиланда, дрожащих от гудения насекомых.

Мои горизонты расширились, но где бы я ни оказалась, люди все равно находили общий язык через фильмы. Целые деревни собирались на пыльной площади, чтобы посмотреть с DVD без субтитров “Звездные войны” на простыне. На одном рынке за другим я видела пиратские DVD с местными хитами и голливудскими блокбастерами, разложенные на одеяле на земле каким-нибудь уличным торговцем, отчаянно пытающимся выручить за них меньше доллара. Раньше я, возможно, пришла бы в ужас от столь вопиющего пренебрежения авторским правом. Но теперь я втайне их подбадривала. Всем надо на чем-то зарабатывать, а если это делается на любви к кино, то и хорошо.

Вернувшись, я подала на несколько стипендий в разных университетах и получила одну в киноведческой магистратуре. А потом как-то устроилась преподавателем.

– И каково это – преподавать сценарное дело? – Том указывает на стопку студенческих сценариев на подоконнике. – Вам нравится читать студенческие работы?

– Ну, до сценариев, с которыми я работала в “Фаерфлае”, они не дотягивают, – начинаю я, не желая, чтобы в моих словах звучала горечь. – Но… время от времени попадается перспективный текст. И я думаю… что-то в этом студенте есть.

– Значит, не все так плохо? – он улыбается.

– Не совсем все. И люди, с которыми я работаю, гораздо приятнее.

– Свой сценарий написать никогда не хотели?

– Я? Ох, даже не знаю.

Я представляю себе, как сажусь перед чистым листом на экране компьютера; курсор терпеливо ждет. В этом есть некое новое, скрытое волнение: мое предвкушение того, что будет, и полное отсутствие ожиданий со стороны окружающих.

Потом я думаю обо всей этой канители – искать агента, сценарий мой распечатают, переплетут и будет он пылиться на полке у чьего-нибудь замотанного личного помощника, и сердце у меня падает.

– Я не знаю, – признаюсь я. – Знаете, как говорят: кто сам не может – других учит.

Но я же не только учить могу, правда?

Этого последнего вопроса я вслух не задаю.

В своем журналистском усердии Том попросил посмотреть договор о прекращении сотрудничества, который мы с Хьюго подписали десять лет назад. Так что я разыскиваю эти листы, которые с негодованием годы назад подписывала. Они засунуты в папку под названием «“Фаерфлай”/“Конквест”», задвинутую подальше в мой шкаф для документов.

После того как деньги пришли ко мне на счет, я на этот договор и не взглянула ни разу.

Но пока Том изучает его, внимательно фотографируя на телефон, я обдумываю все, что ему поведала. Всю прискорбную сюжетную арку моего путешествия по этому миру, нерасказанных путешествий других людей, которых я толком и не узнала.

Меня тяготит грусть, сознание своего тогдашнего бездушного неведения. Я в изнеможении поднимаю голову, и он задает свои последние несколько вопросов.

– Если бы вы могли сказать что-нибудь Холли и Кортни сейчас, десять лет спустя, то что бы это было?

– А вы с ними общаетесь? – с надеждой спрашиваю я. Этот вопрос сидит во мне с нашего первого разговора в редакции “Таймс”.

– Я не могу… этого раскрывать, – извиняющимся тоном говорит он. – Как бы противоречит моим представлениям о журналистской этике.

Ну разумеется.

Мы сидим молча. И вдруг меня прорывает.

– Я бы сказала, что мне жаль, – киваю я. – Очень жаль.

Мои глаза мгновенно наполняются слезами, голос делается сдавленным.

– Да, не я все это с ними сделала. Но я, наверное, сделала это возможным. Я их не предупредила, я не до конца им верила. А надо было. Учитывая, через что я сама прошла… Учитывая, как я вела себя с Кортни.

Я крепко зажмуриваю глаза, по щекам обильно текут слезы.

– Какая же я, на хер, дура была… думала только о благе фильма, о своей карьере. И чем это все кончилось?

– Но вы тоже подверглись насилию. Хьюго применял к вам насилие, пользуясь своим начальственным положением. Так что все это время вы действовали под угрозой с его стороны.

Я шмыгаю носом.

– Я знаю. Теперь я это понимаю. Да и не сказать, чтобы Зандер и Сильвия особенно за мной приглядывали. Но я все равно чувствую себя по-настоящему виноватой. Так, как будто я должна была еще что-нибудь сделать.

– Вы сделали то, что считали тогда возможным. В тех обстоятельствах.

Я понимаю, что Тома, возможно, обучали искусству говорить утешительные банальности – учитывая, сколько за последние месяцы он расспросил травмированных собеседников. Но все равно приятно, когда другой человек дает тебе это маленькое отпущение грехов, предлагает такой вот бальзам на душу.

Мы секунду молчим.

Интересно, имели ли люди, с которыми я однажды работала – Зигги, Сет, Карлос, Клайв, и все остальные на той съемочной площадке, и на всех съемочных площадках и производствах впоследствии, – хоть какое-нибудь представление о том, что такое был Хьюго Норт на самом деле, за всеми его вкрадчивыми фразами, британским произношением, тостами под шампанское и выпивкой в барах за его счет. На что он был способен.

– Если бы вы могли что-нибудь сказать сейчас Хьюго, то что бы вы сказали?

– Печатное? – шучу я.

– Ну, как можно печатнее, – улыбается Том.

– Знаете, он едва ли не кажется каким-то стереотипическим британским кинозлодеем, но он действительно им был. Даже объявился недавно, – я сообщаю об этом, зная, что он среагирует. – Представляете? Это не может быть совпадением.

Я показываю ему присланные Хьюго смс, вытаскиваю из-под кухонной раковины дорогую бутылку “Моэта”. Том поднимает брови.

Когда я проигрываю запись на автоответчике, я уже не боюсь услышать голос Хьюго. Я даже распознаю нотку отчаяния, затаившуюся за его изысканным произношением.

– Забавно, кое-кто из других моих собеседников рассказывал о похожих вещах – о том, как ни с того ни с сего получал от Хьюго послание. Попытки подкупа, все в таком роде.

– Это их напугало? – спрашиваю я.

– Не всех. Большинство все равно соглашаются на разговор.

Толпа живых мертвецов настигает свою добычу. Больше не молчит.

– Да пора бы уж, – объявляю я Тому, и моя рука медленно сжимается в кулак. – Я хочу, чтобы он столкнулся со всеми карьерами и жизнями, которые испортил. Со всеми фильмами, которые мы могли бы сделать, если бы остались в киноиндустрии. Если бы нас не… трогали.

Моя чашка жасминового чая опустела, и я жду, когда где-то по соседству стихнет сирена. Я хочу сказать кое-что еще.

– Знаете, почему сексуализированное насилие так расчеловечивает? – с вызовом спрашиваю я.

– Что? – отвечает Том. – Скажите.

Потому что оно сводит тебя, женщину, просто-напросто к плоти для сексуальных утех. Все, что составляет тебя как личность – твой ум, твой талант, твое образование, твои годы стажа, целая жизнь, прошедшая в преклонении перед кино, – все это уничтожается в ту секунду, когда тебя против твоей воли припирают к стене, лапают, щупают, а то и что похуже. Ты просто-напросто перестаешь существовать как живой человек, которому есть что сказать.

С другой стороны, посмотрите, как нас изображают на экране – наши тела выставляют напоказ, наши годы убавляют, наши роли урезают. Может, оно и неудивительно: образ и реальность.

– Есть у меня наивная мечта, – говорю я. – Вот бы мы могли работать по-другому… никаких запугиваний, никаких идиотских вечеринок, никаких карьер через постель. Просто люди, объединенные любовью к этому искусству. Только подумайте, какие фильмы можно было бы сделать.

– Ну, – говорит Том, – все меняется. И начинается это с того, что истории вроде вашей становится слышно.

Я киваю.

– Я почти уверена, что с тех пор были и другие женщины. Так что скрывать правду больше смысла нет. В конце концов, что было, то было.

– Вы еще перенесли это лучше других, – добавляет Том. – Некоторые женщины… Были попытки самоубийства, тысячи, потраченные на терапию. Вы в хорошем виде.

Я думаю об этом; вот и еще кое-что вышло наружу.

Том вглядывается в меня своими голубыми глазами и вдруг отводит взгляд.

– Что же, я думаю, на этом все. Мой адрес у вас есть, если вдруг что… Я, разумеется, буду на связи. Буду держать вас в курсе подготовки статьи.

Я сажусь прямее, и меня накрывает завеса одиночества.

– И последнее, – оживляется Том. – Очень важное. Сейчас можете не отвечать, но начинайте об этом думать. Вы не будете против, если в моей статье, когда она выйдет, вы будете названы по имени?

Он бросает этот последний вопрос буквально мимоходом, а ведь это главный вопрос. Я гляжу на него с открытым ртом, пытаясь вообразить свое имя напечатанным в “Нью-Йорк таймс”, может быть, в одной статье с Холли Рэндольф.

– Вы хотите, чтобы я ответила сейчас?

– Нет, конечно, нет. Подумайте как следует. Не торопитесь.

Глава 49

Очень в духе Тома Галлагера: оставить меня с этим последним вопросом, который теперь засядет у меня в голове, – а я-то надеялась, что мы в итоговом разговоре уже со всем разберемся.

Закончив этим воскресным вечером беседу, мы встали.

Он поблагодарил меня, я поблагодарила его.

После того как я изгнала последние свои мысли, я чувствовала себя как-то чище. Избавленной.

Он спросил меня, в порядке ли я, и я сказала: да, хотя не была в этом вполне уверена. Я подумала, не предложить ли ему выпить, как-нибудь снизить серьезность всего этого дела.

Он помолчал секунду и сказал:

– А давайте.

Обычная беседа двух ньюйоркцев, понемногу узнающих друг друга. Никаких скрытых умыслов, никаких мигающих красных огоньков, никаких расписок не нужно.

В какой-то момент, повеселев и расслабившись от пива, я спросила его:

– Зачем вы это делаете, Том? Я понимаю, “Пулитцер” никому не повредит, но почему эта тема?

Он помедлил, выложил свои патрицианские руки на потертое дерево барной стойки.

– Это цепь. Тянешь, а ее все больше и больше. Этим историям как будто конца нет.

Я киваю.

– Могу себе представить.

А часом позже, после того как я узнала чуть-чуть больше о тайне, которую представляет собой Том Галлагер, после того как мы выпили по бутылке “Бруклинского лагера” в баре за углом, мы попрощались по-настоящему. Я подумала, что, наверное, разумнее всего будет просто пожать друг другу руки, и он тоже, но мы как-то раскрепостились от спиртного и усталости, и это перешло в корректное объятие, соприкосновение плеч, ничего такого.

– Вы уж себя поберегите, хорошо?

И я отозвалась в том же духе. Вряд ли это ему легко дается – выслушивать по работе такое количество пострадавших женщин, обнажающих свои душевные раны, ударяющихся в слезы. Но он не отступается.

Мы расстались, и тело мое стало поразительно легким, лицо раскраснелось от пива и, возможно, не только от него. Хоть я и подозревала, что это могла быть наша последняя встреча.

Я все еще думаю об этой редкой бодрости, сидя на той же неделе, попозже, у себя на работе. В дверь ко мне робко стучат. Подняв глаза, я вижу Клавдию.

По новым правилам преподаватели теперь должны оставлять дверь кабинета открытой, консультируя студентов наедине. Я прошу прощения и объясняю это Клавдии, но ее это не смущает.

Она отредактировала свой сценарий в соответствии с моими предложениями и написала еще несколько сцен, собственно говоря, закончила его. Не смогу ли я как-нибудь на него взглянуть?

– Конечно, – говорю я, удивленная ее энтузиазмом. – Присылайте, к концу месяца прочту.

– Еще я посмотрела все фильмы, о которых вы говорили, – добавляет она. – Они мне очень понравились. Можете еще что-нибудь посоветовать?

Я впечатлена – это медленные фильмы с субтитрами, совсем не похожие на кино, которое обожает большинство моих студентов. Мы говорим о том, что ей показалось особенным: о темпе, о тоне, об интроспекции. Я снова вспоминаю радость, которая возникает, когда один синефил встречает другого. Говорю себе, что, когда я начинала, все было по-другому. Сейчас есть летние университеты, лаборатории, программы, призванные помогать молодым людям все равно из какой среды становиться кинематографистами. “Различные голоса” теперь нужно пестовать – уж наверное, немного ободрения не повредит?

– Сара, – говорит Клавдия, выводя меня из задумчивости. – А вы писали сценарии?

Я качаю головой. Ее слова напоминают мне о другом человеке, которого я недавно слушала.

– Я никогда не пробовала. Я вместе с режиссерами и сценаристами их сценарии улучшала.

– Ого, круто, – говорит она, широко раскрыв глаза. – Вам нужно самой попробовать. Я уверена, что получится хорошо.

– Ну, наверное, получится неплохо, – признаю я. – Мне для начала история нужна.

Где-то в голове у меня загорается огонек, и я напоминаю себе дать ему подышать, следить за ним, давать ему топливо, пока он не будет готов заполыхать.

Клавдия встала, чтобы уйти, но по тому, как она медлит, я вижу, что ей нужно сказать кое-что еще.

– Знаете, мы вот хотели спросить… в следующий четверг студенческое кинематографическое общество устраивает показ наших короткометражек. Хотите прийти? Это просто маленькие короткометражки, их, наверное, и смотреть-то неловко. И я уверена, что вы все равно заняты…

Знала бы она. Мое светское расписание, прямо скажем, не забито, а жизнь, состоявшая из честолюбивых двенадцатичасовых рабочих дней, давно прошла. Да и короткометражек я давно не смотрела.

– Ну, вообще-то я вполне могу освободиться, – говорю я.

Вид у Клавдии одновременно удивленный и довольный.

– Правда?

– Во сколько показ?

– В шесть часов в корпусе Б, в следующий четверг, – широко улыбается она. – Ух ты, все будут так рады, если вы сможете прийти.

– А у тебя на показе фильм будет? – спрашиваю я.

Она качает головой.

– Нет. Нет еще… я над своим пока работаю.

– Что же, надеюсь однажды его увидеть.

Клавдия улыбается и уходит по коридору. Ее темные волосы колышутся над рюкзаком, и я смотрю, как ее тонкая фигурка проходит по полосе света под рядом окон, заходит в тень, снова выходит на свет.

Я на миг задумываюсь, поворачиваюсь к компьютеру. Прокручиваю почту, ищу одно имя, одно письмо, на которое хотела ответить.

Немногим позже наступает День благодарения, и моя сестра со своей семьей возвращается в город. Родители впервые решили не работать в День благодарения в ресторане, и мы всем скопом нагрянули к ним в квартиру: мои братья и сестры со своими спутниками жизни, мои племянница с племянником и, разумеется, я сама. Всяческие двоюродные братья-сестры, дяди и тети тоже здесь, и мы то глазеем на стылые улицы Флашинга под нами, то говорим друг с другом, наверстывая упущенное.

В День благодарения поменьше лоточников, пытающихся распродать свои бок-чой и горькую тыкву. Улицы тише, серые, городские толпы удалились в свои светлые, теплые помещения.

Родители уже много лет не принимали такого количества родных, и я вижу, что они явно рады: мама носится туда-сюда, предлагая гостям плошки с тыквенными семечками и арахисовыми конфетками, папа торжественно наливает понемногу “Курвуазье” тем, кому больше двадцати одного. Его особенно впечатлила бутылка “Моэта”, которую я принесла к столу.

– Кто не рискует, тот не пьет шампанского? – посмеивается папа.

– О-о, – изумляется мама, протягивая руку к бутылке. – Сбереги на потом, на самый-самый особый случай.

– Нет, мама. – Я забираю у нее бутылку и откупориваю ее. – Зачем ждать? Сейчас и разопьем.

Возможно, готовясь к этому собранию, родители выставили новые обрамленные фотографии нас, своих детей, во взрослом виде. По полкам и шкафчикам проходит обычная процессия наших школьных и университетских выпускных, одного за другим: неудачные прически, неловкие ухмылки, разлинованные брекетами, мантии и академические шапочки.

Но есть и новые фотографии в рамках. Карен с мужем и двумя детьми – один из тех семейных портретов, на которых все неуклюже позируют, сделанных в профессиональной фотостудии. Эдисон в обнимку с Джулией – их официальная фотография с помолвки (Джулия настояла). И, к моему удивлению, моя фотография в том изумрудно-зеленом платье на красном ковре “Золотых глобусов” десять лет назад. Я на ней постройнее и помоложе (но не слишком заметно), и то арендованное ожерелье за пятнадцать тысяч долларов так и горит огнем у меня на шее.

Я вглядываюсь в изображение, словно возобновляя знакомство с человеком, которого знала в раннем детстве. Мне делается не по себе от этого столкновения со зримым свидетельством эпохи, которую я так долго пыталась забыть. И все же, когда я вижу его, долго пропадавший кусочек пазла встает на свое место.

– Ух ты, я помню это фото! – Карен бочком подбирается ко мне и изумленно глядит на него.

– Не верится, что это было десять лет назад, – я качаю головой. – Твои все фотографии – прошлогодние. Мама! – кричу я через все комнату. – Получше ничего не нашлось? Кроме фото десятилетней давности?

– Не беспокойся! – кричит в ответ мама, хихикая. – Ты на этом фото красивее всего. Гордиться надо.

– Божечки, – говорю я Карен вполголоса. – Наверное, этим фото они пользуются, когда пытаются свести меня с чьим-нибудь сыном или племянником.

Сестра подавляет смешок.

– Ведь, разумеется, именно так ты каждый день и наряжаешься.

– Хорошее фото, а? – спрашивает папа. Он подошел, чтобы в третий раз предложить нам еще “Курвуазье”. – Нашел картинку, которую ты мне прислала, и сумел побольше сделать. Видите, учусь понемногу всяким молодежным штучкам.

– Мы весьма впечатлены, папа, – говорю я. Карен толкает меня в бок.

– Ну что, Сара, как у детей успехи там, где ты преподаешь? Как работа? – спрашивает папа.

Я понимаю, что родители, наверное, кучу раз за все эти годы слышали, как я жалуюсь на свою работу. Вот и пришли к мысли, что Бруклинский местный колледж – это отстойник для лодырей и разгильдяев.

– Вообще-то, – говорю я, – на работе все не так плохо. На той неделе даже хороший сценарий прочла одной студентки. Была приятно удивлена.

– Хорошо, отлично! – подбадривает меня папа. – Видишь, я говорил, что будет лучше. Ты просто была слишком упрямой – не хотела мне верить.

– Я была упрямой? – спрашиваю я, хотя скорее – думаю вслух.

Карен делает большие глаза и кивает.

– О да, – беззвучно произносит она.

В эту секунду мама начинает сгонять всех к двери, чтобы мы спускались в ресторан на наш приватный ужин в честь Дня благодарения. Разговоры продолжаются урывками; толпясь, мы надеваем свои пальто.

– Тетя Сара?

Посмотрев вниз, я вижу свою племянницу Элис, дергающую меня за руку. Она глядит на меня с благоговением.

– Вы правда работали с Холли Рэндольф? Когда она еще не стала звездой?

Я киваю.

– Работала. Она была очень хорошая. Но это было давно, почти что до твоего рождения.

– Как вы думаете, она все еще хорошая?

– Думаю, она может все еще быть хорошей. Знаешь, некоторые знаменитые люди остаются хорошими.

– Ух ты, хотела бы я с Холли Рэндольф познакомиться.

Я смотрю на Карен, подняв брови; та застенчиво улыбается.

– Милая, давай-ка спускаться в бабушкин и дедушкин ресторан. Я знаю, что там огромная индюшка ждет, чтобы ее порезали на кусочки!

Мы просачиваемся в прихожую; Карен говорит мне:

– Знаешь, я тут стала читать эти голливудские #MeToo-истории. Безумные они какие-то, правда?

– Весь мир безумный. А что, ты им не веришь?

– Нет, верю. Просто я потрясена, вот и все.

– Ну, – говорю я, когда последние из нас выходят из квартиры, – вот такие вот потрясающие вещи происходят. Я бы тебе рассказала историй.

Карен смотрит на меня с недоумением. Я в глубокой задумчивости закрываю за нами дверь.

Я понимаю, что не могу держать сестру в неведении. Разумеется, она должна узнать прежде, чем узнают все остальные. И я велю себе не забыть найти на этих праздничных выходных время рассказать ей немного о том, что произошло десять лет назад в Лос-Анджелесе.

Глава 50

Я вижу заголовок, когда еду в метро – как обычно, одна.

На соседнем сиденье лежит сложенный экземпляр утреннего таблоида, я беру его, разворачиваю и вижу первую полосу: фотографии голливудской кинодивы на красном ковре и рядом – последнего обвиненного студийного начальника: голова опущена, руки в наручниках за спиной.

Но в сегодняшней вечной круговерти новостей то, что было расписано вчера вечером и напечатано этим утром, уже устарело. Ситуация с тех пор успела развиться.

Мой телефон светится: новое оповещение от “Нью-Йорк таймс”. Один взгляд на экран – и я узнаю, в чем дело: “Холли Рэндольф и еще девять человек обвиняют миллиардера Хьюго Норта в сексуализированном насилии”.

Еще девять человек. Я знаю, что, если кликну на эту статью, написанную неким Томом Галлагером, то история Холли Рэндольф будет первой. Потому что она, разумеется, гвоздь программы. А где-то, прокрутив текст, я найду и свое имя. И обнаружу краткое изложение того, что я рассказала Тому за три наших разговора. Все эти тяжкие месяцы моей жизни, последующие годы сомнений, сжатые в несколько абзацев, которые прочтут чужие люди.

Мне хочется узнать, кто эти другие восемь женщин, прочесть их истории. Но сейчас торопиться мне некуда.

В отличие от других заголовков, которые в последние несколько месяцев шли один за другим, и я жадно кликала, чтобы прочесть очередную позорную повесть, этот может подождать.

Проверяю почту. Если статья в “Таймс” только что вышла, то никто из моих друзей, знакомых, коллег, людей, утверждавших, что знали меня в далеком прошлом, сразу мне писать не будет. Нужно время, чтобы статья проросла, просочилась.

Но одно знакомое имя я папке “Входящие” вижу.

Когда я открываю письмо Тома, мои губы складываются в легкую улыбку.

Привет, Сара!

Ну что же, она вышла. Если Вы еще не видели, то вот ссылка.

Надеюсь, у Вас все это не оставило тяжелого чувства, но вдруг Вам нужны слова поддержки: это большой вклад. Не могу выразить, как я признателен Вам за то, что Вы поделились своей историей и своим опытом, и я знаю, что очень многие другие тоже будут признательны. Так что Вы можете гордиться. Вы сделали огромное, важное дело.

Кстати, хочу попросить прощения за отступление от протокола. Не получится ли у Вас оказаться в субботу утром в мидтауне? Кое-кто очень хочет лично с вами встретиться; приглашаю Вас от его имени. Вы этого кое-кого тоже, наверное, были бы не прочь повидать.

И через неделю я войду в относительную тишину изысканной, но не кичащейся этим брассери, окруженной городским шумом. Поищу среди озабоченных посетителей Тома Галлагера и другого человека, неприметно сидящего за столиком в углу, спиной к окружающему миру. Двинется стул, блеснут рыжие волосы, и это окажется она: Холли Рэндольф, сверкающая своей знакомой улыбкой – как будто всех этих прошедших лет и не было. Как будто нечего прощать, не за что себя винить – есть только будущее впереди, еще не написанное.

Возможно, вот она, судьбоносная встреча, а возможно, она уже состоялась. Когда я недавно оказалась у того дома в Верхнем Ист-Сайде и, поднявшись на крыльцо, позвонила в звонок. Минутное ожидание – и дверь открылась. И за ней была Сильвия: волосы еще побелели, несколько новых морщинок вокруг глаз. Но осанка по-прежнему уверенная, голос спокойный.

Понимающий взгляд, превратившийся в улыбку.

– Сара, – сказала она. – Ну наконец-то.

И широко раскинула руки для объятия.

Перед этим я погуглила ее дочь, Рейчел, которой сейчас двадцать шесть; она работает заместительницей редактора в издательстве. Все мы как-то продвигаемся вперед. А годы у нас позади только-только показываются из своего укрытия. Сильвия о многом, наверное, даже не подозревала, и я решила ей об этом сказать. Но это все в прошлом.

Значение имеет вот этот вот момент. Я сижу в трясущемся вагоне метро и безмятежно гляжу на заголовок у себя телефоне. Дело сделано.

Не мне одной теперь жить с этой историей. Я ее передала – тебе, Том Галлагер. И каждому, кто с ней соприкоснется, кто раскроет на этой статье газету или кликнет по ссылке в поисках похабных подробностей. Это теперь не только мое бремя.

Я выключаю телефон, убираю его, чтобы не мешал думать. Во мне что-то теплится – какая-то тихая удовлетворенность.

Я не гналась за славой. Никогда не гналась. Я хотела, чтобы меня увидели, услышали, запомнили. Нам в жизни, в общем, другого и не надо.

Интересно, где в этот вот момент находится Холли, отстающая от меня в Лос-Анджелесе на три часа? В своем просторном доме в Малибу, глядит на Тихий океан – и получает сообщение от своего пресс-агента; или видит краем глаза то же самое оповещение в своем телефоне; или, может, читает похожее письмо от Тома Галлагера из “Нью-Йорк таймс”.

Как она отреагирует – ведь у нее совсем другой взгляд на эту историю, совсем другая жизнь?