Текст книги "Соучастники"

Автор книги: Уинни Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Интересно, сколько деревьев должно упасть неуслышанными, прежде чем мы поймем, что валится весь лес.

Я чувствую себя опустошенной усилием, с которым рассказывала эту часть истории. Подобно своей двадцативосьмилетней ипостаси тем ужасным вечером в Лос-Анджелесе, я хочу одного – пойти домой и забраться в постель.

Но Том Галлагер мягко понуждает меня продолжить.

– Поверьте, я провел достаточно таких разговоров и знаю… Никогда не стоит заканчивать на этой ноте, прямо на моменте травмы. Иначе по дороге домой вы совсем расклеитесь, и я, возможно, тоже.

Это кажется досадной попыткой проявить учтивость, но смысл в его словах есть.

– С вами произошло нечто ужасное, – продолжает он, взвешивая и обдумывая каждое слово. – Никто не должен ничего такого испытывать. Но вы как-то с этим справились. Расскажите, что было потом.

Дело ты свое знаешь, Том Галлагер, безмолвно признаю я.

Я закрываю глаза и переношусь через ту ночь.

Ложилась я в слезах. Утром проснулась с опухшими глазами и кашей в голове. И, хотя мой мир разваливался, солнце все равно светило. Как всегда – каждый день в Лос-Анджелесе.

Особая солнечная амнезия, на которой этот город специализируется.

Сначала было блаженное неведение только что проснувшегося человека. Мой мозг отмечал лишь яркий солнечный свет, больше ничего.

Потом я вспомнила: вечеринка, руки Хьюго на мне, ужас.

Отвращение к себе.

Головой нужно было думать.

Проплакав еще несколько часов, я отправила Холли сообщение.

Ты вчера нормально добралась?

Она ответила через сорок минут. Ага, отлично повеселилась! Меня Клайв довез.

Я вздохнула с облегчением. И с завистью – но это чувство я отогнала.

В конце концов, я не стала рассказывать Холли о том, что произошло накануне. Это было слишком унизительно: я, и. о. продюсера, подверглась такому подлому, животному нападению со стороны Хьюго. За какие-то пятнадцать минут оказалась втоптана в грязь, а вечеринка шла себе, и никто ни о чем не подозревал.

Поэтому я молчала. Строчила письма, пользуясь работой, чтобы преградить путь воспоминаниям о том, как Хьюго прижимается ко мне, как его пальцы сжимают мою кожу. Меня приводила в ужас одна мысль о сообщении или письме от него. К счастью, его имя на моем “блэкберри” не высвечивалось.

Но в первой половине дня позвонила Сильвия.

В оцепенении я ответила на ее обычный набор вопросов. Я и боялась, и надеялась, что она заметит легкую перемену в моем голосе, прервется и спросит: “С тобой ничего не случилось?”

Но прозвучало ее обычное: “Как там дела? По графику идем?”

– Какое у Зандера настроение? – спросила она. Как всегда, наш режиссер был у нее на первом месте.

– Да ничего, наверное. – Зандер меня в эту минуту мало волновал, но я сказала что-то неопределенное. – Кажется, хорошо провел время вчера на вечеринке.

– Ах да, вечеринка у Хьюго! И что это было?

В горле у меня набух ком, затошнило.

– Это, м-м… Была вечеринка у Хьюго. Только в доме побольше и с бассейном.

Сильвия хмыкнула.

– Главное, чтобы съемочная группа была довольна.

Сердце у меня зачастило, но я больше ничего не сказала. Молчание казалось наилучшим утешением.

– Простите, мне пора.

Говорю это Тому Галлагеру отрывисто, с категоричностью.

Вот чего я все это время хотела избежать.

Вот почему я, повинуясь инстинкту, молчала все эти годы. Я знала, что угрызения совести так или иначе меня парализуют.

– Вот так сразу? Вы закончили?

– Правило согласия, – киваю я с мрачной улыбкой. – Больше сегодня ничего не будет.

Вид у него разочарованный, словно он хочет большего.

Я вдруг воображаю себя насквозь мокрой тряпкой, которую этот мажористый журналист медленно отжимает, – скручивает меня все туже и туже, чтобы выжать все до последней капли.

– Послушайте, спасибо за чай, – кое-как выговариваю я тихим, чуть слышным голосом. – Но у меня завтра рано утром занятие.

В голове у меня сгущается тревога – как будто собираются грозовые тучи. Сваливай отсюда.

Я подаюсь вперед и нажимаю “СТОП” на его диктофоне. Красный огонек быстро гаснет.

Я думала, что, может быть, отведу этим вечером душу, но вместо этого напряжение сгустилось в нечто более темное, нечто более тягостное.

Потому что если бы я вернулась к тому, что успела сказать, то поняла бы, что не хватает нескольких кадров. Того, что я так кстати вырезала.

Видите ли, Том Галлагер, я вам еще много чего не рассказала.

Расшифровка разговора (фрагмент):

Встреча с Анонимным источником 1, “Траттория Сэла”,

вторник, 7 ноября, 14.11

аи 1: Да, было. Я тогда никому не сказала, потому что… Это бы мне слишком дорого стоило.

тг: Чего бы вам это стоило?

аи 1: Всего. Карьеры. Как люди тебя воспринимают. Захотят ли снова с тобой работать. Ты из тех, кто рыпаться будет – или нормальная девчонка? (Пауза.) С одной стороны, нужно прикидываться “клевой”, – но плохо, если будут думать, что ты легко идешь в койку. Или что ты станешь обвинять коллегу. Это как быть между двух огней. Выматывает. (Пауза.) Так что я решила, что легче всего будет заткнуться, помалкивать и делать вид, что ничего не было. В этом ведь тоже сила какая-то есть, правда?

Глава 38

Возвращаясь домой с Манхэттена, я, уставшая, выбираюсь из метро на Метрополитен-авеню; в нос ударяет смог, под землей уносится содрогающийся поезд. Темно, и, выйдя на улицу, я слышу, как пикает телефон.

Я смотрю на телефон с удивлением. Мне почти никто не звонит – особенно по вторникам в одиннадцать вечера.

Два пропущенных звонка. На автоответчике ничего, хотя звонивший должен был услышать записанное мной обращение.

Номер скрыт.

Интересно, совпадение ли это.

На улице ни души. Только осенний вечер и пар от моего дыхания в холодном воздухе.

Утром, в половине десятого я каким-то образом оказываюсь перед своей группой и потчую ее трехактной структурой сценария.

Хоть я и забралась в постель в полночь, совершенно обессилевшая после разговора, по пробуждении у меня открылось второе дыхание. Возможно, я наслаждаюсь тем, что демонстрирую свои познания в чем-то, не связанном с Хьюго Нортом. В обстановке, где я, в виде исключения, главная.

– Кто скажет, что происходит в третьем акте? – спрашиваю я студентов.

В ответ они таращат на меня затуманенные глаза. Я хочу крикнуть им: “Да вы знаете, как вам повезло, что вы можете каждый день этим заниматься?” Вот увязнут они через три года в офисной работе, будут лебезить перед каким-нибудь много о себе понимающим руководителем среднего звена просто ради ежемесячной зарплаты, тогда пожалеют, что не давали себе труда читать интересное, когда времени у них на это было сколько угодно.

– Ну же, – говорю я. – Это ведь азы. Классическая трехактная структура. Первый акт – завязка. Второй акт – конфронтация. А третий акт…?

– Какой-то большой бой? – предполагает Эвери.

– Эпический финал! – выкрикивает Дэнни.

– Да! – Я указываю на него пальцем, киваю. – Последняя битва. Рокки выходит против Аполло Крида. Битва при Хельмовой Пади.

Судорожно пытаюсь придумать пример, в котором было бы поменьше насилия.

– Дороти с друзьями сражаются со Злой ведьмой.

М-да, все равно без смерти не обошлось.

– Дамбо понимает, что может летать без волшебного перышка, – добавляю я торжествующим тоном.

– Значит, если второй акт весь о том, как назревает конфликт, об усиливающейся конфронтации, то в третьем акте все доходит до предела. Как называется эта вершина сюжетной структуры?

Я стукаю по спроецированной на экран диаграмме: неподписанная сюжетная линия тянется к высшей точке.

– Кульминация? – подает голос Клавдия.

В аудитории раздается смешок-другой – ясное дело, из-за эротического оттенка этого слова, но я не обращаю на них внимания.

Клавдия поникает.

– Точно, кульминация. Когда все решается раз и навсегда. Развязка конфликта.

– Как когда Кинг-Конг падает с Эмпайр-стейт-билдинг? – спрашивает кто-то.

– Тоже хороший пример, – киваю я. – Во многих фильмах именно тогда герой или положительный персонаж наконец побеждает.

– Но всегда ли они побеждают? – Дэнни, желая поумничать, смотрит на меня, подняв проколотую бровь.

Я смотрю на него, прищурившись.

– В кино – как правило, да.

А вот в жизни, хочу я добавить, не так уж и часто.

Днем, в 15.21, я с удивлением слышу робкий стук в мою дверь в присутственное время. В пятницу? Открываю дверь – там Клавдия: распахнутые глаза, смущенное лицо. Мне приятно ее видеть. Мне всегда хотелось узнать, что скрывается за этим занавесом темных волос, за этими настороженными глазами.

– Привет, Клавдия! – радуюсь я. – Заходи.

Она входит, пошаркивая, усаживается на пластиковый стул и нервно поглядывает в открытый дверной проем.

Заметив, что ей не по себе, я закрываю дверь кабинета.

– Как дела? – спрашиваю я.

Клавдия вымученно улыбается. Интересно, бывают ли в ее двадцатилетней жизни моменты, когда она чувствует себя уверенно, глядит на мир гордо, а не испуганно бегающими глазами, не так, как она сейчас разглядывает мой стол, на котором разложены книги и сценарии?

– Ты хотела… поговорить о чем-то конкретном?

Я замечаю, что ногти у нее обкусаны до мяса, зазубрены, как истерзанные скорлупки. На миг я впадаю в панику, подумав, что она пришла поговорить не об учебе, а о чем-то другом – о каком-нибудь парне, который повалил ее на постель на вечеринке, о каком-нибудь дяде, чей приход в гости вызывает ужас. Велю себе молчать, дать ей выговориться.

Пытаюсь передать ей телепатически: Пожалуйста, скажи что-нибудь.

Наконец она открывает рот.

– Я… я хотела спросить, можем ли мы немного поговорить о моем сценарии?

Беззвучный прилив облегчения. Я проклинаю себя за то, что поспешила сделать такие нездоровые выводы.

Выуживаю ее сценарий из кучи в ящике стола и сразу вспоминаю, о чем он. Две сестры, американки доминиканского происхождения, на пороге отрочества проникаются чувствами к светловолосому подростку, поселившемуся по соседству.

При другом подходе мог бы получиться нервный остросюжетный фильм или подростковая дешевка. А так это неожиданно пронзительное изображение девичества и белых ворон, разрыва между детьми и родителями-иммигрантами.

– Мне кажется, отлично, – честно говорю я. – Очень точно показано, каково это… быть девочкой этого возраста.

– Правда? – Ее лицо сияет, и какое же это счастье – видеть, что она хоть на вот столечко выглянула из своего панциря.

Я не спрашиваю, основано ли все это на чем-то, что произошло с ней на самом деле, потому что в каком-то смысле это неважно. И не упоминаю о том, что в реальных условиях получить под такой сценарий деньги было бы трудно. Я просто говорю о самом сценарии, о волнующих отношениях между сестрами, о том, как можно усилить конфликт с родителями.

Клавдия воодушевлена, смотрит на меня с ликованием и благодарностью. Может быть, это для нее первый такой разговор тет-а-тет. Не о поправках, не о том, чего избегать. А просто о том, что она создала.

Я называю нескольких режиссеров, которые могут быть ей интересны: Кэтрин Хардвик, Селин Сьямма, Аличе Рорвахер. Впервые за долгое время я наслаждаюсь разговором с синефилом, пусть и вдвое моложе меня.

Это ведь такое счастье: посмотреть – впервые – “Небо над Берлином” и “Забойщика овец”. Я завидую Клавдии, у которой впереди еще столько несмотренных чудес. Хорошо быть такой юной, так легко восторгаться, быть такой слепой.

После ухода Клавдии я проверяю почту: отчасти надеюсь увидеть что-нибудь от Тома Галлагера, но там ничего нет, и я все-таки испытываю облегчение. Перескакиваю на страничку “Лос-Анджелес таймс” и задерживаюсь на интервью со всеми обожаемым седовласым актером.

“Мы – безвинные жертвы сумасбродных обвинений, – гласит вынесенная цитата. – Мир обезумел”.

Я качаю головой и выключаю компьютер.

Проходя через учебную часть, я останавливаюсь и прощаюсь с нашими администраторами.

– Иди домой и как следует отдохни на выходных, – говорит Марни, наш менеджер. – У тебя усталый вид.

Да уж не без того.

– Ты тоже, – говорю я. – Хороших выходных. Ого, хорошее шампанское! – Это я добавляю, заглядевшись на бутылку “Моэта”, стоящую у нее на столе. Большущая, блестящая, она кажется неуместной между картотечным шкафом и переполненными лотками для бумаг, поставленными друг на друга. – В пять часов хлопнешь пробкой?

– Ох, чуть не забыла! – всполошившись, Марни встает. – Это тебе. Днем прибыла. Шикарный поклонник, а?

Я замираю на месте, онемев от страха. И смотрю на нестандартную бутылку с капсулой из золотой фольги, туго охватившей матово-черное горлышко. Мне довелось знать одного-единственного человека, который может взять и прислать бутылку “Моэта”.

К “Моэту” прилагается карточка. Плотная кремовая бумага, а на ней шрифтом Times New Roman напечатано короткое послание:

Дорогая Сара!

Я подумал, что тебя это может порадовать – как напоминание о наших приятных встречах и кинематографических успехах. Надеюсь, скоро пообщаемся. Х. Н.

Вся моя сила воли без остатка уходит на то, чтобы не схватить бутылку и не разбить ее о белую шлакоблочную стену нашей учебной части.

Но затем я понимаю, что сто лет не смаковала холодного, освежающего “Моэта”. Жалко было бы погубить отличнейшую бутылку отменного шампанского.

Поэтому я тащу бутылку домой в нашедшемся пластиковом пакете. Тяжелый, полный сосуд оттягивает дешевый синий пластик, кренит меня набок.

В Уильямсберге, дома, я убираю ее под раковину, к пульверизаторам с жидкостью для мытья окон и дезинфицирующим средством. Карточку засовываю под донышко бутылки. С глаз долой – из сердца вон, говорю я себе.

Но думать я могу только о том, что Хьюго Норт знает, как меня найти. Ему от меня что-то нужно. И он ненавидит, когда ему отказывают.

Наутро в субботу я просыпаюсь с благодарностью за свет октябрьского солнца на моей постели, под шум улицы прямо у меня под окном. Весь вечер накануне меня беспокоила бутылка “Моэта” под раковиной. Я прогнала искушение откупорить ее и выпить целиком – просто ради краткого забвения, которое это могло принести. Переждала вечер в состоянии полуиспуга и уснула тревожным сном.

Проснувшись, я хочу, чтобы можно было избежать неотвратимого: погружения в телефон, просматривания приложений и заголовков. Но устоять я не могу. Меня с неизбежностью тянет к последним новостям от “Голливуд репортер”. И там – бац, как я наполовину боялась, наполовину воображала, – я вижу ее имя.

Холли Рэндольф о своей #MeToo-истории.

Я сажусь прямо; в субботу, с утра пораньше, у меня крутит живот от прихода адреналина и тошноты.

Смотрю другие сообщения, но больше никто со мной связаться не пытался. Можно вздохнуть спокойно.

Жму ссылку на статью и пробегаю ее глазами один раз, потом – второй, помедленнее.

В интервью по поводу фильма “Ливень в Техасе”, скоро выходящего на экран, Холли Рэндольф загадочно высказалась о набирающем обороты движении #MeToo. На вопрос о том, подвергалась ли она когда-нибудь во время работы сексуальным домогательствам или приставаниям в любой форме, в видеоинтервью для “Индивайр” она ответила: “Сейчас я не буду вдаваться ни в какие подробности. В данный момент я нахожусь здесь, чтобы поговорить о своем новом фильме”.

Умница, думаю я.

Холли, неизменно профессиональная, всегда сосредоточенная на работе.

Даже под напором Рэндольф осталась тверда.

“Когда я буду готова, я, возможно решу обнародовать свою историю – в свое время. Пока же я хочу сказать следующее: да, конечно, мне приходилось с этим сталкиваться. Я думаю, что каждой молодой актрисе в Голливуде приходилось. Это – особенность киноиндустрии”.

Это повторяется на моем мониторе вынесенной цитатой, буквы выделены полужирным шрифтом и обрамлены для усиления эффекта: “Это – особенность киноиндустрии”.

“Я бы хотела еще на некоторое время оставить это моим частным делом. Так что прошу с этим считаться”.

Рэндольф не стала говорить, имеет ли кто-нибудь из мужчин, обвиняющихся сейчас в сексуальных домогательствах, отношение к тому, что произошло с ней.

На этой неделе сценарист и режиссер Зандер Шульц выступил с заявлением, в котором утверждается, что он никогда не наблюдал никакого сексуального насилия на съемочных площадках своих фильмов. Рэндольф снималась у Шульца в “Яростной” – фильме, который, как принято считать, сделал ее актрисой первого ряда.

В киноиндустрии делается все больше предположений о том, кто из виновных остается неназванным; репутация множества звезд и руководителей уже запятнана.

Значит, Холли заговорила об этом, но всей истории не рассказала. Интересно, что ее останавливает. Угроза судом? Подписка о неразглашении, которую ее заставили дать после того, как я потеряла с ней связь? Присланная таинственная бутылка “Моэта”, подразумевающая угрозу?

А может быть, она ждет, чтобы кто-нибудь еще высказался, чтобы нашелся еще хоть один человек, способный подтвердить правду, которую она скрывает?

И я понимаю, что даже теперь не очень-то знаю всего, что случилось с Холли в те несколько месяцев, что мы были друзьями и коллегами там, в залитом солнцем Лос-Анджелесе, десять лет назад.

Поэтому я, подобно всему остальному человечеству, покорно дожидаюсь, когда с ее губ слетит следующая реплика.

Когда будете готовы, Холли Рэндольф.

В воскресенье я, как примерная дочь, отправляюсь во Флашинг. Димсамы в ресторане, кругом, куда ни глянь – рыдающие младенцы и суматошные разновозрастные семьи, объедающиеся за круглыми столами. Их жизнь продолжится, не потревоженная заявлениями для прессы от знаменитостей, с которыми они никогда не встретятся.

Потом мы с родителями отбываем к ним на квартиру, где опять пьем чай и смотрим новые видео от Карен: ее дети выступают с фортепьянным концертом. Я опять уверяю родителей, что их тридцатидевятилетняя одинокая дочь в полном порядке, что им не нужно обо мне беспокоиться и нет, не нужно пытаться свести меня с сыном отцовского однокашника, который недавно разъехался со своей подружкой-блондинкой со Среднего Запада.

– У меня все отлично. Правда, – говорю я им на своем нескладном кантонском.

Думать я могу только об этой нестандартной бутылке шампанского, спрятанной под раковиной, как бомба с часовым механизмом, невидимой.

Когда я выхожу из их дома, небо темнеет, облако скрывает октябрьское солнце. Сразу к метро я не иду – решаю заглянуть в библиотеку Куинса, ноги сами ведут меня некогда привычной дорогой туда, где она высится над оживленной развилкой; мимо, как всегда, толпой валит народ.

Я жду приступа ностальгии, когда вхожу в стеклянные двери, но внутри все обновлено. В диковинку видеть ярко-белые стены, высокотехнологичные сенсорные экраны, заменившие бесхитростные карточные каталоги моей юности.

А вот демографические показатели не изменились: читальный зал по-прежнему заполнен китайцами всех возрастов, стариками, детьми, одинокими подростками с рюкзаками. Все читают или печатают, как-то по отдельности изо всех сил стараясь соответствовать стереотипу прилежного, усердного китайца.

Все эти поколения, целеустремленно занимающиеся вокруг меня в тишине, действуют на меня как-то ободряюще.

На нижнем этаже я обнаруживаю несколько полок, заполненных подержанными материалами, продающимися по цене от доллара до трех. Книги, DVD, CD, в которых библиотека больше не нуждается. Меня всегда тянет к таким полкам – мало ли на какие списанные сокровища наткнешься. Перебираю коробочки с DVD, мысленно пробегая мимо сиквелов боевиков, инфантильных шаблонных комедий и мелодрам, которые мне до лампочки.

И там – на средней полке, между римейком фильма ужасов и вторым сезоном всеми любимого ситкома из девяностых, – я замечаю знакомое название: “Яростная”.

Здесь? На нижнем этаже библиотеки Куинса?

Говорю себе, что это просто совпадение: “Яростная” была популярным фильмом. В библиотеке, наверное, было несколько экземпляров, вот один и решили продать.

Этот минималистичный шрифт и палитру я где угодно узнаю. Переворачиваю коробочку с DVD: крупный план лица Холли в три четверти, в глазах – намек на страх, уравновешенный проблеском героической решимости.

Это совпадение действует мне на нервы. Удивление, омраченное тошнотой, всегда сопровождающей воспоминания об этом фильме.

Но и отчетливая гордость тоже.

Я переворачиваю коробочку, просматриваю титры на задней стороне. А там, если как следует прищуриться, можно увидеть мое имя, втиснутое между всеми прочими. Ассистент продюсера: Сара Лай.

Это мое имя! Хочу я крикнуть ближайшему ко мне человеку. Глядите, это я! Я сделала этот фильм!

Я едва не указываю на это библиотекарше, когда даю ей два доллара за DVD. Но мне не хочется привлекать внимания к иронии всей этой ситуации. Она спросит, продолжаю ли я делать фильмы, и на ее лицо набежит разочарование, когда я скажу, что нет, больше не делаю. Поэтому я запихиваю подержанный DVD в сумку и выхожу из библиотеки Куинса, оставляя позади этот светлый интерьер, это пространство, одновременно привычное и новое, где вполголоса переговариваются тихие люди, надеющиеся на будущее.

Я – всего лишь еще одно лицо в море черноволосых индивидов: шагаю по тротуару, ныряю в подземку и сажусь в поезд.

Дома я вставляю серебристый диск в DVD-проигрыватель. На нем есть царапины – на любом библиотечном DVD они будут, – но после нескольких пробуксовок на телеэкране загорается меню.

Казалось бы, я, как ассистент продюсера, должна быть неплохо знакома с DVD с “Яростной”. Но прокатные сроки так сдвигались, что DVD вышел спустя порядочное время после того, как мы сняли фильм – почти через два года после той осени в Лос-Анджелесе. Ну а к тому моменту… фильм меня уже не очень-то занимал: мои к нему чувства исказились до неузнаваемости.

Я помню, что мне прислали несколько этих DVD, но радости они мне доставляли мало. Один я подарила родителям, по одному брату с сестрой, остальные же пылились где-то среди моих вещей – как были, в целлофане.

Все эти годы меня не особенно тянуло смотреть этот фильм, хоть он и утверждался все прочнее в культовом статусе как образцовый инди-триллер, хоть мое имя и впихнули в титры.

Теперь, десятилетие спустя, я сижу на диване, уставившись на DVD-меню на экране. Фоновая музыка – напряженная, но сдержанная: неспешный гитарный перебор, достигающий зловещего крещендо и повторяющийся сначала – по кругу. Снова и снова слышать ее – нервирует, и в какой-то момент я выключаю звук, раздумываю, что бы выбрать.

В самой мысли об этом фильме есть что-то больное, какой-то яд, опоганивший все мои ассоциации с ним. Я вдоволь наплавалась в этом токсичном озере за последнее время – с тех пор как начала говорить с Томом.

Поэтому я пренебрегаю пунктом “Просмотр фильма” и выбираю “Дополнительные материалы”. Вырезанных сцен нет, но я смотрю первый трейлер фильма. Придурковатый мужской голос вводит нас в курс дела: “Она потеряла любимого человека – но не знала, какой он хранит секрет… И с кем он борется”.

Меня передергивает. Так, это определенно устарело.

Что еще померкнет при пересмотре десять лет спустя?

Я замечаю, что в дополнительные материалы на DVD вошли пробы Холли на роль. Изображение зернистое, качество звука чудовищное. Но видеть двадцатитрехлетнюю Холли, еще не достигшую суперзвездных высот, с которых она теперь оглядывает мир, – страшно увлекательно. Волосы у нее темно-русые, а макияж совсем не хорош по сравнению с тем, что мы привыкли видеть сегодня. И все-таки это, несомненно, Холли Рэндольф – лицо, как всегда, выразительно, реплики, талант так же отчетливы тогда, как и сейчас.

Это, получается, кадры, которые Брайан, помощник Вэл, снял в помещении для проб тем летним днем, где Зандер с Хьюго осыпали приветствиями процессию актрис, а я молча наблюдала, держась в тени.

Мне делается не по себе, когда я смотрю те же самые пробы с другого ракурса, более официального. Камера наезжает и дает Холли почтительным крупным планом – так, как в дальнейшем будут делать бесчисленные другие камеры.

Подумать только – я была прямо там, за кадром. Мое присутствие в том самом помещении осталось совершенно незамеченным всеми, кто с тех пор смотрел эти дополнительные материалы. Кто никогда не узнает, что некто по имени Сара Лай была там, на том самом чтении из сценария, которое сделало Холли Рэндольф знаменитой.

Я вникаю в меню; моим любопытством движет темный, необъяснимый порыв.

И тут, на втором экране дополнительных материалов, я вижу нечто под названием “Выковано при белом накале: создание «Яростной»”.

Я как-то сумела забыть о существовании этого раздела, хотя сама же наняла пресс-службу для его подготовки. После всего случившегося я бы не вынесла очередных пиар-прикрас, свидетельствующих о замечательном таланте Зандера, о том, как члены нашей удивительной группы бесконечно нахваливают друг дружку за кулисами съемок.

Тьфу.

Но на этот раз я нажимаю “Просмотр”.

DVD, жужжа, несется к тому, что я выбрала, из темноты выступает изображение.

Разумеется, Холли.

На крупном плане, обращаясь к тряской ручной камере, Холли слегка улыбается.

– Привет, я Холли Рэндольф, и это первый день съемок “Яростной”. И я очень рада играть роль Кэти Филипс!

Потом – общий план: Зандер режиссирует, говорит что-то повелительное и серьезное. Другой кадр: Холли смеется с микрофонным оператором Карлосом, с Клайвом и Марисой. Несколько склеек: другие актеры панибратски общаются с членами съемочной группы – а потом, прямо передо мной на экране – Хьюго. Средний план: он скалится в камеру.

Меня прошибает дурнота: вот так вот с ним столкнуться – пленка накрепко запечатлела эти мгновения.

Его полнейшая уверенность в себе, огонек в глазах, когда он включал обаяние.

Я не хочу смотреть дальше, но смотрю.

Его британское произношение змеей наползает на меня.

– Я – Хьюго Норт. Я исполнительный продюсер этого потрясающего фильма, “Яростная”. Это первый день съемок. Пойдемте приглядимся.

Я, разумеется, помню этот дубль. Кадры, на которых мы с Хьюго разговариваем на камеру, улыбаясь, демонстрируем дух товарищества, так и не использовали. Удивительного тут мало.

Я нажимаю на пульте “паузу” и изучаю застывшее изображение; по экрану тянутся, подрагивая, две белые дорожки.

Позади Хьюго я узнаю студию, которую мы арендовали много месяцев. Смотрю на этот фон – и мгновенно переношусь в тот момент, в первый день производства.

А вглядевшись, я замечаю за несколько шагов позади Хьюго другую фигуру: молодую женщину, ее длинные черные волосы едва попадают в кадр.

Содрогнувшись от узнавания, я понимаю, что это я.

Призраком на заднем плане этого видео, как нечто из японского фильма ужасов.

Я там, практически скрытая в этом самом кадре – не знающая, что вскоре случится со мной, со столь многими из нас.

Но я – единственный человек, которому могло прийти в голову искать эти следы. Больше никому и дела до этого нет.

Расшифровка разговора (фрагмент):

Входящий телефонный звонок, среда, 9 ноября, 16.23

лили уинтерс: Здравствуйте, это Том Галлагер?

том галлагер: М-м, да, это я. Кто говорит?

лу: Я Лили Уинтерс. Я занимаюсь коммуникациями, и некоторое время назад я работала с вашим дядей Полом на его сенаторских кампаниях.

тг: А, ясно. Здравствуйте, чем я… чем могу помочь? Мы с Полом сейчас не особенно поддерживаем связь.

лу: Да я не по этому поводу. Я сейчас звоню от пиар-отдела “Конквеста”.

тг: Пиар-отдела “Конквеста”?

лу: Именно так. Я занимаюсь всеми коммуникациями и медиа продюсера Хьюго Норта.

тг: Вот как. Откуда у вас мой телефон?

лу: Ну, вы журналист, я пиарщица. Невелика трудность.

тг: Что вам угодно, Лили?

лу:(Пауза.) Мы слышали, что… вы, кажется, работаете над статьей о Хьюго, о его приходе в киноиндустрию и, возможно, о его пути после этого. Верно?

тг: Я общаюсь со множеством людей в связи с разными историями, так что… еще нельзя сказать, из чего вырисуется пригодная к публикации статья, а из чего нет.

лу: Разумеется. Но нас немного беспокоит, что вы, кажется, общаетесь не с теми людьми. О том, что касается Хьюго.

тг: Что вы имеете в виду? “Не с теми”?

лу: Ну, Хьюго – очень успешный продюсер и бизнесмен. Как вы понимаете, всегда найдутся люди, которые захотят навредить человеку, который настолько на виду. Нам было бы ужасно неприятно думать, что “Таймс” будет заниматься каким-то очернительством.

тг: Очернительством? Нет, я ничего такого не пишу.

лу: Я в этом не сомневаюсь. И все-таки вам нужно быть осторожным и убедиться в том, что вы общаетесь только с достойными источниками.

тг: А… чем определяется, достойный источник или нет?

лу: Я думаю, мы все знаем, каким женщинам можно верить, а каким нельзя. Озлобленных людей в мире, вероятно, много. (Пауза.) Мы были бы рады поработать с вами над статьей. Если вы нам побольше о ней расскажете.

Глава 39

Две недели спустя Том Галлагер находится в моей квартире в Бруклине, на неблагополучной окраине Уильямсберга.

Я пригласила его к себе на последний наш разговор. Я говорю себе, что никаких скрытых мотивов тут нет – просто прибегнуть к помощи родных стен.

Я читала немало недавних разоблачений и знаю, что многие приглашали журналистов к себе домой и там излагали свои повести из прошлого. Некоторые звезды даже рассказывали свои истории репортерам в уединении гостиничного номера – черноватая ирония, которая меня почему-то забавляет.

Мой дом не производит большого впечатления – скромное жилье, которое я едва могу себе позволить на свою преподавательскую зарплату. Я уже довольно давно не впускала в свою квартиру мужчины какого бы то ни было возраста. Но, глядя этим утром по сторонам, я понимаю, что краснеть мне, в общем, особо не за что.

Квартира моя просто обставлена, к стенам скотчем прикреплены постеры – картины, виды, – как будто я еще студентка. С первого взгляда и не скажешь, что я когда-то работала в киноиндустрии. В прихожей – большой японский постер к “Кинг-Конгу против Годзиллы” (1962), но никаких фотографий меня на съемочной площадке или на красной ковровой дорожке, никаких памятных хлопушек-нумераторов и уж точно никаких “Оскаров” и “Золотых глобусов” на видном месте.

Но если Том приглядится, то увидит стопки студенческих сценариев, книги о сценарном деле и кинокритике, объем и разнообразие моего собрания DVD, громоздящихся на полу, на столах, на подоконнике.

DVD c “Яростной” я оставила на журнальном столике – макгаффин, так и бросающийся в глаза. Зоркий расследователь вроде Тома никак не пройдет мимо, не высказавшись на его счет.

Но, дожидаясь, пока заварится наш чай, глядя, как Том вежливо просматривает заглавия моих книг, работы, выбранные мной для стен, я нервничаю. Какое мне дело, что этот двадцатисемилетний человек подумает о моем выборе литературы?

Он просто журналист, пришел поработать. Извлечь из меня остаток истории.

А я – просто источник, освобождаюсь от прошлого. Все еще раздумываю, сколько ему рассказать.